Двадцать третья глава

— Ну и отвратительная погода, черт бы ее побрал. Представляешь — за весь месяц ни одного нормального дня. Привет.

Подполковник полиции Старовойтов Сергей Павлович, старший оперуполномоченный уголовного розыска, с шумом ввалился в квартиру своего друга Горюнова Виктора Игоревича, тоже подполковника и старшего опера.

Привет. — Хозяин усмехнулся. — Погода действительно мерзкая. Наверное, и старожилы такой не помнят. Давай зонтик на ручку привесим и проходи на кухню. Я пивка взял.

— А чо только пивка?

— По трезвому надо все обсудить.

— Чо тут обсуждать — валить его надо и все.

— Вот и поговорим. Проходи.

Старовойтов устроился на стуле, Горюнов разлил пиво по кружкам. Выпили немного.

— Слушай, Виктор, чего здесь рассуждать? Валить надо падлу, иначе сами спалимся. — Возмущенно продолжил Сергей.

— Не кипятись, Сережа, не кипятись. Что — придешь домой и застрелишь?

— Ну, почему сразу застрелишь и дома? — Возразил Старовойтов. — Надо обдумать — где, когда и как?

— Так, а я для чего тебя пригласил?

— Вот это правильно. Что предлагаешь, какие мысли?

Бывшие лейтенанты, а сейчас подполковники вновь наполнили кружки.

— Я уже кое-что начал, Серега, — Горюнов отхлебнул пива, — якобы невзначай встретил Светку. Объяснил ей, что надо заявление на падлу написать, предупредить органы о возможной опасности со стороны Устинова. Она поупиралась, но написала — вот на этом и сыграем.

— А чо упиралась то, ей-то какого хрена еще надо?

— Боится она, Сережа, боится. Боится, что за ложный донос сядет, а может и совесть мучает.

— А деньги от нас брать не боялась, совесть не мучила?

— Оставим это, — нахмурился Горюнов.

— А чо оставим, чо оставим? Деньги взяла, на незнакомца донесла, Петька из-за нее погиб… из-за суки этой. И она еще выколупываться будет? Надо ее еще разок трахнуть — пусть порадуется, тварь.

Старовойтов допил пиво со злостью, налил себе полную кружку.

— Ты совсем рехнулся, Сергей? Не трогай говно — вонять не будет. Или сесть хочешь, герой-любовник?

Горюнов уже давно и многократно пожалел, что связался с этими… Сергеем и Петром. По пьянке позабавились с девчонкой — пятнадцать лет мучаются. Петр погиб — толкнул его неосторожно Устинов, а он оступился и черепом о камень… Удалось посадить лоха за убийство. А сейчас что? Сережа этот… тупой амбициозный индюк… Виктор вздохнул тяжело, продолжил:

— Ты к этой Светке даже близко не подходи. Заяву она написала на Устинова — это нам на руку. Я выманю его к дому Светки, а ты пристрелишь лоха. За нападение на полицейского, то есть на меня.

— А чо это я пристрелить должен?

— Хорошо, — не стал спорить Виктор, — заманивай Устинова ты, обеспечивай ему орудие нападения, разработай версию о нашем и его неслучайном присутствии около дома Светки. А я пристрелю.

Горюнов понимал, что у Сергея мозгов на разработку операции не хватит. Тупой, а дослужился до подполковника. В милиции-полиции это не редкость.

— Ладно, сам прикончу. Давай еще по одной и я домой потопаю.

Старовойтов вышел из подъезда. Дождь все продолжал моросить и бросался в лицо, когда зонтик задирался вверх от порывов ветра. Резко и внезапно зонт наклонился вниз, удар по затылку и… темнота.

Сергей очнулся, голова, словно чугунная, трещала от боли, особенно ныл затылок. Он хотел было потрогать его, но не смог и не сразу сообразил, что связан. Оглядывался и приходил постепенно в сознание.

— Очухался, сволочь?

Старовойтов вздрогнул, сердце заколотилось сильнее — голос прозвучал внезапно из-за спины. Он не узнал его и пока не знал, кому обязан таким положением. Враги действительно были. Особенно, если учесть, что ума не хватало и подполковничьи погоны заработаны физическим выбиванием признания от задержанных. Не сбором и предъявлением фактов, а чаще всего банальными побоями. Были и такие, с кем ему очень и очень не хотелось бы встретиться в подобной ситуации. Он попытался освободиться и внезапно осознал всю тяжесть своего положения. Руки крепко связаны за спиной, а ноги согнуты и привязаны к плечам. И он голый, абсолютно голый лежит в позе рака.

— Кто ты, что тебе надо?

Его голос сорвался в испуганном крике.

— А что надо было тебе, ментяра, или понтяра? Как вас теперь правильно называть? — Устинов вышел из-за спины. — Что надо было тебе, сука, когда ты меня, безвинного, засадил на семь, а потом и на восемь лет? Что надо было тебе, мразь, когда ты с дружками насиловал девчонку, а посадил за это меня?

Старовойтов узнал Устинова и несколько успокоился. Он не принимал его всерьез и выбрал тактику наезда. Впрочем, выбирать ему не приходилось — не ударенная голова, а природная скудоумость не позволяла другого.

— Так, быстро развязывай и поехали. Я тебя, петушок, в этот раз на пожизненное отправлю, если не хочешь, чтобы пристрелил тебя здесь. Быстро развязывай, шевели граблями, падла.

Он окончательно пришел в себя, страх исчез, уступая место властной тупой, напыщенной важности и осознания незыблемости своего служебного положения.

Устинов откровенно расхохотался.

— Ты на себя со стороны посмотри, — все еще продолжая смеяться, говорил Владимир. — Лежишь голенький, готовый к порке и командуешь. Хоть ты меня и рассмешил, но снисхождений не будет, не надейся. — Уже серьезно закончил он.

— Быстро развязывай, я тебе сказал. Меня в детстве и то не пороли… Пороть он собрался… Быстро давай, шевелись, — командовал Старовойтов.

— Быстро, так быстро, как скажешь на этот раз, — уже угрюмо и зло заговорил Владимир. — Только пороть тебя не ремень будет — ишь, размечтался о детстве. Пороть тебя вот эта вот машинка будет. В шопиках продается… кто садо-мазо увлекается, бабам опять же удовольствие… и таким, как ты.

Устинов показал инструмент — цилиндр с электромоторчиком, внутри металлический шток, на конце которого упругий синтетический член.

— Ты чо это задумал, падла, чо задумал? Быстро развязывай, а то пристрелю, как собаку.

Старовойтов так и не понял пока опасности, продолжая в уверенности надеяться на свою неприкосновенность из-за полицейской должности. Вновь попытался освободиться и не смог. Постепенно самоуверенность вытеснялась осознанностью. Страх пришёл внезапно, ворвался бурей, когда синтетика прикоснулась к анусу. Он задергался, заюлил волосатой задницей и уже запричитал умоляюще:

— Ты чо это задумал то, чо? Отпусти меня, отпусти. Будем считать, что ничего не было, разбежимся по-хорошему. Отпусти.

— Отпустить? А ты меня отпустил? А ты думал — каково это на зоне сидеть за изнасилование, за твое изнасилование? Ты думал, когда насиловал девчонку, думал — каково ей? Вот и подумай, прочувствуй все сам, всей своей поганой шкурой, жопой своей прочувствуй.

Его голос отдавал ледяной хрипотцой, глаза сверкали яростью.

— Нельзя так, Володенька, нельзя. Виноват я, виноват. Давай, по закону все сделаем, я признание напишу чистосердечное. Отпусти меня, отпусти…

Устинов заклеил его рот широким скотчем.

— Если бы ты чистосердечно признался и действительно раскаялся — я бы тебя отпустил. Но, такому, как ты, верить нельзя. Ты же убьешь сразу, со злорадством убьешь. Потому, как нету у тебя ни совести, ни чести, ни ума. И бред твой слушать я не хочу.

Устинов включил инструмент, видя и слыша, как замычал дико и задергался Старовойтов. Бросил напоследок:

— Лежи, сука, получай заслуженное удовольствие. Я ухожу, утром вернусь. За ночь, надеюсь, до смерти напорешься, подумаешь о многом.

На следующий день Устинов не стал закапывать или топить труп. Выбросил так, что бы не сразу, но достаточно быстро нашли. Одежду и целлофан, на котором все происходило — сжег. Табельное оружие и секс-интрумент разобрал на части и утопил в разных местах. Следов не осталось никаких. А Горюнова просто зарезал следующим вечером в собственном подъезде, пока еще не нашли первый труп и он не стал опасаться.

Судье, который его незаконно осудил первый и второй раз, которого явно "подмазали", который вынес приговор без достаточных доказательств — отправил письмо. Обыкновенное простое письмо по почте: "Ожидание смерти — хуже самой смерти. Жди, падла." Что с судьей делать, Устинов еще конкретно не решил. Он добился справедливости, своей справедливости. И не пошел бы на это, если бы правоохранительные органы были права охранительными. Отсидев семь лет ни за что, он обратился в полицию. Но вместо справедливости получил еще восемь лет тюрьмы. Теперь не верил уже никому.

Загрузка...