21 история о том, что умерли не все

Фея

Георгины, оргии, героин в твоём имени — каково, а? Когда моя фея изгибается в па на крылечке, сосед роняет на землю недоеденный огурец. Сверкнула глазами кошка, притулила к огрызку мокрый нос — фе, невкусно. Бросаю «Здрасьте» через недостроенный забор — двор соседа зыркает на меня, как полость рта сквозь выбитый зуб. Подлетаю к моей фее, складываю лапки дивной худобы на костлявом копчике, легонько толкаю в дом, хоп через порог. Рядом с феей я летаю. Да, пидары. Подумаешь.

Моя фея читает вслух сказки. Странное свойство гармонии в зигзагоподобном существе. Бархатистость кожи на задней поверхности шеи прерывается острой зазубриной позвонка. Вот и голос такой же — гладкий, округлый, но в то же время какой-то острый. Резать металл не выйдет, разрезать торт — пожалуйста. Этот торт я, набитый взбитыми сливками до отвала, совершенно размякший, растаявший, вне себя от счастья гладящий длинные предплечья торт. Что читает моя фея? Строчка по-французски, всё исковеркал. Ну их, эти университеты. Феями становятся сквозь боль и свободу души. Я из крови и мяса, просто мне повезло с тепловизором. В толпе теплого копошения прочих чуешь холодное пятнышко и навостряешь сачок. Феи летят навстречу — охочи до сладкого. Ну вот одна прилетела.

Битва с реальностью достойная оваций. Предметы проходят сквозь руки — плотность десятикратно выше, не возьмёшь так просто. Вроде поддался, а вот же, свалился. Чашка разбилась, кругом кипяток, кошмар, а ведь пить так хочется, губы сохнут. Напоить мою фею из рук, убаюканных лодочкой. Если всмотреться, увидишь, как вода стекает вдоль прозрачного пищевода — вру, под чёрной футболкой не видно. Оп — ходит кадык вверх-вниз, веки скрывают синевато-белые глазные яблоки, в уголке рта теплится прозрачная капля. Женюсь, блять.

— Не женишься, — отнимает губы от моих рук фея.

Дело исправишь только домашним вином. Перчатка упорно не поднимается — бог знает, не бродит. Отец разозлился, вынес канистру в уборную. Может, мы должны глядеть на пятилитровку с лиловой жижей, пока гадим, клясть ее последними словами, чтоб закипело. Не знаю. Отец просто вынес канистру с вином в сортир, и сейчас мы с феей узнаем, что там за нектары.

— Шмурдяк, — лаконично рецензирует напиток мой призрачный сомелье.

Мы уходим в поля, но поля третий месяц черны, хоть и в спину пока что печёт — юг. Снять бы тебя среди колосков, в этом золоте, с руками, гнутыми в направлении неба снять. Планы на лето, на сто тысяч лет вперед планы. На горизонте горы панелек, ямка кладбища — отсюда не видно, но холодок чуешь. Здесь мы новые поселенцы, соседи богаты, мои пращуры экономны. Прораб говорит, что за забором от нас блядь депутата, надо дружить. Одолжит чулки, пустит в бассейн, будем плескаться, как дети в раю — тощие, пьяные, в чулках. Пращуры ждут — однажды я приведу девочку и она родит пупса. Уже беременную вести что ли? Беру фею за руку. Поселок кончается, значит нас, наверное, не убьют.

Пару месяцев земля сохла без дождя, но вчера капало и теперь черно. Я привык идти по трещинам, опускаешь пятку в золотистое облачко пыли, ступаешь по облачкам. Сегодня грязь, и к ботинкам липнут комки — фея цокает языком, презирая любое утяжеление. Я обещаю пруд впереди, может, там будут лягушки — ещё месяц назад грелись на глиняной отмели. Полдня швырял камушки рядом, лягушки срывались с места — зелёный фонтанчик, плюх. Другие не шевелились, пока я не метил им в спины — тогда покойнички воскресали, как ошпаренные.

— Да спят уже, спят. Смотрят жабьи новости по телевизору.

На пруду тихо — и правда, уснули. По борту забытой лодки танцуют солнечные мурашки.

— Бог лягушек тот, от кого сбежала Дюймовочка. Та ещё содержанка, вспомни про мышь. — Надурила потом принца фей, типа целка, он и рад. В королевстве скандал, скандал.

Улыбочка, тигриные тени в пролеске — Солнце, полоса дерева, Солнце, земля рычит, готовится к прыжку. Лечь бы прям здесь, чтоб полоски поверх, острый шейный позвонок на губах, сопение, безмолвие. Да вот не судьба — земля остыла, застудим почки. Планы на лето, на сто тысяч лет вперед планы.

— Ты запиши, вдруг сдуреем, забудем.

С холма видно всё — крыши, дороги, синие трубы водонапорки. Беру мою фею за руки, целую, под небесами прозрачными и голубыми целую. Господь на облаке смахивает умилённую слезу. Руки приходится отпустить — скоро посёлок. Ну да, просто гуляем, друзья.

— И тут я ей как засадил! — фея вращает глазами в преувеличенной ажитации.

Ему ведь всё равно, кто там что думает. Феи-лицедеи не упустят повод разыграть комедию, разломать драму. Я подыгрываю, но как-то неуклюже. Кажется, мужики со стройки держат пари, кто из нас кому засаживает. Что спорить, проигравших нет. Все варианты правильные.

Мы возвращаемся. Чувство, будто горит камин, но камина нет. Тут вообще ничего нет, вместо потолка голые плиты, сброд старой квартирной мебели по углам. Стиралку ещё не купили, и обычно я принимаю душ в носках и толстовке. Приемлемо, но мерзко. Сейчас голый, конечно. И очень счастливый. Тру шрамы от крыльев на ослепительной фейской спинке. Парко, томительно мокро, прекрасно. Фея поворачивается ко мне, и с лукавым, брызжущим Солнцем прищуром, шепчет:

— Смотри.

Опускаю глаза. Вдоль моей острой подвздошной косточки бежит золотая струя. Обоссать к чёртовой матери — вот каковы твои забавы, любовь моя бессмертная. Я б отомстил, да и дышу при тебе с трудом, где уж что хлеще. Целуешь меня, хохочешь. Мойся дальше один, раз такой умный. В доме прохладно, прячусь под одеяло, свечусь. Стал бы светлячком и на меня бы летели феи. Феи-злодеи сжимали бы брюшко и пришпиливали иглой, как брошь. Цепляли на грудь, являлись на бал, разводили бы сплетни — блядища, мол, ваша королева, то с жуком, то вообще с лягушкой. Шум воды прекращается, по гравийке тормозит авто. Сбрасываю сон на ходу, вскакиваю, стучу по двери ванной, смешным строгим голосом выдаю:

— Надевай штаны, батя приехал.

Всё он знает. Раньше вообще кентавр был, теперь хоть фея. Ждёт все равно девочку, но как я тебе девочку. Удочерю когда разве что, так ведь не дадут. Мокрые волосы, довольные лица — не слишком чинно, но хоть одетые.

— Да ты заебал, Саня, — говорит отец глазами, ртом говорит — Здравствуйте.

Ты любишь своё имя, перекатываешь его во рту, круглое «о», острое «р», крошечная циркулярная пила. Рукопожатие, секунда переминаний с ноги на ногу. Запираемся вдвоём в моей комнате. Взрослый мальчик, а всё равно детская. Шпаклёвщики зачем-то нарисовали слонёнка на стене, а я и не против. Приставка, конструктор, фото кумира в рамочке — он был из ваших, пока не состарился.

Космос на Землю спускается рано, ноябрь. Безвоздушная тьма за окном, серебристое окошко ноутбука травит очередные сказки — Калифорния, загорелые сёрферы, голубая пена на губах океана. В ледяной России даже феи реальнее, чем этот компот. Может, феи и водятся только в России — необходимая концентрация страха в реальности вызывает мутации в теле.

Бегут титры и пора вызывать такси, фея-крестная обращает крыску в водителя Uber.

— А машина, небось, из огурца, обещают зеленую, — хихикаешь, пока я обнимаю тебя.

Карета подана. Клюешь меня в щеку и два красных огонька уходят во тьму. И мне так жаль, что за весь текст я пожалел для тебя даже заглавной буквы.

Сказка про смерть

В пустом доме у норвежского леса лежит мальчик с простреленной головой. Белокурый, светлоглазый, вечный Малыш, ожидающий Карлсона в стокгольмских сумерках. В раскроенном черепе алое варенье — прилетай скорее, дружок, пошалим. Ножичек, которым я резал руки, пока ждал тебя, оказался слишком тупым, никуда не годным, таким не поиграешь как следует. Нужно стрелять. В конце предложения жизни восклицательный знак — дробовик.

Малыша находит друг, таращит глаза, дела. Несется за полароидом, трясущейся, слабой рукой перекладывает нож и ружье — пусть будут в кадре.

— Улыбочку! — блеснула вспышка, в пятнах варенья на полу дрогнула чёрная тень.

Малыш спит. Приезжает полиция. Карлсона всё нет.

Где-то в России, лет пятнадцать спустя, в убитой однушке на окраине лежит точно такой же мальчик. Туго спеленутый в покрывало он слабо ворочается — во сне что-то неладно. Добрый друг пинает его под ребра:

— Куда на спину? Захлебнёшься!

Малыш ёжится, разок трепыхается всем телом и затихает. Друг наклоняется, зависает в теплом облачке с газированным запахом рвоты. Фух, дышит. Малыша бьёт спазм, изо рта лезут коричневые пузыри, стекают по подбородку, ляпают на покрывало, пол.

Годы идут, а они всё падают с неба. Соскальзывают со спины с пропеллером и разбиваются о реальность.

Вовсе и не Малыш, а Гамлет со свиной головой вместо Йорика. Гитары и ударные звучат так, будто в голове колошматят одной шпалой о другую. Искры, звон, слишком много всего, чтобы отличать, где звук, а где свет. Гамлет подхватывает пластиковую баклажку в углу сцены и льёт на зрителей бурую жижу. Толпа ревёт — это кровь.

Асю таскает на концерты единственная подружка. Обычно Ася зевает у колонны, одна на весь клуб не в чёрном. Сейчас она смотрит на лица в красных брызгах и чувствует, как холодеют колени. Гамлет кланяется, уже удаляясь со сцены, орет:

— Покайтесь, ублюдки! Да здравствует смерть!

Гамлет на самом деле Дима, и он, в общем, милый. Они столкнулись с Асей в туалете клуба, когда он шумно полоскал рот.

— Знаешь, почему у меня зубы чёрные? Это активированный уголь. Попробуй пожевать, у тебя тоже такие будут.

— А зачем тебе чёрные зубы?

— Чтоб быть похожим на труп.

Он оборачивается. У внутренней поверхности губ запекшиеся чёрные полоски, по выбеленным щекам стекают остатки грима — как смерть красивый.

— Тебе бы умыться. Это баранья, кстати.

— А где ты взял столько крови?

— У драммера тётка мясом на рынке торгует.

И ведь перезвонил. Дурацкие, школярские просиживания штанов на лавочках в парках. Долгие разговоры — Ницше и Шопенгауэр на коленке, будто списанные со шпаргалки. Мифы и легенды скандинавских народов:

— Вокалист сначала вскрылся, потом шмальнул в голову из дробовика. Двадцать два было, я уже старше, аж стыдно. Труп нашел гитарист, они жили тогда вместе, сфоткал, вызвал ментов. Мозги собрал и с капусткой пожарил, ну, так говорят. Фотка с простреленной башкой потом по фанатам разошлась, даже пластинка с ней на обложке вышла. У меня есть переиздание, покажу, когда в гостях будешь.

«Пойду я к тебе после таких историй, как же», — мысленно закатывала глаза Ася. И ведь пошла.

Ася любила сказки. Реальность — не очень. В девять лет ей расхотелось играть с другими, стало скучно. Летом в деревне листала книжку с картинками, зевала, маялась, пока за поворотом очередной страницы не встретила круглого, небывалого, колючего до пушистости ежа. Рисованный ёж смотрел черно и мудро, будто знал главную тайну на свете. По секрету от взрослых Ася вырезала картинку и приклеила её к исподу старого письменного стола — у ежа появилась нора. Ася ныряла в нору, когда хотела поговорить или помолчать, а ёж все понимал.

Как-то на прогулке зашуршала трава у дорожки, Ася мотнула головой и увидела настоящего ёжика.

— Поймайте его мне, поймайте! — умоляла взрослых Ася.

Отговаривали, упросила. Дальше жили с двумя ежами. Нарисованный верно слушал, настоящий топал ночами и шкодил. Наскучил быстро, но обратного хода давать было нельзя, Ася терпела. В конце лета уехали в город, оставив ежей на попечение бабушке. Рисованного чмокнула на прощание и обещала вернуться, на настоящего даже не глянула.

В октябре пришло письмо — бабушка каялась, не уследила. Ёж в спячку впал, улёгся в печку, а тут подморозило, топить пора. Выскочил ошпаренный, метался по дому, потом затих. Нет больше ежа, напасть какая. Да и дрова прошлогодние кончились, а новые только в конце недели обещают. Пришлось старый письменный стол в топку пустить, всё равно другой скоро привезут.

— Пропал ёж, пропал, — выла три дня Ася.

Взрослые думали об одном, Ася плакала о другом.

На Рождество Ася получила от Димы тоненькое серебряное колечко. Кругом пировали варвары — гитарист призывал барабанщика половчее продать душу Люциферу и тыкал его вилкой в голое запястье, басист печально глазел на Асю и громко жевал чипсы, другие приятели перебрасывали друг другу свиную голову, оставшуюся после вчерашнего концерта. Хруст, возня, рёв гитар из колонок — обычная пьяная суета вечеринки. От тычков вилкой у барабанщика пошла кровь, хлопнула дверца холодильника — искали перекись.

Крепко набравшийся Дима лежал на боку под ёлкой. Ася легонько переступила через него и взяла с полки CD — длинные белые волосы, птичий изгиб окровавленного запястья, между лбом и носом мозги наружу.

Перевела взгляд на Диму — поза та же и волосы те же, только мозги пока на месте.

Ася любила сказки. Страшные — тоже. Мертвого Малыша она собрала по фан-сайтам, по кусочкам. Он состоял из дохлой вороны в пакете, вонь которой вдыхал перед тем как запеть. Из битого стекла и кровопотери, такой, что со сцены уносят врачи. Из истлевшей в земле одежды, надетой на белое, ещё живое тело. Из неутолимого одиночества. Из последних слов: «Я не человек, всё это просто сон, и скоро я проснусь».

Живой Малыш был похож на мёртвого как кенотаф на могильный холм. Там, где раньше была настоящая смерть, осталось только её подобие. Ася смотрела всё тот же спектакль из раза в раз. Чудеса и чудовища поистаскались.

И тут на дне проруби с ледяной чёрной водой блеснул серебряный ключик — догадка.

Принц и принцесса женились в мае, плевав на суеверия. Родители настояли на свадьбе с фатой, белым платьем и банкетным меню. На фотографиях Дима прямой, с крепко сжатой квадратной челюстью, волосы гладко убраны в хвост. Ася рядом, бледная, вроде с улыбкой, но в глазах будто пробегает мышиная тень. К концу вечера из балагана их похитили варвары. Шутки ради, попёрлись на кладбище среди ночи, Ася только сменила туфельки на чьи-то растоптанные кроссовки. Шли парадом, всемером, по главной аллее, только успевай подбирать подол. Сначала старались потише, к рассвету кто-то достал губную гармошку, пустились в пляс. От горизонта и до горизонта топорщились сучья крестов, наливался алой кровью рассвет.

Вышли окольными путями, через поле — вот-вот проснутся могильщики. Расстались у дороги, уже в черте города.

— Это вы свадьбу всю ночь гуляли? — любопытный, как положено, таксист, зыркал в зеркало на Асю и Диму.

Промолчали. Ася только провела рукой по разодранному подолу белого платья.

Дима отрубился, как был, в рубашке и брюках. Ася еще покрутилась у зеркала, легла рядом. На дне мутной дремы сверкнул серебряный ключик. Сквозь сон Ася потянулась к нему рукой, нанизала на палец. Проснулась.

Длинные белые волосы, приоткрытый провал рта — Дима спит здоровым сном мертвеца. Медленно, с какой-то змеиной нежностью Ася опускает ему на голову подушку и наваливается всем телом. Он трепыхается как рыба на песчаной отмели, пытается сбросить Асю с себя, не может. Пара долгих минут борьбы, раскрасневшиеся, мокрые щеки Аси, усталая боль во всем теле.

Ася садится за стол, включает ноутбук и одним махом пишет эту историю. Оказалось, чтобы полюбить мертвого принца его нужно сначала убить.

Глори Дэй

Костёр, на котором её сожгли, превратился бы в розовый куст. В подступающем полдне качаются головы роз — белые с зелёными жилами и красноватым ожогом по краю. Я лежал бы под этим кустом звёздные дни и Солнцем налитые ночи. По какой-то странной справедливости, проблеску божьей истины в беспощадной тьме обыденного, меня похоронили бы там же, под этим чёртовым кустом Глори Дэй.

Но никто, кроме меня, так и не узнал, что она ведьма. Я сидел с ноутбуком на летней террасе и ждал человека. Запястье с изящным белым пушком приземлило меню мне под нос. Я листал страницы и гадал, будет ли настоящий коктейль лучиться тем же оранжевым светом меж кубиков льда. Буркнул название, запястье потянуло меню к себе и скрылось из вида. Часы нахмурились — нужный человек опаздывает на десять минут.

Я оторвался от экрана и закрыл веки, солнечный день пульсировал по их изнанке как каналы на Марсе. Где-то там, на красной планете, синекожий господин ждёт зеленый коктейль в приятной тени террасы. Отворяет сонным взмахом десять пар глаз и видит её.

Знать не знаю, как описывают слепые то, что их сделало таковыми. Она ставит передо мной стакан и уходит. Гляжу на белый затылок, угадываю очертания крыльев в косых скулах лопаток под форменной рубашкой. Появляется нужный человек, но я сам-то уже ненужный. Бормочу бог весть что. Да она дышит за стойкой громче, чем он говорит. Я сказался больным, мол, ухо, горло, нос. Щедро глотнул ледяного месива из стакана — помогает, вы разве не слышали? Не слышу, слышал ли. Не выдерживает, спешит на другую встречу, жмёт руку, ставит в блокноте галочку: «На такого-то время не тратить». Убирается восвояси, учтиво и торопливо.

Я ведь импозантный, с той разницей, что в одежду, как на мне сейчас, ещё лет двадцать назад носили не импозантные, а их дети. Я ведь умница, продаю идеи, в среду днём пью коктейль по цене десяти своих студенческих обедов. Чего стоит позвать девчоночку, официанточку. Вместо этого я — идиотски! — потрошу бумажник в поисках крупной купюры, пишу на ней: «Уже люблю» и телефонный номер. Семёрка вальсирует с пятёркой, последняя моя извилина в мозгу танцует сама по себе.

Разумеется, не звонит. Да и кто сейчас звонит, все пишут. Не пишет. Спустя три дня сунулся в кафе. Вместо неё какая-то рыжая, между ресниц водят хороводы лисицы с зайцами. Не то.

Мне везёт через неделю, она заговаривает со мной сама.

— Саша.

— Женя.

А кто из нас где, в общем, без разницы. Я возвращаюсь за ней после смены, чтобы проводить домой. В сладком облаке липового цвета, в неоновой зелени подсвеченной фонарями листвы, мы движемся.

— Знаешь, у меня три брата, козлятушки, ребятушки. Дениска босой, Данилка косой и Димка-заика.

Когда она открывает дверь квартиры, я отличаю Дениску по заячьей губе.

— А мама?

— Сбежала с хулиганом, почти всё время дети у меня.

Мальчишки шумят, толкаются. Димка обидно косит, Данилка плюётся словами в ответ, Дениска лупит их обоих поварёшкой по голове. Шаровой молнией мечется меж них моя ведьма, белым запястьем своим тащит за шкирки, расставляет по разным углам.

— Ещё пару братиков, и можно строить их пентаграммой, — вот такой из меня остряк.

Она хохочет.

— Так четвертый уже есть! Мать месяц как родила. Сама не знала, что носит, думала, разъелась. Не видела её с полгода, а тут новости. Скоро мне спровадит снова. Будет в каждом углу по ребёночку.

У меня и хомяк в чайной ложке захлебнётся, а у неё уже орава. Пусть и кривоваты, зато умытые, весёлые. А она знай себе порхает меж столиков как в майском саду и это с таким-то камнем на шее.

Она укладывает гномиков рядком, в свете настольной лампы открывает книжку со сказками Андерсена. Я подкладываю под голову свёрнутую толстовку, ложусь на ковёр. Её голос похож на воду, но это не звуковое сходство, не звон течения, не ласковый плеск. Голос как подобие невесомости, которую чувствуешь в водной толще. Гномики обращаются в белых птиц, трое подхватывают клювами сетку. Из голубого неба вырастает четвёртая птица, толчок, и земли под телом больше нет.

Я просыпаюсь утром, пытаюсь понять, где я. Вспоминаю только когда встречаюсь взглядом с Данилкой. Он стоит по-солдатски прямой, прилежно расчесанный, лямки ранца деловито обнимают плечи. Только глаза разбегаются в кучу, как разметавшиеся по зелёному полотну бильярдные шары. Мы выходим все вместе, гномики бьются за право держать её за руку. Проигравший Дениска чуть не рыдает.

— Данилка, будь добр, уступи младшему.

— А что не Димка?

— Так он вчера уступал.

Один глаз Данилки глядит на неё, другой на меня, я вижу, как в каждом из них теплится влажный блеск. Она тянет мальцов в школу и кивает мне через плечо напоследок. Саша-Женя, Женя-Саша, не получается вспомнить, какое из двух имён моё. Но самое страшное — я провёл с ней рядом несколько часов и не могу представить её лицо. Тонкий нос, глаза, конечно, зелёные, с разметанными по радужке сахарными крупинками — но ведь это всё только слова, рядки значков на белом фоне экрана. Я строчу их в рабочем документе, прямиком в проекте рекламной кампании сырных палочек. Гадость редкая, разве что гномам на корм.

Свиданий у нас никогда не бывает. То рабочая смена, то выпас малолетних. Уже могли бы оставаться одни, осенью старшему в пятый. Не выдерживаю и спрашиваю. Она, Женя, Евгения, Ева, хмурится страшно, безбожно:

— Знаешь, я как-то оставила их на три дня. Просто сбежала, как есть. Было легко и спокойно, наконец тихо. Торчала у приятеля, выходила плясать на балкон. Потом как скрутит всё внутри от пищевода до почек. Прибежала к ним, они как ни в чём не бывало — дом из подушек построили, скачут себе. Я выдохнула, а потом догляделась — Данилка совсем окосел, Димка и слова сказать не может, у Дениски будто губа ещё сильнее задралась. Сгребла всех в охапку, знаю, что нельзя при них, а реву, что есть сил. Потом смотрю — а братцы такие же, как прежде. Нельзя им одним, понимаешь?

Да понимаю я всё, а как быть дальше, не знаю. Только потянешься целоваться, тайком, на кухне, тут же гном заорёт, будто режут. Усадишь Женю на коленки, зароешься носом в затылок, золотые поля, испарина мурашек — прибегает Дениска, плюхается сверху. Дразнят, дразнят, дразнят в школе.

— Ну ты им сдачи дай. Научить?

Дениска вздыхает в ответ.

— Научи.

Я ведь и не женился ещё ни разу. И вот — здравствуйте, папаша на выходной. Скачут по мне, глупости болтают. К Новому году получил три подарка: аппликацию с макаронами, рисунок акварелью, Снегурку из папье-маше. Женя зевает — возились полночи. Бледная моя, носатенькая. Куда мне вас всех, куда?

Но я забываю, что она ведьма, и слышит все мои мысли. Будто я крошечный человечек у неё во рту, складываю ладошки граммофоном и кричу. Мой голос, усиленный резонацией её черепа, гудит в голове изнутри. Глаза вмиг темнеют. Она спокойно наливает чай, но я-то знаю — всё кончено.

Вечер проходит как обычно. В самом сердце хаоса наконец засыпает сморенная бесчинствами ребятня. Я держу лицо Жени в ладонях. Сахарные крупинки в радужках будто не на своём месте — Земля развернулась другим бочком и звёздное небо сменило узор. Целую её долго-долго, в последний проклятый раз.

Следующим утром мечусь по району и пытаюсь вспомнить, где она живёт. Валит снег, стынут ресницы. Нахожу похожий дом, но подъезд, разве это тут было? Чья-то добрая рука расписала стены цветущими полями, в маковой дали трепещут нежные уши толстого зайца. Нет, всё не то. Вышвыриваюсь на улицу, бегу в один, второй, третий. Запыхавшийся, несусь в её кафе, падаю за столик. Появляется рыжая:

— Что-нибудь сразу хотите или меню оставить?

— А Саша сегодня работает?

— Знаете, у нас не работает ни один Саша.

— А Женя?

— И Женя.

Больше не гляжу на официантку, копаюсь в смартфоне — переписки, фото, аккаунты — исчезло всё. Не могла же ты и братцев испарить, ведьма? Уже дома переворачиваю всё вверх дном и не нахожу ни Снегурки, ни акварели. Я один, и дно моего отчаяния заросло тиной, замело снегом. Не знаю, сколько времени прошло перед тем, как я смог взглянуть вверх сквозь толщу ледяной воды.

Если спать побольше, прекрасные лебеди унесут меня далеко-далеко. Там, средь нарядных кустов Глори Дэй, ты будешь ждать меня в золотом платье. Я дотронусь кончиком языка до твоего глазного яблока, слижу все сахарные крупинки с радужки. Нас привяжут друг к другу и поведут на костёр. Сказка наконец кончится.