За голубым трепангом*

Дальневосточная быль

Начался весенний лов трепангов[3]. Трепанголовные суда собрались на базу, близ Русского острова.

Это были крупные парусные кунгасы с азиатскими веслами – «юлами», которыми не гребут, а мерно вращают, как рыба хвостом.

Два сезона в году трепанголовы выезжают на подводную охоту: весной и осенью. С половины апреля начинается весенний лов и длится два месяца. Осенний лов трепанголовы открывают в сентябре и нередко заканчивают в декабре. Лишь суровые холода и штормы разгоняют разохотившихся ловцов.

Вожак кунгаса – главный ловец-водолаз – не боится холода: чем холодней, тем легче ловить. Капризный, чуткий морской червь не терпит тепла, его стихия-прохлада. И когда вода по побережью нагревается до 14 градусов, трепанг медленно передвигается вглубь, подтягивая мягкое тельце на брюшных бугорках – ножках. Водолазу трудно проникнуть за ним в большие глубины.

С наступлением холодов трепанг возвращается ближе к берегам, и ловец легко собирает на глубине 25–30 метров малоподвижных, жирных червей. Даже в декабре водолаз не боится холода. Он часами бродит под ледяной водой в поисках трепангов. Под водолазным непроницаемым нарядом на нем теплая шерстяная одежда. Холодно – над водой, на открытом кунгасе, когда целыми днями с горных берегов дует беспрерывный леденящий норд. Зябнет команда, часами настороженно выжидающая вожака на ловецких постах.

* * *

В конце апреля кунгасы были в полном снаряжении: на палубах змеились гибкие резиновые шланги, по которым подается воздух в шлем водолаза; на баке высились пирамиды кадушек для трепанга; в центре каждого кунгаса четко выделялся затейливый воздушный нагнетательный насос с торчащими боковыми ручками.

Каждый день, лишь занималась заря на востоке, кунгасы, как хищные птицы, разлетались на парусах в разные стороны по трепанговым «гнездам».

С 1923 года в заливе Петра Великого, в целях сохранения драгоценного червя от хищнического истребления, советскими властями введено «трехполье». Ловцы должны собирать «жатву» морского червя на подводном «поле» поочередно, меняя один из трех участков.

В то время, как на одном, среднем «поле» десятки водолазов спускаются за добычей, два других «отдыхают».

Первое «поле» тянется от полуострова Поворотного до мыса Маньчжура. Второе (на котором был разрешен лов в этом году) простирается от мыса Маньчжура до мыса Стенина. На этом поле – ряд островов, вместе со старой морской крепостью Владивостока – «Русским островом». Третье обширное «поле» захватывает все советское побережье от мыса Стенина до реки Тюмен-Ула, подступая к границе иностранных владений.

Трепанг, который лишь с трехлетнего возраста начинает обзаводиться потомством, привольно плодится на неприкосновенных подводных «полях».


Карта ловли трепангов (от м. Поворотного до корейской границы)


На всех ловецких судах команды состояли из желтолицых людей – китайцев и корейцев, пришедших на открытую законную ловлю на маленьких шампунках, с которых они охотились хищнической острогой и запрещенной драгой[4].

Белые куцые кофты корейцев и синие длинные халаты китайцев мелькали и на берегу – на базе, возле дощатых площадок, обсыпанных черными трепангами, и у кипящих котлов с морскими червями.

Только на красивом легком кунгасе № 13 главная роль вожака-водолаза досталась старому русскому трепанголову Федору Выдрину.

Водолаз сам подобрал команду на кунгасе. Сигнальщиком для связи с судном во время подводной работы он пригласил молодого, но бывалого моряка, рыжего парня Семена Ершова, известного во всех дальневосточных портовых тавернах под кличкой «Семги-Ерша».

Остальные шесть человек команды – для работы по вытравливанию шланга, по накачке воздуха на насосе, по «юлу» (гребле) – были отобраны Выдриным из старых трепанголовов-корейцев, вместе с которыми долгие годы хищничал русский трепанголов по побережью.

Кунгас № 13 заметно отличался от остальных кунгасов, похожих друг на друга. На носу Выдринского судна с бортов таращились два рыбьих глаза, искусно вырезанных на дереве. Рыбьи глаза обличали китайское происхождение судна. По поверию китайцев-моряков, судно без глаз легко может наскочить на подводный камень, сесть на мель или даже заблудиться в морских просторах… Чего только не придумают моряки!

Кунгас легко и быстро шел на азиатском высоком четырехугольном парусе. Заплатанный вдоль и поперек парус был испещрен красными буквами и синими треугольниками; он был сшит из старых мучных мешков.

Каждое утро, чуть свет, кунгас № 13 покидал базу, лавировал по заливу, прячась от других кунгасов, и скрывался куда-то с поля зрения.

Силач кореец Цой всем телом наваливался то вперед, то назад, на широкое кормовое весло «юло» и, казалось, от его движения кунгас переваливался с боку на бок, как отъевшаяся гигантская утка.

В нынешний весенний сезон выдринская команда промышляла в небольшой, но глубокой бухте, под надежным прикрытием высокого острова. Скалы острова, покрытые толстым слоем птичьего гуано[5], казались издали покрытыми снегом.

За кунгасом неизменно плыли головастые тюлени-нерпы – добровольные провожатые, морды которых казались серьезными и выразительными, благодаря торчащим из воды усам. При приближении кунгаса, с воды срывались тучи черных нырков и, бороздя волны, перекидывались на новые места. На острове, со скалы на скалу и над водой носились с криками тысячи гагар, бакланов, чаек.

Выдрин боялся этого пронзительного птичьего крика.

– Как бы горластые не засыпали, – ворчал водолаз.

Вспуганные птицы могли выдать трепанголовам других кунгасов секретное добычливое трепанговое «гнездо».

Каждая команда знает свои излюбленные богатые «места», и ловцы всячески скрывают их друг от друга. На базе никогда нельзя знать, где находится в данный момент тот или другой кунгас: это промысловая тайна.

Уже неделя, как охотится в закрытой бухточке кунгас № 13, и каждый день команда возвращалась с богатым уловом.

На море уже несколько дней стоит штиль. Холодно, свежо еще, и Выдрин доволен; ему не нужно забираться в большие глубины: на 15–20 метрах под водой он легко и быстро набивает заплечный мешок упитанными трепангами.

И команда довольна своим вожаком. Не верят корейцы русским водолазам-трепанголовам: русские не могут так проворно носиться по дну морскому, как корейцы. Желтолицый кореец-ловец готов бегать, как угорелый, под водой в поисках добычи и ему не мешают пудовые сапоги, обитые полудюймовым железом. Но Выдрина ценят. На него надеется команда. Вот почему с каждых десяти заработанных рублей всей командой, вожак получает три рубля, а остальные берут по одному рублю.

* * *

Глаза Выдрина походили на глубокие стоячие воды: синие, пристальные, словно застекленевшие, они постоянно были устремлены в одну и ту же точку, когда Выдрин отдыхал на кунгасе. Но стоило водолазу опуститься в море, как неподвижные глаза его мигом загорались и с хищным блеском шарили по дну.

Угрюмый, неповоротливый на суше, водолаз оживал в своем подводном немом одиночестве. На дне морском он чувствовал себя, как у себя дома. Здесь Выдрин продумывал свои поступки, бормотал в шлем сокровенные надежды, делился сам с собою своими незатейливыми мыслями.

Под водой никто не мешал Выдрину быть самим собою.

«Кабы человека держать, как меня, почаще да подольше под водой, сколько бы лишнего зла перевелось на земле! Много человек делает зря, потому что некогда ему мозгом раскинуть, с самим собой обсудить, как след, о жизни человеческой», – заявил как-то водолаз Семге-Ершу после буйной драки двух корейцев на кунгасе из-за какого-то нелепого пустяка.

И любил Выдрин мечтать под водой о голубых и белых выродках – трепангах…

«Вот бы найти мне сразу целое гнездо голубых червей – обеспечил бы разом свою старость и бросил бы этот тяжелый промысел», – думал иногда он.

Водолаз знал, что в море иногда попадаются белые, а еще реже одинокие голубые выродки-черви. За одного такого червя любители-китайцы готовы платить десятки рублей.

Но за всю жизнь ему ни разу не довелось найти ни одного белого или голубого трепанга.

Необычайная профессия – подводная работа – наложила особый отпечаток на характер Выдрина, и даже в его внешнем облике, в неуверенной тяжелой походке было что-то от моря.

«Мне постоянно снится один и тот же сон: я запутываюсь в шланге, он рвется под водой и меня душит море», – часто жаловался он.

Выдрин проклинал свой промысел и, вместе с тем, не мог жить без него. Когда кончался трепанголовный сезон и червь углублялся в прохладные слои воды, Выдрин покидал кунгас и на суше тосковал по дну морскому. Ему чего-то недоставало; на земле он чувствовал себя лишним, никому не нужным человеком. И когда осенний ветер приносил на берег соленый, насыщенный морем туман, Выдрин покидал сушу…

* * *

Старый трепанголов занимался своим промыслом еще в те времена, когда русские вовсе не интересовались трепанговым ловом. На заливе по побережью раздольно промышляли корейцы и китайцы, которым никто не мешал.

Юношей Выдрин встретился с энергичным пионером края – Шмелевым, зачинателем русского трепанголовного дела. Этого человека до сих пор хорошо помнят старожилы «Хай-шин-вея» – «Великого града трепангов», как китайцы зовут город Владивосток.

Шмелев, известный в крае под именем «приемного сына Китая», зажег юношу своим энтузиазмом и увлек его в море «искать счастье» в бородавчатом морском чреве.

И с тех пор Выдрин мечтает о подводном кладе: о голубом «священном» трепанге.

Выдрин любит вспоминать прошлое, когда на заливе не было еще трепанголовов-водолазов. Тогда знали лишь два приема китайского хищнического промысла: один из них назывался «ла-хай-шень», то есть «наводить зверя», второй же – «ца-кай-шень» – «колоть зверя», «Наводили зверя» вслепую в глубоких трепанговых местах – драгой. Драга была проста: к четырехугольной металлической раме прикреплялась прочная нитяная сетка; на нижней стороне рамы были подвешены тяжелые грузила из свинца.

Выдрин промышлял драгой с корейцем Цоем, который теперь работал юлом на одном с ним кунгасе. Только два ловца могли справиться с таким ловом: один работал веслом, второй же должен был тянуть драгу за веревку.

«Колол зверя» Выдрин в одиночку, и этот китайский способ ему нравился больше драги. Ловя вслепую, не видишь червя и, вытаскивая драгу, находишь в ней морских жесткоиглых ежей, красиво узорчатых звезд, медуз, устриц, крабов – все что угодно, но ни одного съедобного червя.

Колоть же «зверя» – мясистого неповоротливого червя – можно было наверняка в неглубоких местах легкой длинной острогой с четырьмя железными зубцами.

Как и у всех хищников, с Выдриным в шампунке всегда было необходимое для лова «зеркало». «Зеркалом» у ловцов назывался небольшой квадратный дощатый ящик, по виду напоминающий деревянные коробки, в которых изготовляется творожная пасха. На дне ящика было вставлено обычное оконное стекло.

Держа за боковые веревочные ручки, Выдрин ставил на воду «зеркало» стеклянным дном и, прильнув лицом к верхней полой стороне, выглядывал добычу на глубине до десяти метров. Наметив трепанга, он нацеливался в него ловецким копьем и вмиг втаскивал в лодку.

Кропотливым ловом добывая по одному полуфунтовому червю со дна морского., опытный ловец умудрялся понатаскать по несколько пудов в день. Из нескольких пудов свежей добычи у него выходил пуд сухого обработанного червя, за который он получал от китайцев-гастрономов по 16–18 рублей.

Только перед самой империалистической войной в заливе Петра Великого появились первые ловцы-водолазы, и Федор Выдрин оказался одним из первых. Легкую острогу и неудобную драгу он сменил тяжелым, громоздким костюмом водолаза, и уже не «колол» и не «наводил зверя», а лазил за ним на морское дно.

* * *

Старый трепанголов настолько хорошо знал трепанга и его жизнь, что по малейшим изменениям в поведении червя предугадывал погоду:

– Готовьте тент, быть шторму, – заявлял Выдрин, поднявшись со дна морского. – Трепанг нонче непокоен: зарывается в песок, лезет под ракушки…

Море было спокойно, но команда послушно разворачивала тент: Выдрин никогда не ошибался.

Ворочая головой в просторном шлеме с тремя окнами – перед лицом и по бокам – он не однажды различал зоркими глазами чудовищных осьминогов, притаившихся на камнях.

И камни, и облепившее их безобразное тело осьминога, были одного и того же грязно-темного цвета. Лишь неподвижные блестящие бутылочного цвета глаза выдавали чудовище.

Встреча со спрутом – весом иногда до 250 килограмм – не пугала бывалого водолаза. Он отлично знал уловки и характер хищника. Знал, что осьминоги живут в скалах небольшими обществами, и никогда не тревожил животного возле камней, опасаясь засады.

Но горе тому спруту, который, выходя в одиночную разведку, попадался Выдрину на открытом месте. На своем веку водолаз добыл не один десяток страшных хищников подводья и выгодно их продавал в китайских харчевнях.

Выдрин близко подпускал к себе громадное чудовище, похожее на фантастического паука с шевелящимися щупальцами.

Осьминог, возмущенный присутствием непрошенного гостя, выпускал облако темной жидкости[6], чтобы легче поймать в мутной воде смельчака, и уже расправлял змеевидные шупальцы. Выдрин, улучив момент, выпускал воздух между водолазным костюмом и одеждой, надувал костюм, отделялся со дна и легко перепрыгивал через осьминога.



Меткий молниеносный удар трепанголовным крючком в глаз – и осьминог в крепких руках водолаза.

Иногда же Выдрин, зная хищный обычай спрута обвивать жертву гибкими щупальцами, попросту подсовывал ему конец палки, и жадный спрут обвивался вокруг нее. Выдрин быстрым движением руки прижимал наружную кнопку клапана, отработанный воздух надувал его рубаху пузырем, и он поднимался наверх. Вместе с водолазом всплывал на поверхность и осьминог, который никак не хотел расстаться с неподатливой «добычей» и сам превращался в богатую лакомую добычу кунгасового повара.

Но осьминоги попадались редко и еще реже можно было вступить с ними без риска в единоборство.

Для кухни, на ушицу, водолаз перед тем, как покинуть дно, обычно поддевал крючком какую-нибудь подвернувшуюся ему пожирней рыбеху.

Пойманный трепанг, то ли от испуга, то ли из чувства самосохранения, выбрасывает наружу часть своих липких клейчатых внутренностей, и их запах привлекал рыбу.

Выдрин привык, чтобы его по дну сопровождали стайки рыб, снующих по следам за мешком, набитым червями. Когда у водолаза было хорошее состояние духа при удачном улове, он любил поиграть с рыбами, пугал их, хватая неожиданно руками за хвост какую-нибудь чересчур осмелевшую рыбу, прошмыгнувшую у него под мышками.

* * *

Вечерами, когда звезды мерцали в небесах и отражались в море, кунгасы, покидая тайные трепанговые гнезда, сплывались к базе.

Быстрым и ловким движением юлы каждое судно круто поворачивалось и причаливало кормой к пристани. Команды сдавали на берег улов, и кунгас № 13 никогда не отставал от других в добыче.

На кунгасах, освещенных кое-как фонариками, слышалась гортанная мягкая речь китайцев, грубые, отрывистые голоса корейцев. Где-нибудь мечтательный ловец червя затягивал тягучие, плаксивые песенки далекой родины…

Большая часть ловцов на ночь не выходила на берег, ночуя тут же, на кунгасе, где днем протекала бестолковая, тусклая жизнь и тяжелый, неуверенный труд.

Й вечером на берегу кипела работа.

Трепанг требует быстрой и своевременной обработки. Еще на кунгасе, сразу же после улова, червя очищают от внутренностей надрезом брюшка. На берегу очищенных червей кладут в громадные котлы и вываривают в морской соленой воде, то и дело помешивая деревянными лопатками. Варщикам, знатокам своего дела, надо знать точно время: двадцать минут варки – и червь, похожий на молодой огурец, раскладывается черпаком по кадкам.

Вываренный червь, густо пересыпанный солью, выдерживается неделю в кадках, и здесь его время от времени помешивают лопатками. Прошел срок – и снова в котлы, на варку. Но теперь червь вываривается не в соленой морской воде, а в собственном маслянистом соку. Трепанг съеживается: свежим он был 18–20 сантиметров, теперь – это кусочек в 4–5 сантиметров, едва напоминающий свою прежнюю форму.

Вываренный, просоленный червь раскидывается на деревянных сушилках и вскоре становится похожим на костяшку, пересыпанную толченым углем. Чем суше, тем дороже червь. Хорошо высушенный, он держится без порчи несколько лет.

Существует не один способ обработки морского червя. Требовательные потребители-китайцы скупают не только соленый, но и прессованный и другие затейливые сорта лакомого продукта.

Каждый вечер перед Выдриным одна и та же давно знакомая, надоевшая картина: груды свежих, вареных, прессованных, сушеных, пересыпанных угольной пылью червей. Черви, черви, черви… Всюду черви, на лов которых ушла вся жизнь водолаза!..

Иногда у Выдрина поднимается ненависть к трепангам, к голубому «священному» червю, в поисках которого он избороздил вдоль и поперек огромный залив.

В бородавчатом, жирном черве были все надежды, мечты и дерзания когда-то крепкого, молодого, веселого ловца. Вода и тяжкий промысел отняли здоровье, силы, и теперь Выдрину чаще и чаще хочется уйти далеко-далеко от моря, от этих проклятых червей…

* * *

Русский трепанголов десятки лет прожил среди желтолицых и, как-то незаметно для себя, втянулся в их пагубную страсть – в курение опиума.

Его уже не веселила, не бодрила русская водка.

После двухчасового лова под водой, когда с Выдрина снимали тяжелые водолазные доспехи, он неизменно тянулся к дурманному опиуму. В кормовой каютке его ожидала горящая крошка-лампочка, длинная бамбуковая трубка, иглы и несколько коричневых шариков опиума. Лишь накурившись досыта, Выдрин мог снова спуститься на свою подводную работу.

Иногда, под водой, отяжелевшие веки опускались на глаза и клонило ко сну. Невероятным усилием воли водолаз сбрасывал липкую дурманную дрему, и – с новой энергией принимался за охоту на червя.

Но веки снова опускались. Выдрину приходилось подбадривать себя мысленной беседой с самим собою, или он принимался ожесточенно счищать надетых на крючок червей. Но, тем не менее, угнетенное состояние духа и путаница в мыслях все чаще и чаще одолевали Выдрина в его подводном одиночестве.

– Надо будет сойти с «таяна» (опиума), – говорил Выдрин сигнальщику, поднявшись на кунгас… и тут же забивался в кормовую каюту к бамбуковой трубке.

Обстановка на кунгасе № 13, как и на всех других трепанголовных судах, создалась самая нездоровая.

Вечерами у кунгасовой базы люди шатались и буянили, пьяные от контрабандного спирта, или корчились и бредили в кошмарных судорогах полусна-полуяви опийного забытья. Все деньги, заработанные упорным тяжелым трудом, расточались на яды.

Выдрин работал лишние часы под водой, чтобы насытить себя черным дымом: он уже не мог работать без опиума.

Когда-то крепкий и, казалось, несокрушимый организм водолаза таял с каждым днем. Из добродушного некогда балагура Выдрин превратился в мрачного, придирчивого человека. С ним невозможно было спокойно работать.

Корейцы, которые сами научили водолаза курить опиум, косо поглядывали на вожака. Только рыжий сигнальщик по-прежнему дружил со старым товарищем и не огрызался на его несправедливые выходки.

От постоянного пребывания под водой и опиума лицо водолаза серело нездоровым цветом; остекленевшие глаза точно застыли, бессмысленно остановившись; губы непокорно дергались в нервной пляске.

– Ловлю морского червя, а самого меня поймал и гложет червь проклятого красного мака – опиума! – говаривал Федор Выдрин Ершову.

* * *

Приближался июнь.

Весенний сезон был на исходе. На море теплело. Все трепанговые гнезда, известные команде, оказались исхоженными.

Капризный трепанг передвигался от теплевшего побережья в прохладные глубины. С каждым днем падал улов. Команда, работающая сдельно, нервничала; корейцы исподлобья встречали вожака на борту, заглядывая в неполный добычей мешок. Да и сам Выдрин нервничал больше всех: заработок падал, и все меньше и меньше коричневых шариков ожидало его в кормовой каюте на трудовых перерывах. Затяжек все чаще не хватало…

По утрам водолаз задыхался от опийного похмелья. Чтобы успокаивать отравленную кровь, Выдрин, по примеру корейцев, глотал коричневые шарики: крепче и быстрее растворяется яд в отравленной крови…

Необработанным осталось лишь одно трепанговое гнездо на среднем поле.

Это было известное всем кунгасам место в Безымянной бухте, близ Русского острова. Место с давних пор славилось изобилием «скалистого» трепанга – блестящего, темно-коричневого цвета червя, высокого качества и дорогого.

Среди трепанголовов ходили слухи, что в Безымянной бухте попадались и «священные» голубые и белые трепанги. Но это заманчивое трепанговое гнездо пользовалось дурной славой. Суеверные желтолицые ловцы в последние годы вовсе не посещали Безымянной бухты. Несколько лет ни один водолаз не охотился здесь…

По кунгасам ходили легенды о подводных человекоподобных существах, обитающих на каменистом дне бухты. Силач Цой уверял, что своими глазами видел в ясный день такое человекоподобное существо. Цой охотился тайком старой хищнической острогой с зеркалом, и у самого берега страшное подводное существо чуть не вырвало из его рук острогу… С тех пор он закаялся хищничать здесь.

Другие корейцы утверждали, что в подводных скалах живет гигантский осьминог-дракон – Дух Океана. Китайцы – ловцы морской капусты будто бы видели со своих широкозадых шаланд морского змея, опустившегося в воду как раз на этом месте.

Много подобных россказней наслушался Выдрин, и его воспаленное опиумом воображение подчас дорисовывало жуткие картины подводья бухты.

Но вот, однажды старый водолаз объявил твердо команде:

– Последние дни сезона пойдем на добычу в Безымянную бухту.

«Старый ловец не разучился смеяться, шутнул по старинке» – решила команда.

Но утром корейцы убедились, что Выдрин вовсе отвык от шуток: кунгас, по его приказу, причалил на «проклятое» место.

Выдрин развел в кружке спирта шарик опиума и залпом выпил двойной яд.

– Для храбрости! – по-корейски сказал он при ловцах.

Сигнальщик Ершов и Цой обрядили его в громоздкий костюм, завинтили болтами и гайками гуттаперчевый воротник, и когда водолаз уже стоял по живот в воде за бортом на короткой лестнице, Ершов крикнул в самое ухо:

– Ну, держись, Выдрин! Чуть чего, какая чертовщина – нажимай клапан – и пузырем к нам! Выручим!..



Уже под шлемом из кованой тонкой меди Выдрин пробурчал досадливо:

– Ну вас к черту с вашей чертовщиной! – и медленно спустился на шланге ко дну. Две плоские свинцовые гири на груди и спине и пудовые сапоги, обшитые железом, помогли ему.

Бывалому трепанголову редко доводилось работать на такой глубине. Непривычный полумрак, камни, обросшие морскими лишаями, ракушками, прошлогодние липкие раскачивающиеся водоросли, мешали сразу разглядеть неровное дно.

Водолаз то и дело нервно ворочал голову в просторном шлеме, озираясь в боковые толстые стекла. Скоро глаза свыклись с полумраком глубокого подводья.

Среди камней и скользких водорослей показалось множество жирных бородавчатых «скалистых» трепангов. На запущенном приволье их расплодилось видимо-невидимо. Небывалая радость охватила Выдрина: во всю жизнь он ни разу не видал такого огромного количества червей на одном месте.

– Вот это клад! – он мысленно погрозился наверх команде: – «Теперь я вам покажу, черти, как Федор Выдрин умеет добывать трепангу, если захочет!»

Его стеклянные глаза водолаза горели хищным блеском. Охваченный трепанголовным азартом, он не уставал нацеплять на крючок и перебрасывать в заплечный мешок червей.

– Побольше такой чертовщины – разбогател бы Выдрин! Хе, хе! – посмеивался самодовольно он, точно перехитрил кого-то.

Не нужно было ковырять камни, переворачивать ракушки в поисках добычи: на каждом шагу вокруг чернели упитанные черви, и Выдрин давил их невольно железными подошвами.

В каких-нибудь десять-пятнадцать минут сумка за плечами была почти наполнена. Забыв все страхи, водолаз заплясал по дну моря. Он уже не озирался по сторонам, а смотрел лишь под ноги на пестревших вокруг неповоротливых червей, пропускал мелочь, отбирая лишь самых жирных и крупных. Продвигаясь вперед, подсчитывал мысленно, сколько трепанга можно набрать здесь до конца сезона.

Вдруг Выдрин заметил, что между ежом и морской звездой, под ногами, лежал редкий, драгоценный голубой трепанг!

Нет, он не проткнет «священного» червя крючком!

Он нагнулся, взял червя в руки, как хрупкую драгоценность, и… в этот момент кто-то сбоку стукнул Выдрина, словно пытаясь задержать… Выдрин поднял голову: над ним, лицом к лицу, качалось в воде страшное человекоподобное существо…

Руки чудовища были широко растопырены, как бы для того, чтобы поймать в свои жуткие объятия обезумевшего водолаза, отрепья одежды и мяса висели на костях…

Выдрин бросился в сторону и заметался по дну…

Отовсюду на него надвигались раздутые, шевелящиеся, человеческие фигуры. Женщина с головой медузы, с разметавшимися волосами, вплотную прильнула к Выдрину, когда он наступил и запнулся о что-то длинное и тонкое, похожее на змею…



Выдрину показалось, что женщина схватила и держит и давит его… С нечеловеческим усилием он рванулся и сапогом отшвырнул от себя женщину…

«…Чуть чего, – нажимай клапан и пузырем»… – вспыхнул обрывок речи товарища в его потухающем сознанье, и водолаз, как сквозь сон, зажмурив глаза, рванул клапан…

Наверху, на кунгасе, тревога: пузырики, по которым узнает команда о местонахождении водолаза под водой, вдруг быстро-быстро запрыгали на поверхности воды, заметались как-то необычно… Но вот пузыриков не стало: водолаз всплыл на поверхность.

Его подобрали под руки, с трудом втащили на палубу, сняли шлем.

Выдрин был мертв. Голубые глаза его вылезли из орбит…

В судорожно сжатом кулаке его был зажат «священный» голубой трепанг…

. . . . . . . . . .

Как-то недавно, просматривая дальневосточную печать, я обратил внимание на небольшую хроникерскую заметку. Привожу ее полностью:

Подводное кладбище

В одной из бухточек залива Петра Великого близ города Владивостока водолазы при морской работе обнаружили подводное кладбище, которых немало осталось после ужасов капиталистической интервенции.

На найденном кладбище люди были брошены в воду живьем с привязанным к телу грузом… Находясь в стадии разложения, трупы от газов стали легче воды, их подняло наверх, насколько позволяли веревки, груз же удерживал на дне. Трупы найдены в самых неожиданных, жутких позах; кто на ногах, кто вниз головой, смотря по тому, к какой части тела был привязан груз. Особенно страшное впечатление производила женщина с длинными развевавшимися под водой волосами…

И все эти распухшие человеческие тела казались живыми, так как покачивались и двигали конечностями от колебания воды!


Загрузка...