Антология Сатиры и Юмора России XX века. Том 15. Лев Новоженов

Воскресенье по-советски ^{(Радио, 1975-1984)}

Иван Иванович Журавлев, несмотря на свои сорок три года, был холост. Работал он в одном крупном производственном объединении начальником планового отдела. Ему нравилась его работа. И еще ему нравилась Вера Васильевна Бойко, работавшая в том же производственном объединении инженером. Интересная, между прочим, женщина.

Иван Иванович был из тех людей, которые на вокзал приезжают за час до отхода поезда. Иными сломами, он все делал заблаговременно. И когда до праздничного вечера, посвященного Международному женскому дню 8 марта, оставался еще целый месяц, Иван Иванович уже начал обдумывать, как бы это изловчиться и пригласить Веру Васильевну на ганец.

«Я подойду к ней, — размышлял Иван Иванович, — и скажу: «Вера Васильевна, разрешите пригласить вас танцевать». Нет, не годится. Лучше так: подхожу к ней и говорю: «Разрешите пригласить вас танцевать, Вера Васильевна». Тоже не то. Не лучше ни следующим образом: подхожу к ней и говорю: «Товарищ Бойко! На танец пригласить разрешите вас…»

Иван Иванович крякнул, отвергнув и этот вариант.

Когда до праздника оставались считанные дни. Журавлев совершенно измучился, но так ни до чего мутного и не додумался. И тогда он решил отказаться от устной формы приглашения и прибегнуть к помощи бумаги и пишущей машинки.

Сжимая бумагу в дрожащих пальцах, Иван Иванович явился на вечер, забился в укромный уголок и принялся ждать момента. Сердце прыгало у него в груди, как у напуганного зайца. В голове мелькали картины вручения заявки-приглашения, одна другой ужаснее. То он вручает приглашение-заявку… То он заявку-приглашение вручает… То, наконец, заявку-приглашение вручает он.

И вдруг бедный Журавлев услышал рядом с собой:

— Иван Иванович, что это вы здесь такой мрачный стоите? И совсем один! Пойдемте-ка лучше танцевать!

— Что-что! — воскликнул Иван Иванович.

— Танцевать пойдемте, вот что! Белый танец объявили, вальс. Что с вами, Иван Иванович? На вас просто лица нет.

— Ах, Вера Васильевна!.. Да неужто вы это меня!.. Батюшки… Вера Васильевна, вы и вдруг меня…

А после того, как праздничный вечер закончился, Иван Иванович пошел провожать Веру Васильевну. Он чувствовал себя уже совершенно раскованным, без умолку шутил и смеялся и потом, улучив случай, так, чтобы Вера Васильевна не заметила, выбросил бумажку с заявкой-приглашением в урну.

— Ну, вот мы и вместе! — сказала Вера Сергеевна, когда все вещи были выгружены и перенесены на дачу.

— Воздух-то какой! Красота! И завтра на работу идти не надо. Целый месяц баклуши бить!

Она подошла к мужу и обняла его за шею.

— Но главное — мы вдвоем. И ты больше не будешь с утра до вечера пропадать на своей стройке. Не будет этих бесконечных звонков из треста. Этих противных смет, процентовок, бригадных подрядов и… не знаю что там у вас еще… Ты рад, милый?

— Угу, — сказал Михаил Иванович и чмокнул жену…Прошло три дня. Вера Сергеевна сидела в шезлонге с книгой в руках, Михаил Иванович, засунув руки в карманы, хмуро расхаживал по лужайке перед домом.

— Может, ты тоже почитаешь? — спросила Вера Сергеевна.

— Читал уже.

— Сходи на речку, искупайся.

— Купался.

— Пойди в лес, погуляй.

Михаил Иванович покорно принялся надевать сандалеты.

— Только через полчасика приходи, обедать будем.

— Угу, — сказал Михаил Иванович и стукнул калиткой.

Лес был как лес. Щебетали птицы, порхали бабочки, над ухом Михаила Ивановича с жужжанием электробритвы пролетел жук.

Михаил Иванович присел на пенек и немножко посидел. Он уже собрался встать и идти домой обедать, как взгляд его приметил муравья, тащившего сухую травинку.

Михаил Иванович опустился на корточки.

«Поди ж ты, шустрый какой! Куда это он потащил? Ба! Да здесь целая стройка. Интересно, что это они строят. Ишь, суетятся. Ну да, сегодня же 22-е, квартал кончается. А этот куда побежал? Деловой! Снабженец, наверное. Неужели и муравьев тоже подводят подрядчики?* — подумал Михаил Иванович и усмехнулся.

Напрасно Вера Сергеевна ждала мужа к обеду. Прошел час, другой. Не на шутку разволновавшись, она отправилась на поиски. Изрядно проплутав, она пес-таки вышла на его светлую рубашку.

— Михаил! Как это, черт возьми, называется? Что случилось?

— Все в порядке, Верочка!.. — весело сказал Михаил Иванович, вставая в полный рост и отряхивая колени. — Нулевой цикл уже завершаем!

За обедом Михаил Иванович был очень возбужден и все рассказывал:

— А работают, как черти! Понимаешь, без перекусе. Особенно там один рыжий старается. Я б его к нам взял с удовольствием. Компот, Веруся, не буду. — и с этими словами Михаил Иванович опять убежал на стройку.

Теперь мужа Вера Сергеевна видела лишь изредка.

— Ты бы хоть немного со мной побыл, — однажды пожаловалась она.

— Вот сдадим объект, тогда отходить от тебя не буду, — пообещал Михаил Иванович.

Но окончание муравейника совпало с концом отпуска.

В город Михаил Иванович возвращался помолодевший, в самом приподнятом настроении, в общем, было видно, что отдохнул. В первое рабочее утро он вызвал к себе старшего прораба Васильчикова, выслушал деловые новости, потом залез в стол и вытащил оттуда книгу в бумажном переплете и вручил ее Васильчикову.

— Вот, Петрович, возьми почитай на досуге.

— «Жизнь муравьев», — прочитал прораб название и растерянно повертел книгу в руках.

— Возьми-возьми, не пожалеешь. Есть чему поучиться нам, людям, у них.

Прораб вышел из комнаты, еще раз взглянул на книгу и глубоко вздохнул.

Билет был в единственном числе, поэтому его никто не хотел брать. Нынче нет охотников в одиночку в театр ходить. И тогда билет предложили Ивану Михайловичу. Дело было на работе. Иван Михайлович — человек пожилой, бессемейный. Он повертел билет в пальцах, повертел — и полез в карман за деньгами. А так, может, еще сто лет в театр не выбрался бы.

Собираясь в театр, Иван Михайлович вдруг вспомнил, что у него бинокль имеется. От деда достался, большой, черный, — адмиральский. Иван Михайлович его взял и не пожалел. Еще спектакль не начинался, а уж Иван Михайлович все рассматривал. Люстру, занавес, зрителей, музыкантов… Он хорошо видел, как виолончелист что-то рассказывает барабанщику и тот смеется. Кажется, руку протяни — и дотронешься до его плеча, а на самом деле далеко.

Занавес поднялся, и началось. Пьеса была музыкальная и про любовь. Одна женщина любила человека, который ее не любил. Он любил другую женщину, а та, в свою очередь, любила не его, а кого-то еще. Вот-вот это должно было выясниться. Тут Иван Михайлович почувствовал прикосновение к руке и повернул голову.

— Извините, пожалуйста, — зашептала ему на ухо зрительница, сидевшая рядом. — вы не дадите мне на минуточку бинокль, взглянуть только…

— Пожалуйста, пожалуйста! — прошептал Иван Михайлович.

— Ой, тяжелый! — шепотом воскликнула зрительница.

— Морской! — шепотом ответил Иван Михайлович.

Актеры на сцене продолжали тем временем безответно любить друг друга, мучиться и петь. Но Иван Михайлович не терял надежды, что каждый из них найдет свое человеческое счастье.

— Снова извините! — зашептала зрительница, сидевшая рядом. — Можно, я ваш бинокль мужу дам?

— Конечно, конечно! — шепнул Иван Михайлович. Накал чувств на сцене, казалось, достиг предела. Но до взаимности, видно, было еще далеко.

— Товарищ, а товарищ! — услышал Иван Михайлович. — Теперь сосед мужа просит посмотреть в ваш бинокль. А муж без вашего позволения не решается дать…

— Пусть смотрит о чем разговор! — ответил Иван Михайлович.

Надо сказать, кое-какие положительные сдвиги там у них по ходу пьесы все-таки намечались. Один из героев начинал уже благосклонно поглядывать на влюбленную в него героиню.

— Сосед мужа просит передать вам большое спасибо.

— Не за что! — ответил Иван Михайлович.

Ему было жалко артистов, хоть он и понимал, что это все понарошку, что они просто играют свои роли и когда сыграют, то разъедутся по домам пить чай.

— Ну просто анекдот с вашим биноклем! — засмеялись в ухо Ивану Михайловичу. — Соседу соседа моего мужа тоже захотелось. — Вы не будете возражать?

— На здоровье! — разрешил Иван Михайлович.

Через некоторое время бинокль перекочевал на один ряд вперед, потом еще на один. Он выныривал то справа, то слева, и Иван Михайлович, хозяин бинокля, чувствовал себя в театре почти таким же нужным и полезным человеком, как, например осветитель или механик сцены. Потом Иван Михайлович вертел головой, но бинокля г поле зрения не было.

— Да вон он, смотрите! — зашептала соседка.

— Где?

— Да вон, вон!

— Не вижу — говорил Иван Михайлович.

Соседка обернулась назад и сказала кому-то:

— Извините, можно у вас бинокль на минуточку? Смотрите, куда я показываю! — и она вручила Ивану Михайловичу чужой бинокль. Иван Михайлович, настраивая бинокль, посмотрел в указанном направлении и увидел во втором ярусе свой бинокль. В него смотрел в сторону Ивана Михайловича другой гражданин. Гражданин увидел, что на него тоже смотрят, и прижал руку к сердцу, как бы говоря, что он душевно признателен Ивану Михайловичу за возможность посмотреть в его чудесный бинокль. А Иван Михайлович сделал жест рукой. Который должен был означать: «какие пустяки, всегда рад выручить». А гражданин вытянул руку с поднятым вверх большим пальцем, показывая, что бинокль отличный. А Иван Михайлович изобразил как мог, что бинокль Морской, адмиральский, от деда достался.

А гражданин скупыми, но выразительными средствами дал понять, что он все понял.

Кстати, и на сцене все тоже постепенно шло на лад. Иван Михайлович искренне порадовался за персонажей пьесы. Вообще ему нравилось в театре. Он подумал, что надо бы как-нибудь раздобыть сюда еще один билетик.

В субботу ко мне заявился Петя Самолетов. Был Петя тяжело нагружен.

— Уфф! — сказал он, вваливаясь в комнату и отдуваясь как паровоз. — Еле дотащился. Сидор Егорович привет просил тебе передать.

— Спасибо! — поблагодарил я, принимая привет

— Что, горячий? — поинтересовался Петя.

— Нет, уже теплый.

— А когда передавал, был горячий. Я да$се пальцы обжег.

— Еще от кого? — спросил я.

— Еще от Алевтины Спиридоновны, Нонны Юрьевны, Игнатия Игнатьевича, Завихляевых, Гришки Рыжова, Верочки Загорулько, Воркуна-Звалдайского и Клары Шульц…

— Все, что ли? — спросил я.

— Нет, еще от Клавдии Ильиничны, Виктора Евстахиевича, Любовь Демидовны, Веры Сарафоновой, Кольки-лысого, Федора-маленького и Батонова Семена Алексеевича…

Петя выкладывал и выкладывал, пока на столе не образовалась целая гора приветов.

— Ах ты черт, а этот был с кисточкой! — вдруг сказал он.

— Куда же ты кисточку девал! — упрекнул я Петю.

— Оторвалась, наверное, по дороге.

— А этот от кого? — указал я на небольших размеров, но довольно симпатичный приветик.

Петр задумчиво уставился на него.

— Погоди, это, кажется, не тебе. Точно, не тебе. (То с юга, я одним знакомым обещал передать, и Петя спрятал привет обратно.

Мы еще некоторое время посидели в молчании, разглядывая кучу на столе.

— Ну, ладно, я побегу, — сказал Петя. — А то еще кое-куда заскочить надо.

— Постой, — задержал я его в дверях. — Что ж, так и пойдешь?

— А в чем дело? — настороженно спросил Петя.

— А приветы?! — сказал я.

— Кому? — спросил Петя.

— Каждому, кого увидишь! — безжалостно скакал я.

— Может, всем один общий от тебя? — предложил Петя.

— Нет, каждому, слышишь, каждому! И не просто привет, а пламенный. Скажи, я лично передаю.

— Хорошо!

— Смотри же, не забудь.

— Не забуду.

И Петя, пошатываясь от тяжести, вышел на лестничную площадку.

Часа через два после ухода моего приятеля в дверь позвонили. Я думал, что это жена, но это оказалась не жена. Это оказались такелажники в брезентовых робах.

— От Семибратовых, — сообщил мне их бригадир. — Огромный привет. Куда вносить?

— Идите за мной, я покажу, — сказал я, внутренне кляня все на свете.

— Давай, ребята, взялись, — скомандовал бригадир, и его молодцы впряглись в ремни. — Осторожна за косяк не заденьте, дьяволы!

— Сюда, сюда, направо, налево, в эту комнату, — руководил я. — Так, хорошо, ставьте.

От соприкосновения этой махины с полом стекла в окнах жалобно зазвенели и снизу соседи принялись колотить по батареям отопления.

— Вот, держите, спасибо! — передал я бригадиру три рубля.

— На девятый этаж перли, — сказал бригадир. — Такую дуру! Надбавь, хозяин!

Я выложил еще два рубля. Бригада удалилась.

Потом я услышал, как жена открывает своим ключом дверь.

— Ой! — вскрикнула она, входя в комнату и больно ушибаясь об угол привета. — От кого это?

— От Семибратовых, — объяснил я.

Жена присела на стул горько заплакала.

— Господи, уже и повернуться негде в этом доме, — всхлипывала она. — Все заставлено!

И как я из-под него пыль выметать буду? Скажи мне, как?

В этот момент в дверь-опять позвонили.

— Слушай, а давай не открывать, — сказал я. — Давай притворимся, что нас дома нет. Ну, зачем нам они все?

Я подошел и погладил жену по голове.

Она с надеждой подняла на меня глаза и улыбнулась сквозь слезы.

В этот день я ощущал в груди какой-то особый подъем, какой-то необыкновенный прилив творческих сил и мне не терпелось поскорее усесться за письменный стол. Я уже предвкушал тихие, ничем не омраченные радости творческого труда, но за завтраком мой сын уронил вилку.

— Кто-то придет, — отметил он это незамысловатое происшествие.

Как принципиальный противник всяческих суеверий и как отец я был не вправе пропустить мимо ушей столь вопиющие в устах молодого человека слова.

— Глупости, — сказал я. — Старушечьи сказки. Никто не может прийти от того, что ты случайно уронил вилку. Довольно стыдно студенту четвертого курса верить в подобные вещи.

Тут в дверь позвонили. Сын пошел открывать, с (казалось, что вилка предвещала визит его знакомой по институту.

Другой бы на моем месте, может быть, оставил Ом этот инцидент без внимания, но только не я. Ведь суеверие, подкрепленное стечением обстоятельств, могло еще больше укорениться в членах моей семьи, и и решил уничтожить его, пока оно еще в зародыше.

— Все это — простое совпадение, — сказал я. — Вот, — я взял и уронил половник. — Так что же, но вашему, теперь обязательно придет мужчина?

— Не мужчина, а женщина, — сказала бабушка.

— Тут вы меня не собьете, мама. Половник — мужского рода.

— Его еще называют поварешкой, — сказала бабушка и зашлепала на звонок.

— Входи, Семеновна, входи, — донеслось из прихожей.

Дело принимало серьезный оборот. Слабые средства тут уже ничем не могли помочь. Необходимо было предпринять самые энергичные меры по борьбе с невежеством, свившим себе гнездо в моем собственном доме.

Я схватил ящик, в котором хранился весь наш запас вилок, ложек и ножей, и поднял его над головой.

— Не делай этого! — взмолилась жена.

Но ничто не могло меня остановить в эту минуту. Металлические предметы со звоном рассыпались по полу, затем на несколько минут воцарилась тишина. Я прислушался к двери.

— Не успела тебя предупредить, — сказала жена, ползая на четвереньках и подбирая в фартук рассыпанную утварь, — что сегодня пятнадцать лет со дня моего университетского выпуска. Вся наша группа собиралась зайти.

— Проклятье! — вырвалось у меня. Этот возглас сопровождался красноречивым жестом, и я ненароком задел хрустальную вазу, которая не замедлила рассыпаться на мелкие осколки.

— Это к счастью, — тихо промолвила жена.

— Мама, папа, — раздалось за спиной.

— Что там еще? — я гневно обернулся и увидел в дверях милую парочку — моего сына и его институтскую подругу.

— Мы решили пожениться и уже подали заявление.

Я был вынужден прислониться к стене.

— Я же сказала: к счастью, — прошептала жена.

— Черт знает что такое! — вскричал я и отступил и свою комнату.

Год спустя, выходя из дому, я столкнулся с соседом.

— Невероятный случай, — схватил он меня за рукав. — Хочу даже заметку в газету писать. Аист в пишем дворе поселился.

— Где? — спросил я.

— Да вон, посмотрите.

Я поднял голову и увидел на дереве аистиное гнездо, как раз на уровне наших окон.

— Кыш, кыш отсюда! — замахал я руками, бросаясь к дереву.

Мне, знаете ли, еще рано становиться дедушкой.

У меня сломался «Запорожец».

Я сидел дома, погруженный в мрачные размышления по этому поводу, когда жена робко предложила:

— Может быть, пойдем просто погуляем.

— Как это погуляем? — удивился я.

— Ну просто так, пешком, — сказала жена и покраснела.

— То есть ты хочешь сказать, что мы будем ходить туда-сюда по тротуару?

— Ну да! — окончательно смутилась жена.

Мысль пойти погулять сперва страшно поразила меня, но спустя минуту показалась даже оригинальной и забавной. Одним словом, мы оделись и вышли.

Вначале мы шли все прямо и прямо, а потом жена предложила повернуть влево.

— Ты уверена, что здесь есть левый поворот? — спросил я.

— Мы ведь не на машине! — напомнила жена.

— Ах да! — спохватился я, и мы повернули влево. Мы шли довольно спокойно, и вдруг жена сказала:

— Давай обгоним вон того типа.

— Давай! — обрадовался я. Мы обогнали одного прохожего, потом другого, третьего и понеслись по улице, только ветер в ушах посвистывал. Мелькали мимо дома, люди, деревья…

Впереди замаячила чья-то широкая спина. Она двигалась прямо по центру тротуара и никак не хотела уступать дорогу.

— Посигналь ему! — посоветовала жена.

— Би-би! — машинально вырвалось у меня.

— Тормози, тормози! — вскрикнула жена и вцепилась в мою руку, но было уже поздно. Мы врезались в этого верзилу, размерами напомнившего мне самосвал…

— Ездить не умеешь! — набросился он на меня.

— А ты что, не слышал, что я сигналил?! — набросился я на него.

— Сейчас гаишника позову!

Но тут между нами встала жена:

— Опомнитесь! Вы же не на автомобилях!

Нас словно окатили ушатом холодной воды.

— Друг! Автомобилист! — воскликнул я. — Тоже, бедолага, пешком ходишь. Как же тебя угораздило?

— Карбюратор полетел, — мрачно сказал он.

— А у меня задний мост, — сказал я.

Мы по-братски обнялись.

— Будем знакомы, — представился я. —

Мой номер ММХ 22–98, а это моя жена.

— Очень приятно, МУЛ 10–72, — представился он.

— Давно ходить начал? — спросил я.

— Уже неделю.

— А я первый день как пошел!

И начался у нас обыкновенный водительский разговор. Уж мы отвели с ним душу.

А потом он завелся и уехал. Со скоростью 4 километра в час. И мы с женой тронулись в обратный путь. Время уже было заправляться.

В общем, это был обыкновенный игрушечный Дед Мороз из папье-маше. Дело лишь в том, что в доме с ним обращались, как с живым, и от этого у него постепенно развилась способность думать. Думать о всякой всячине — это была его маленькая слабость.

Целый год он проспал в большой картонной коробке на антресолях, пока в один прекрасный день его не разбудили яркий свет и громкие голоса. Он посмотрел вверх и увидел склоненные над ним лица хозяина и хозяйки.

«Что такое? — подумал Дед. — Неужели уже опять на работу?»

— Пора, брат, пора! — прозвучал голос хозяина. — Целый год пролетел.

— Скоро гости, а у нас еще елка не наряжена, — сказала хозяйка. — Осторожней, Боря, только не разбей игрушки. Ты такой неуклюжий.

— Не разобью, — ответил хозяин и пропел: — Пять минут, пять минут — это очень, очень много!

«Ишь ты, — подумал Дед, — у хозяйки новое платье. А хозяин усы отрастил. Усатый стал, как я, — и Дед захихикал про себя. Потом он вспомнил, что в прошлом году, когда он стоял под елкой возле бал конной двери, из щелей сильно дуло. — Если и и этом году сквозит, уйду, — сердито подумал Дед. — Надоело! Где охрана труда?! Пойду на государственную службу. В клуб пойду работать. А хоть бы и во Дворец культуры! Да меня везде с руками и ногами…»

— Я встану на табуретку, — сказала хозяйка хозяину, — а ты подавай игрушки. Давай сначала звезду укрепим.

Хозяин осторожно достал звезду и передал в руки хозяйке.

— Гори, гори, моя звезда! — пропел он. Он очень любил петь, но никогда ни одной песни не допевал до конца.

— …Звезда заветная… — промурлыкала хозяйки. — Теперь давай шары. Боря, помнишь, сколько у нас шаров было и сколько осталось. Все ты переколотил. Корзиночку с грибами ты вот сюда! А зайчика мы здесь укрепим.

«Обо мне ни слова, — снова надулся Дед. — Вот возьму обижусь и уйду. Пусть остаются со своими зайчиками и корзиночками. Да меня везде за милую душу!.. Я не какой-нибудь пластмассовый, а, между прочим, из папье-маше. Сейчас таких и не делают…»

— Ах ты мой миленький, мой хорошенький! — проговорила хозяйка, ставя Деда под елку.

«Ну, слава те господи, вспомнили!» — буркнул про себя Дед. — Как Новый год, так Дед и миленький, и хорошенький. А раньше хоть бы кто в коробку заглянул, как там Дед, не надо ли ему чего…»

— Зови Сашку, — сказала хозяйка.

Хозяин вышел из комнаты, а когда вернулся, вслед за ним ковыляло странное существо, ростом чуть повыше Деда Мороза. Существо дотопало до елки и протянуло к Деду Морозу маленькие ручонки.

— Это еще что за чудо-юдо? — подумал Дед. — Эй-эй, руками-то поосторожнее!»

— Вот видишь. Сашенька, это — елка! — сказал хозяин. — Елка, понимаешь! А это — Дед Мороз!

«Ладно, черт с вами, останусь! — подумал Дед, все еще сердясь. — Но только ради ребенка. Бели бы не ребенок, точно ушел бы. Вот выведу его в люди, а там видно будет».

В это время в дверь позвонили.

— Боря! — крикнула хозяйка. — Иди открывай гостям!

Здравствуйте, дорогие друзья! Начинаем наш футбольный репортаж о встрече двух столичных клубов «Торпедо» — «Спартак», который мы ведем из квартиры Степана Аркадьевича Бедренкова (Москва). По телевидению транслируется вторая половина матча. Счет пока не открыт 0:0.

Несколько слов о нынешнем составе семьи Степана Аркадьевича. Жена Агния — 35 лет, опытный нападающий, но умело действует и в обороне, обладает сильным и точным ударом левой. Сын Виктор — 8 нет, хорошо владеет мячом, не рвет его, не прокалывает гвоздем и вообще отличается бережным отношением к вещам. Наталья Андреевна — 59 лет, мать жены Степана Аркадьевича, то есть теща — полузащитник (работает в юридической консультации на полставки), член городской коллегии адвокатов, но в семье предпочитает роль судьи. И, наконец, сам Степан Аркадьевич, 38 лет, защищает цвета родного Спартака» с 1952 года. Сегодня Степан Аркадьевич выступает в черных сатиновых трусах, желтой майке с надписью «Ну, погоди!» и тапочках на босу ногу. Жена велит ему надеть рубашку и брюки. Игра начинается с центра поля. Автозаводцы устремляются в атаку, но теряют мяч, и спартаковцы перехватывают инициативу.

— Назад отдай! Назад! — слышите, это волнуется Степан Аркадьевич. — Ну, теперь откройся! Откройся, кому говорят! Ну, теперь бей! Куда бьешь, там же никого нет! Эх, сапожники!

Но что это? Острая ситуация у экрана телевизора. Жена Агния пытается переключить ручку на вторую программу, где идет передача «А ну-ка, девушки!». Отличная передача! Но Степан Аркадьевич начеку. Завязывается острая борьба. Все члены семьи подтягиваются к телевизору. Ну, это уже слишком грубо. Нарушение правил! Теща показывает Степану Аркадьевичу желтую карточку. Она пожелтела от времени. Старая свадебная фотография Степана и Агнии. А между тем футболисты «Торпедо» отбивают мяч на угловой. Идет двадцать шестая минута второго тайма. «Чаю! Чаю! Чаю!» — скандируют Степан Аркадьевич и его сын Виктор. Стремительный проход Агнии из кухни в комнату. Какой дриблинг! Какое владение заварочным чайником и подносом с бутербродами. Она обходит одно кресло, другое, книжный шкаф, стол, стул, приближается к дивану, удар, гол! Го-о-о-л! Гол в ворота «Торпедо». Ликуют болельщики. Ликует Степан Аркадьевич. А вот это уже неспортивно. Он пытается оттолкнуть жену рукой. Она загородила ему экран. Нехорошо! Мог бы и сказать. Неужели теща не заметит этого. И тут раздается телефонный звонок. Степан Аркадьевич на две минуты удаляется из комнаты к телефону. Две минуты играть спартаковцам без Степана Аркадьевича. У их соперников появляются шансы сравнять счет. Следует серия коротких передач. Сейчас на половине поля автозаводцев никого нет. Удар! Еще удар! Неточно! Мяч уходит за пределы поля. Свободный от ворот «Спартака». А вот и Степан Аркадьевич. Игра продолжается в полном составе. Присутствие Бедренкова сразу же дает себя знать. «Вперед иди! Вперед! Не держи мяч! Отдай седьмому номеру! Да не шестому, а седьмому!»

Простите, кажется, теща снова фиксирует нарушение правил. Я не совсем понимаю, что случилось. А, все ясно! Степан Аркадьевич становится на диван ногами и прыгает на нем как ненормальный. Да еще в тапках! Слишком опасный прием! Опасный для дивана. Что это? Штрафной? Дорогие друзья, пока мы тут отвлеклись, в ворота «Спартака» назначается штрафной удар. Степан Аркадьевич начинает выстраивать стенку от мебельного гарнитура, купленного буквально вчера. Видимо, он сильно нервничает. Свисток арбитра. Можно бить! Какой красивый удар! Прямо в левый верхний угол. Итак, 1:1. Времени остается мало. По сей вероятности, счет уже не изменить. Я не ошибся: звучит финальный свисток.

После матча мы встретились с С. А. Бедренковым и попросили его поделиться впечатлениями о прошедшей игре.

— Степан Аркадьевич, пожалуйста…

— Ну, что можно сказать… Конечно, было несколько выгодных ситуаций, которые я не сумел использовать. Например, на двадцать шестой минуте я мог бы попросить тещу не совать нос не в свое дело. Считаю, что и желтую карточку мне показали неправильно.

Есть несколько цветных фотографий, где мы с Агнией получились гораздо лучше.

— Ваши планы на будущее?

— Игры очередного тура проведу на «чужом поле» — у свояка в Конькове-Деревлене. А то дома совершенно невозможно смотать.

— Спасибо, Степан Аркадьевич! На этом, дорогие друзья, мы с вами прощаемся! Всего вам доброго! До новых встреч!

Петр Сергеевич познакомился с Верочкой в доме у Колпаковых. Совершенно случайно выяснилось, что Петр Сергеевич и Верочка живут в одной стороне, вечер выдался хороший, и Петр Сергеевич предложил молодой женщине пройтись немного.

Чтобы как-то начать разговор, Петр Сергеевич поинтересовался, кем работает Вера Семеновна.

— Учительницей, — был ответ.

— Ого! Значит, у вас завтра праздник!

— Да, первое сентября.

— Простите за любопытство, а в какой школе вы преподаете?

— В 793-й.

— Неужели в 793-й?!

— А что, вы имеете какое-то отношение к этой школе?

— Я закончил в ней три класса.

— Всего три класса! Не густо, — засмеялась Верочка.

— Напрасно иронизируете. Потом меня перевели в специальную школу с математическим уклоном.

— А ее-то вы закончили?

— Ее закончил.

— А потом?

— Потом был техникум, торгово-экономический. Потом еще два техникума — связи и эстрадно-циркового искусства.

— Подумайте, какой у вас широкий диапазон! Так кем же вы наконец стали: клоуном, связистом или бухгалтером?

— Ни тем, ни другим, ни третьим.

— Почему?

— Потому что дальше у меня были институты.

— О! И даже не один! — Верочка насмешливо посмотрела на Петра Сергеевича.

— Не буду хвастаться, но три института я закончил. Было, конечно, трудно, но я довел дело до конца.

— Извините, Петр Сергеевич, но если вы меня хотели чем-нибудь поразить, то вам следовало все-таки оставаться в рамках правдоподобия… Вероятно, затем у вас была аспирантура.

И, надо полагать, не одна, а целых пятнадцать… Спасибо, дальше провожать меня не нужно.

И не люблю лгунов.

— Постойте, Вера Семеновна! Вы меня не гик поняли. Никакой аспирантуры у меня сейчас нет. Академия, правда, есть, то есть я хотел сказать…

— Ах, даже академия!..

Дверь подъезда захлопнулась за Верочкой. Петр Сергеевич бросился вслед.

— Да, академия, — прокричал он в тишину подъезда. — Уже восьмой этаж возвели.

Строитель я, инженер-строитель. А раньше был бригадиром отделочников. Оштукатурил три класса вашей 793-й школы, пока меня в другую не перевели. Вера Семеновна, ay! Не уходите, Вера Семеновна!

Что было дальше, это уже совсем-совсем другая история.

Кто ж, скажите мне, не любит грибов! Ежели их мелко порезать, да на сковородочке с лучком! Да сметанкой заправить! Так вас, небось, за уши не оттащишь.

Белые — хорошо! Ну а лисички разве плохо? Сыроежки там всякие, груздь, подберезовик, масленок.

— Ну, жена! — говорю. — Дожди грибные прошли. Завтра на утренней зорьке еду.

Встал чуть свет. Натянул сапоги, телогрейку. Славно идти по пустынному городу. Спят люди. Мостовая под первой поливкой блестит. И в душе жаль тех, кто сейчас под одеялами нежится, сны досматривает, и волнение легкое охватывает перед предстоящей грибной охотой.

Притулился я у окна и не заметил, как поезд отстучал километров эдак шестьдесят. Вышел на платформу и — к лесу. Батюшки святы! Смотрите их сколько! Грибников этих. Не протолкнуться. Народу — как в автобусе в час пик.

— Граждане! — говорю. — Пройдите вперед! Дайте и другим в лес войти. Впереди ведь свободно.

— Не напирайте! — говорят мне. — Сейчас некоторые выйдут, тогда и войдете.

И действительно, спереди кое-какой народ пробивается.

— Вы, — спрашивают, — не выходите?

— Нет, — говорю. — только вошел.

— Тогда лукошко свое чуть в сторонку подайте: местами поменяемся.

Какая-то женщина сбоку спрашивает:

— Вы случайно не в курсе, как к малиннику пройти?

— Не знаю, гражданочка, сам приезжий.

Когда желающие вышли, немного стало посвободней. Во всяком случае, шевелиться можно.

И даже кое-где в просветах траву различаешь.

У меня, старого грибника, глаз наметанный, я его сразу приметил. Он под осиной притаился. Из-под листочков смотрит. Кожаный, черный, на молнии».

— Граждане! Нашел! — кричу. — Бумажник нашел! Кто бумажник обронил?

Никто не признает бумажник за свой.

— Вы, — советуют мне, — объявление составьте. На деревьях развесите. Может, хозяин отыщется.

Народ вокруг отзывчивый. Кто-то тетрадочку предложил. У кого-то авторучка нашлась. Кто-то спину подставил, чтобы удобнее писать было. Совместно составили объявление с моим московским номером телефона.

Помогли развесить по всему лесу.

А на следующий день мне позвонил владелец бумажника. Уж как он меня благодарил, как благодарил! А под конец разговора сообщил, что работает в «Дарах природы», и предложил обеспечить грибками…

— Ну, жена! — говорю. — Готовь сковородочку!

У меня зазвонил телефон.

— Здравствуйте, говорят с киностудии…

— Убери детей, — зашипел я на жену. — Детей убери, говорю!

— Что? Что? — спросили в трубке.

— Здравствуйте! Очень приятно!.. — А сам подумал: «Ну, должно же это было когда-нибудь случиться!»

— Меня зовут Борис Сергеевич, — продолжал голос. — Можно просто Борис. Я — режиссер. Молодой режиссер. Вот выбрал для дебюта ваш рассказ…

— Тобик, фу! Тобик, на место! Мерзавец, он сожрет мою рубашку!

— Простите, не понял, — растерянно произнесли на том конце провода.

— Слушаю вас внимательно, Борис, то есть Борис Сергеевич, — я обхватил трубку обеими руками. Сердце от волнения билось у меня часто-часто.

— По-моему, может получиться интересно, — сказала трубка.

«Справлю себе новый костюм, — пронеслось в моем мозгу. — Жене — сапоги, австрийские, которые мы видели на прошлой неделе. Тобику — ошейник. Теще… Ладно, о теще — потом».

— Ты посмотри, она бьет его по голове! Немедленно разними детей!

— Может быть, я позвоню попозже? — деликатно осведомился голос.

— Нет, нет, у меня всегда так! Речь, насколько я понимаю, идет об одной части?

— Почему же!.. Полнометражный художественный фильм…

Ноги у меня ослабели, и я присел на стул.

«Автомобиль!.. Жене — зимнее пальто. Тобику — намордник, детям — по велосипеду. Теще…»

— В случае успеха мы могли бы замахнуться и на «триал, — донеслось до моего слуха.

— Да выключите вы наконец пылесос!

— На сериал. — повторили в трубке.

«Тобику наймем дрессировщика. Детей — французскому. Жену — на курорт. Тещу…»

— Анна Семеновна, вы что, не видите, что я разговариваю по телефону! Другого времени не нашли!

«Ни шиша она у меня не получит», — подумал я.

— Как вы сказали? — удивилась трубка.

— Я говорю, очень заманчивое предложение!

— Конечно, предстоят значительные переделки. Нужно будет развернуть главную линию, добавить несколько персонажей, изменить концовку… Но, если вы согласны…

— Я согласен! Полностью согласен!..

В трубке послышалась возня, потом чье-то хихиканье. Голос моего друга Петра произнес:

— Ну как, здорово я тебя?..

— Дурак ты, Петя, и не лечишься! — сказал я.

— А ты поверил? Признайся, поверил ведь.

— Ни на секунду не поверил!

— Поверил, поверил!

— И не смей мне больше звонить! — я перешел на крик.

— Не дом, а бедлам какой-то, — сказал я, вешая трубку.

— Кто звонил? — поинтересовалась жена.

— С киностудии. Хотят снимать фильм по моему рассказу.

— А ты что?

— Отказался. Знаешь ли, эти экранизации… Возьмутся и все испортят Тобик, пошли гулять!..

Владимир Иванович нервничал. Владимир Иванович волновался.

Вот он сидит, Владимир Иванович, на диване, в своей квартире, а напротив за столом сидит его сын Серега, восьмилетний мальчик с оттопыренными ушами, а время-то идет! Бежит время! Минет месяц, и будет Серега уже не просто Серегой, а учеником 1 го класса средней школы Акимушкиным Сергеем. Всего месяц остался, один месяц, и даже меньше чем месяц. Подумать только!

— Серега, а Серега! — нарушает молчание отец.

— Что тебе? — отзывается сын.

— Не «что тебе», а «слушаю тебя, папа», — нравоучительно говорит Владимир Иванович. — В школу то хочется идти?

— Хочется. — отвечает Сергей.

— Молодец! — одобряет Владимир Иванович. — Это ты правильно делаешь, что в школу стремишься. Ну а учиться как будешь в школе?

— На одни пятерки, как же еще! — отвечает сын.

— Смотри, Сергей, родителей не позорь, — продолжает Владимир Иванович. — Говоришь: на пятерки, а сам, небось, думаешь: и на троечки сойдет. И, мол, у троечки закорючку подправлю, папа и не заметит. А папа все заметит. Папа эти хитрости наизусть знает.

— Как это — закорючку у троечки? — интересуется сын.

— Как, как! Ластиком или бритвочкой. Правда, мистиком лучше. Чище выходит. Но меня, брат, не проведешь! У меня, брат, глаз наметанный. А все с чего начинается? С баловства все начинается — вот с чего. Отвечай, будешь баловаться?

— Не буду, — обещает сын.

— Конечно, обещать — это мы большие мастера, — говорит Владимир Иванович. — А у самих в голове только одно: как бы какую штуку удумать. Смотри, Серега, если узнаю, что ты тряпку к полу прибил или девочке в пенал жука подкинул! А еще бывает дымовуху устраивают.

— Пап, а что это за дымовуха?

— Особого ума тут не нужно: не таблица умножения. Главное — чтобы старая фотопленка под рукой была. От нее дыму много. А мне потом в школу ходи. Оправдывайся за тебя, красней!

Так ведь?

— И ничего не так, — возражает сын.

— Вот-вот, уже начинается. Отец слово, а он ему в ответ десять. Думаешь, я ничего не вижу, ничего не понимаю. Я все насквозь вижу. Думаешь, я не знаю, чем вы там занимаетесь, когда взрослых поблизости нет?

— Чем? — спрашивает сын.

— Да мало ли чем! Например, на портфелях с ледяной горки катаетесь. Тебе что, портфель — санки, что ли? За него, между прочим, деньги плачены. Ты что, его в два дня изорвать хочешь?

— Сейчас лето, — отвечает сын, — а на санках зимой катаются.

— А время, знаешь, как быстро летит?! — входит в педагогический раж Владимир Иванович. — Не успеешь оглянуться — осень, а там уже и зима не за горами.

Придется мне, Сергей, тебя сегодня без телевизора оставить. Да, придется! А если еще что-нибудь подобное сотворишь, то и велосипеда тебе не видать. Совсем, понимаешь, от рук отбился!

Нас в коллективе семь человек. Одни мужчины. Такой, знаете, сплоченный коллектив. Без женщин.

Я больше всего дружу с Иваном Степановичем. Поверяю ему свои тайны.

Сегодня Иван Степанович принес импортный пиджак на продажу. Все стали его мерить. Потом прибежал Константинов, сказал, что в магазине напротив дают польский шампунь. Мы бросились туда. Я взял себе и Петру Петровичу, с которым однажды познакомился в парикмахерской. Не купишь — обидится. Вернулись в отдел, видим: в углу Сергей Сергеевич плачет, прическа растрепана. Мы его все жалеем. Он некрасивый, ноги кривые.

Сидит плачет. В чем дело? Оказывается, жена ушла. А у него двое детей на руках. Кому он такой нужен? Все женщины, скажу я вам, одинаковые.

Но тут Сергей Сергеевич увидел шампунь — слезы сразу и высохли. Много ли нам, мужчинам, нужно.

Потом в отдел заглянул Гуревич. В новой рубашке. Голубенькая, в полосу. Здесь кокетка. Здесь в талию. А вот тут разрез. Мне лично не нравится.

Угодник Харитонов с комплиментами сразу.

Очень, мол, вам, товарищ Гуревич, голубое к лицу.

Все начали спорить, можно ли голубое с зеленым носить. Я говорю, нельзя! Подхалим Харитонов: можно. И вдруг змея Иван Степанович, друг называется, тоже говорит: можно. Не ожидал я от него такого предательства. За это я пошел обедать не с ним, а с Сергей Сергеевичем. Иван Степанович надулся. Но пусть знает, что я предательства не прощаю.

После обеда сидим мы в отделе, разговариваем, какая вязка лучше, машинная или ручная. Посреди этой беседы Сергей Сергеевич как взвизгнет, как вскочит на стол! Мы — за ним. Я, как самый решительный, набрал номер телефона нашего коменданта.

Вскоре пришла комендант Настасья Петровна и прогнала мышь. Уже в который раз обещают нам мышеловку поставить.

А и в самом деле, не слишком ли большую власть стали забирать над нами вещи? Кто, в конце концов, чей: они — наши или мы — их? И что это они там нашептывают своими тихими голосами?

Знавал я одно кожаное пальто. Оно отличалось жутким непостоянством характера. Оно ухитрилось поменять несколько человек и в последнее время владело каким-то кинорежиссером, довольно поношенным, но еще в хорошем состоянии. Так вот, оно очень любило гулять на нем. Раз оно гуляло и повстречало знакомую замшевую куртку.

— Здравствуйте!

— Здравствуйте!

— А у вас, — говорит куртка, — опять обновка.

— Да какая там обновка, уже полгода он во мне.

— Дорогое, вы их прямо меняете, как пуговицы.

— А что, — говорит оно, — я еще довольно молодое и хочу нравиться.

— Неужели кинорежиссеры еще в моде?

— Они всегда будут в моде.

— И где, я поинтересуюсь, достали?

— В комиссионке. Счастливый случай. Гляжу: кинорежиссер. У меня его чуть не перехватили. Какие-то наглые вельветовые брюки. Я еле успело опередить.

— Некоторые, конечно, могут себе позволить, — говорит куртка. — А я уже пять лет хожу на одном и том же старшем экономисте. Он из меня просто не вылезает.

— Ну, что ж, экономист — это, конечно, дешево, но, говорят, довольно практично.

— Ха, практично! Он у меня уже дважды побывал в ремонте. А вы попробуйте сейчас отремонтировать старшего экономиста. Никто не берется.

— У каждого, знаете, свои проблемы, — сказало пальто. — Вон мой, видите, уже на макушке стал вытираться.

— Все равно кинорежиссер есть кинорежиссер, — заметила куртка. — Это смотрится.

— Еще очень важно уметь носить, — важно сказало пальто. — Не все это могут.

— Умей не умей, — возразила куртка, — а если каждый день ездишь в общественном транспорте в час пик, да еще с двумя пересадками, будь хоть режиссер, хоть доцент — всякий вид потеряет.

— Наверное, вы правы, — пробормотало пальто.

— Ну, мне пора, надо еще в химчистку забежать, — заторопилась куртка.

— Счастливо! — сказало пальто. — Как-нибудь увидимся.

— Пока! — бросила куртка и прыгнула в трамвай.

А пальто, заложив рукава за спину, двинулось дальше. По правде говоря, оно было из искусственной кожи, но старательно скрывало это.

Василий Семенович Муравьев лежал на диване и читал детектив, когда раздался телефонный звонок. Василий Семенович, кряхтя, сполз со своего ложа, нашарил ногами тапочки и подошел к телефону. В трубке кто-то хихикнул, потом зашептались, а потом мужской голос проговорил:

— Василий, это ты?

Голос принадлежал закадычному другу Василия Семеновича Петьке Синельникову.

— Ну я, — сказал Василий Семенович. — А вы чего там хихикаете? Делать вам, что ли, нечего? Ты из дому?

— Нет, не из дому — ответил Синельников.

— А откуда?

— Ни за что не угадаешь.

— И отгадывать не буду, сам скажешь.

— С катка мы.

— С какого еще катка?

— С обыкновенного, ледяного, на коньках катаемся. Приезжай, Василий, не пожалеешь. Ребята тут, девчонки. Светка Носкова, Верка Валежникова, Генка, Виктор.

— Да ты в своем уме? — спросил Василий Семенович. — Ты что, в детство впал?

— Нет, серьезно, приезжай! В Лужниках мы. Решили, понимаешь, стариной тряхнуть. Ребята мне творят, позвони да позвони Василию. Вот я и звоню.

— Каждый с ума сходит по-своему, — отрезал Василий Семенович. — Давайте уж без меня. А я лучше на диване с книжечкой.

— Кто звонил? — спросила жена, когда Василий Семенович вернулся на свой диван.

— Петька Синельников звонил. Представляешь, старый хрыч чего придумал. На коньках кататься. И меня тоже зовет.

— Ой, мамочка! Ой, сейчас лопну от смеха!

— Да что тебя так рассмешило?

— И он еще спрашивает, — утерев слезы, сказала жена. — Представила, как ты на коньках катаешься.

— И что тут смешного, не понимаю. Будто я никогда на коньках не катался.

— Ты еще чего вспомни. Это же сто лет назад было.

— Не сто, а всего каких-нибудь тридцать.

— Ладно, читай свою книжку, конькобежец.

— А вот и не буду читать.

— А что ты будешь делать?

— Сейчас увидишь. — И Василий Семенович пошел на кухню. Там он вскарабкался на табуретку и стал шарить на антресолях. На стук и грохот, который поднял Василий Семенович, прибежала жена.

— Василий, что ты?

— А вот и ничего, — ответил супруг, извлекая из глубины антресолей коньки.

— Василий, я тебя никуда не пущу.

— Еще как пустишь!

— Василий, у тебя двое внуков, тебе через год на пенсию.

— Передай внукам, что дедушка уехал на каток. А насчет пенсии, это ты еще рано, матушка, запела. Васька Муравьев еще всем вам покажет, на что он способен. Васька Муравьев — он еще ого-го!

Василий Семенович уже шагал по скрипучему снегу, а супруга, насколько возможно высунувшись из форточки, все кричала:

— Васенька, голубчик, с катка позвони обязательно. Я буду волноваться.

На катке знакомых не оказалось. Но через полчаса Василий Семенович уже забыл обо всем на смете. Главное было то, что он не разучился кататься, что вокруг кружился народ, что играла музыка и падал снег.

Спустя месяц Василий Семенович встретил Синельникова.

— А ты, я слышал, на коньках вовсю катаешься, — сказал Петька.

— Каждое воскресенье.

— Чудак-человек, мы же пошутили тогда.

— Знаешь, Петечка, — ответил Василий Семенович. — Это была самая удачная твоя шутка.

Тихий теплый вечер. Окна открыты. На письменном столе уютно горит лампа. Я смотрю в книгу, но никак не могу сосредоточиться. Снизу, со двора, упрямо лезет в уши чей то голос, мужской, настойчивый:

— Вер, а Вер, ну выйди!

— И не выйду, и не проси! — отвечает женский голос.

— Ну, Вер, ну поговорить надо!

— Не о чем мне с тобой разговаривать!

Буквы бессмысленно чернеют на бумаге. А голос все просит и просит:

— Ну, Вер!

И тут неожиданно рядом с моим окном в разговор вступает женское контральто, с его обладательницей я частенько раскланиваюсь в лифте:

— Верка, выйди же к нему наконец, телевизор смотреть мешаете!

— Не выйду я к нему, Марья Николаевна!

— Вот упрямая девка, совсем малого замучила!

— И не уговаривайте, Марья Николаевна!

Откуда-то справа, уже из другого окна комментирует стариковский тенор:

— А парень-то хороший, душевный парень! В прошлом году замок мне врезал. Специальность хорошую имеет. Такие ребята на дороге не валяются.

— Очень нужна мне его специальность! — твердит упрямая Верка.

— Это ничего, это она ему характер свой показывает, — встревает кто-то еще. Похоже, скоро весь дом примет участие в разговоре. — Сколько я за своей Светланой Филаретовной ухаживал, и-эх! — страшно подумать. А все-таки моя взяла.

— Сиди уж, твоя взяла! — перебивает, очевидно, Светлана Филаретовна. — Шел бы ты, старый, гнать лучше!

— Ну, Вер!

— Чего тебе опять?

— Ну, выйди, общественность же тебя просит!

— Вера! Вы меня слышите? — раздается сверну над моим окном. Это говорит жилец из 90-й квартиры. — Вера! Вот что написал великий английский поэт Шекспир еще в XVI веке:

Сонет № 145.

В переводе Маршака.

— Уж этот Шекспир умел! Умел! Ничего не скажешь! — одобряют голоса.

Некоторое время стоит молчание. Все словно обдумывают только что услышанное.

— Ладно, сейчас выйду! — сдается неуступчивая Вера. — Жди у подъезда.

— Ну, вот! Ну, наконец-то! Так-то бы давно! — звучат голоса.

И наступает тишина.

Разные люди по-разному воспринимают счастливые известия. Когда Иван Яковлевич узнал, что его очередь ни квартиру вот-вот подойдет, им овладело беспокойство. Причем беспокойство это усиливалось с каждым днем. Он теперь не мог равнодушно пройти мимо забора какой-нибудь стройки, обязательно остановится, посмотрит. Даже зайдет в ворота, чтобы получше видеть. Теперь-то он наблюдал не как стороннее лицо, а как человек, кровно заинтересованный. Кто знает, может быть, именно в этом доме и придется жить.

Раз Иван Яковлевич даже не сдержался и крикнул каменщику:

— Как кладешь?! Аккуратней клади! Раствор гуще намазывай! Здесь люди жить будут, а не кто-ни будь!

Каменщик уставился на Ивана Яковлевича и хо тел что-то ответить, но в это время Ивана Яковлевича отвлек въехавший во двор грузовик. Он въехал, подпрыгивая на ухабах и ныряя в колдобины. От тряски из кузова вывалилось несколько облицовочных плиток.

— Стой! — заорал Иван Яковлевич. — Стой, кому говорят!

Грузовик остановился, из кабины выглянуло удивленное лицо водителя.

— Ты что ж делаешь? — Размахивая руками, Иван Яковлевич заспешил к грузовику. — Ты чего плиткой соришь? А где-то этой плитки недобор. А здесь ее в грязь втаптывают!

Шофер хмуро вылез из кабины и стал собирать плитку.

— Слышь, начальник! — сказали за спиной у Ивана Яковлевича. — Электроды когда будут? С утри все обещаниями кормят, а чем я варить буду, пальцем?

Иван Яковлевич открыл рот, чтобы ответить, но тут на него налетел какой-то маленький в кепке и закричал петушиным голосом:

— Как Алтухову, так все! И материалы, и крановщика самого лучшего, а как мне — так шиш! Нет, я так работать не согласен!

— Это почему же вы работать не согласны?! — зловеще произнес Иван Яковлевич и двинулся на маленького.

— Да я так, к слову пришлось! — говорил тот, отступая. — А работать мы не отказываемся. Только как бы это, с Алтуховым…

— С Алтуховым разберемся! — поставил точку Иван Яковлевич. — Больше вопросов нет?

— Нет!

— Приступайте! — приказал Иван Яковлевич и крупными шагами направился к будке прораба.

— Сейчас он ему задаст перца! — одобрительно сказали вслед.

Все с интересом посмотрели на дверь прорабской, где скрылся Иван Яковлевич.

Через несколько минут дверь прорабской распахнулась. Из нее вышел Иван Яковлевич, а за ним, Почтительно семеня, сам прораб. Забегая впереди Ивана Яковлевича и преданно заглядывая ему в глаза прораб проводил гостя до ворот.

Как только Иван Яковлевич вышел за ворота, прораб вытащил большой платок и утер вспотевшее лицо.

— Видно, большая шишка! — было высказано предположение.

— Не меньше, чем из главка! — заметил сварщик, требовавший электроды.

— И фамилия у него какая-то странная, — задумчиво произнес прораб. — Жилец… А по имени-отчеству не знаю, не назвался…

Когда я смотрю на карту нашей страны, я всегда вспоминаю, что в Липецке живет мой родной дядя. Время от времени дядя приезжает погостить ко мне в Москву. Он привозит с собой большой коричневый чемодан и неутомимую жажду все видеть и везде побывать. Целыми днями где-то пропадает, а вечером делится с нами своими впечатлениями. Я люблю слушать его. Заглядывают нм огонек соседи. Сегодня как раз один из таких вечеров. Дядя восседает в кресле, окруженный слушателями, а я вышел на минуту в прихожую встретить запоздавшую гостью. Это женщина из 115-й квартиры, В руках у нее банка с вареньем.

— Уже начал? — испуганным шепотом спрашивает женщина.

— Полчаса, как рассказывает, — шепчу я, принимая банку. — Сегодня Третьяковку посещал. Все своими глазами видел.

— Ах, как интересно! — всплескивает руками соседка. Дядя недовольно смотрит на опоздавшую: он иг любит, когда его перебивают.

— Так на чем я остановился? — морщит лоб дядя.

— Вы говорили, что впечатление у вас огромное, — подсказывает хор голосов.

— Да, впечатление, я вам скажу!.. Закрою глаза — и вижу…

— А я недавно рядом с Третьяковкой был! — сообщает один из слушателей. — Совсем рядом.

— Нашли, чем хвастаться! — перебивают его. — Вы рядом были, а человек внутрь заходил.

— Вот у меня и билет входной сохранился! — показывает билет дядя.

— А в бассейне «Москва» вы тоже были? — звучит робкий вопрос.

— Был, как же! — кивает головой дядя.

Вздох восхищения шевелит занавеску. Сидевшие смирно супруги из 92-й квартиры вдруг начинают ссориться.

— Говорил я тебе, в Кременчуг надо перебираться! — бубнит муж. — Приезжали бы в Москву в отпуск, ходили бы по театрам, музеям, концертным залам.

Я взглядываю на часы.

— Уже одиннадцать, товарищи, а у дяди завтра трудный день. Надо три выставки обежать, а вечером премьера в театре…

Гости поднимаются и начинают расходиться. Женщина из 115-й квартиры задерживается в дверях.

— Можно я к вам завтра приду? Я как раз пирог собираюсь испечь. Какой интересный человек ваш дядя. Столько всего видел.

— Приходите лучше послезавтра. Завтра он очень устанет.

Меня распирает гордость за дядю.

За окошком кассы сидела миловидная девушка и глядела на меня большими карими глазами.

— Здравствуйте, девушка! — сказал я. — Представьте себе, уезжаю в отпуск. А ну-ка, выдайте одинокому, но не старому еще человеку билет до синего моря… На третье число… Южное побережье Крыма меня вполне устроит. Целый месяц, подумать только, ничего не буду делать, а буду лежать кверху пулом и греться на солнышке, — с этими словами я подарил девушке одну из самых лучших своих улыбок, которую держу про запас для особо важных случаев.

— В Крым нету билетов, — сказала девушка и как-то вдруг пригорюнилась.

— И на третье число нету? — спросил я.

— И на третье число нету, — сказала девушка и пригорюнилась еще больше.

— Ну, стоит ли огорчаться из-за каких-то билетов! — сказал я как можно веселей, чтобы приободрить ее. — Выше голову! Крым — не единственная точка на карте, куда ходят поезда. А я, кстати, не привередлив. Тем более что Кавказ ничуть не уступает Крыму во всех отношениях. Дайте мне поскорее билет на Черноморское побережье Кавказа, на третье число…

— Нету, — прошептала девушка, — нету билетов на Черноморское побережье Кавказа.

— И на третье число нету?

— И на третье число, — едва слышно прошелестела девушка и совсем сникла.

— Ну нельзя, нельзя же все принимать так близко к сердцу, — воскликнул я. — Нет и нет. Ничто не помешает провести мне свой отпуск, ну, скажем, где-нибудь на Азовском море… Будьте любезны, один билет в какой угодно населенный пункт на берегу этого небольшого, но уютного моря… Не забудьте, на третье число…

— Нету билетов на Азовское море, на третье число. — еле-еле донеслось до меня.

— Ну полно, полно! — непринужденно засмеялся я. — Улыбнитесь жизни, и жизнь немедленно улыбнется вам! Оглянитесь вокруг — и вы увидите птиц, и цветы, и голубое небо. А жизнь полна чудес, и на железнодорожной карте сотни увлекательнейших маршрутов… Решено, еду в Прибалтику. Всего один билет, в Прибалтику, разумеется, на третье число, а конечный пункт не имеет значения!..

— Нету в Прибалтику! И на третье число нету! — видимо, из последних сил ответило мне юное существо и зарыдало во весь голос.

— О, я несчастный! — схватился я за голову. — Как могло у меня хватить наглости своими немыслимыми требованиями довести вас до слез! Забудем, и забудем немедленно! Скажите только, куда у вас есть билеты, и я последую в указанном направлении. В сущности, какая разница, где отдыхать одинокому, но еще не очень старому человеку, если уже несколько лет подряд он никуда не заезжал дальше Малаховки…

— В Ташкент есть! — прорыдала девушка. — Два билета! Мне совершенно случайно достали!..

— Да здравствует Ташкент! — сказал я. — И пусть слезы навсегда высохнут на ваших глазах!

— Я боюсь, что вас не устроит, — всхлипнула она.

— Почему не устроит?

— Места неудобные, — ее крохотный носовой платочек впору было выжимать.

— Какие такие неудобные?

— С краю, седьмой ряд, — всхлипнула она. — На восемнадцать часов.

— Значит, мы потом еще успеем погулять, — сказал я, потому что не мог сказать иначе в данную минуту.

…Забегая вперед, скажу лишь, что когда мы выходили из кинотеатра «Ташкент», после окончания сеанса, я предложил:

— А не махнуть ли нам завтра в «Баку»? Отдыхать так отдыхать!

— Давай! Это как раз рядом с моим домом, — согласилась она, и я порадовался, что мой отпуск складывается настолько удачно.

— Костя, ты? Какими судьбами?!

— Здравствуй, Маша!

— Здравствуй, Костя! Как хорошо, что ты пришел!

— Еле к тебе прорвался, Маша. Секретарша не пускает.

— Ты бы сказал ей, что ты мой муж.

— Я и сказал. Муж, говорю. Никак, говорю, дома не можем встретиться. А она говорит, могу только на последнюю декаду месяца записать. Говорит, ты очень загружена.

— Ну, присаживайся, рассказывай, как ты, как дети.

— У нас все хорошо. Только вот у Мариночки животик недавно болел, но это уже позади. Петя учится, отличник стал. Ходит в секцию плавания. Он всегда был спортивным мальчиком.

— Да-да как же, помню.

— От твоей мамы тебе большой привет. Мы очень гордимся тобой, следим за твоими научными успехами по прессе. А твое выступление по телевидению вся родня смотрела. Дядя Коля сказал, что ты почти не изменилась за десять лет со дня нашей свадьбы, что он тебя не видел.

— Неужели уже десять лет прошло?

— Да, десять лет.

— Все эти десять лет. Костя, ты был хорошим мужем. А твои завтраки, которые ты мне оставляешь по утрам, — просто прелесть.

— Это когда ты не в командировках.

— Не напоминай мне о них. Ох уж, эти командировки! Костя, может, у тебя какие вопросы ко мне есть, может, помочь чем нужно, ты говори, не стесняйся.

— Собственно, это даже не у меня. Маша, это в школе, где Петя учится, попросили. У вас, говорят, жена крупный ученый, педагог, очень бы хотелось с ней встретиться, услышать ее раздумья о семье, о воспитании детей.

— Ну, раз просят, и тем более Петя там, никуда не денешься. Где-нибудь в конце года, хорошо?

— Ладно, я скажу в школе.

— А теперь. Костя, извини, бежать надо, на самолет опаздываю.

— Еще одну минутку, вот это тебе, подарок к 8 Марта.

— Ой, какой ты милый! Ну-ну, а глаза-то у нашего дурачка на мокром месте. Будь же мужчиной!

— Всё, все, взял себя в руки.

— Бегу, уже в цейтноте.

— Счастливо! Позвони как-нибудь детям почерком, пока они спать не легли. Они будут рады.

— Позвоню-у-у-у! (убегая).

Мне надоели упреки в том, что я гвоздя забить не могу. В конце концов, это унижает мое мужское достоинство. В субботу, когда никого не было дома, я взял и вбил гвоздь в стену. На самом видном месте. Совершив это, я уселся и стал ждать жену, предвкушая, как она удивится и, наверное, не поверит, когда узнает. Я даже начал немного злиться, что время идет, а ее все нет и нет. Наконец, жена пришла, отягощенная сумками и окруженная нашими общими детьми.

— А у меня для тебя сюрприз! — сообщил я.

— Интересно, какой? — заинтригованно спросила она. Я увлек ее в комнату и подвел к гвоздю.

— Вот! — сказал я.

— Юра! Я глазам своим не верю! Неужели это ты?..

— Я! — гордо кивнул я.

— Сам?

— Конечно, сам! — подтвердил я, скрывая, что все-таки четверть гвоздя забил сосед, и пряча за спиной забинтованную левую руку.

— Великолепно! Изумительно! И вы посмотрите,

как прямо вбил! — восхитилась жена. Я скромно потупил глаза.

— Да что ж это я так стою! — опомнилась жена. — Нужно сейчас же звонить маме, родственникам. Такая новость. Представляю, как они будут ошеломлены.

Целый час после этого я принимал по телефону поздравления от наших многочисленных родственников и знакомых. Дядя Боря даже сказал, что теперь он верит, что я не совсем пропащий человек и кое на что способен, и что в будущем я, несомненно, совершу такое, что все просто ахнут. Когда поток поздравлений иссяк, я прилег на диван и стал наслаждаться заслуженным отдыхом. За дверью в это время жена шикала на детей: «Тихо, папа отдыхает!»

Еще в течение двух недель, возвращаясь домой, первым делом я подходил к гвоздю и любовался. Приезжали и гости, чтобы своими глазами посмотреть на мою работу. А потом мы купили шкаф, который, к сожалению, никуда нельзя было поставить, кроме как к той стенке, в которой красовался мой гвоздь. Гвоздь пришлось вытащить. Это сделал за три рубля Василий Васильевич, жэковский слесарь.

Когда гвоздь вытягивали, я не мог без слез смотреть на эту экзекуцию и ушел в другую комнату. Я еще не подозревал, какую глупость совершаю, разрешив вытащить гвоздь.

Шкаф поставили к свободной стене, и постепенно все стали забывать о моем подвиге.

И то, чего я больше всего боялся, случилось.

— И что же это ты у меня такой! — как-то вырвалось у моей жены. — Гвоздя вбить не можешь…

Я вздрогнул. Кровь прилила к моим щекам. Но я выдержал характер и смолчал.

Лучше, ни слова не говоря, взять и вбить!

Так вбить, чтобы ни один слесарь не смог вытащить. И в раму его! Золоченую! И пусть кто-нибудь хоть пальцем до него дотронется!

Когда дрессированные кони с султанами на головах ускакали за кулисы, ударили барабаны, погас свет, и в луче прожектора появился артист в белой чалме и черном фраке. Вслед за ним двое униформистов внесли большой кованый сундук.

— Сейчас перед вами будут продемонстрированы чудеса мнемотехники! — выкрикнул артист. — Желающих из публики попрошу ко мне!

По рядам зрителей пробежал легкий шорох.

— Желающие есть? — повторил артист.

На арену выбралась, поправляя прическу, невысокая женщина в зеленом жакете. Выражение лица у нее было решительное.

— Очень приятно, мадам! Прошу! — Факир галантно взял ее за руку, подвел к сундуку и помог ей ступить в него. Женщина слегка присела, факир захлопнул крышку, несколько раз взмахнул над сундуком палочкой, распахнул крышку — никого в сундуке не было. Грянула овация. Факир раскланялся.

Туг в рядах зрителей произошло беспокойное движение, и на арену выбежал рыжий человечек. Видно было, что он очень возбужден.

— Клоун! Клоун! — пронеслось по рядам. А один зритель сказал своему соседу: «Это у них все подстроено. Они своих среди публики сажают».

— Никакой я не клоун! Я — муж! — обиженно отозвался рыжий.

Цирк дружно зааплодировал. Человек заглянул в сундук и позвал:

— Люся! Ты меня слышишь? Я знаю, что у тебя характер, но у меня тоже характер. Люся, если ты:»то из-за вчерашнего, так это несерьезно… Ну, хочешь я прощения попрошу?!.

В рядах засмеялись.

Человек горестно махнул рукой и сказал:

— А насчет твоей мамы беру свои слова обратно. Хочет — пусть у нас живет. Хотя у нее и своя площадь в Калуге есть.

Это заявление снова вызвало общий смех. Человек огляделся вокруг, потряс в воздухе кулаками и с криком: «Отдай жену, говорю!» — бросился на факира. Двое дюжих униформистов едва успели подхватить рыжего под руки и уволокли за кулисы.

«Браво! Бис!» — неистовствовал цирк. За кулисами какой-то мужчина заключил рыжего в объятия и крепко расцеловал. Со всех сторон к нему тянулись, чтобы пожать руку. Девушка в Палетной пачке вручила ему цветы и сделала книксен.

…После представления супруги возвращались домой.

— Федя! А что, если у тебя и вправду талант? — замирая от ужаса и восторга, спросила жена.

— А что… и талант! Я уже давно что-то такое в себе чувствую.

— Тихий, тихий, а поди ж… — сказала жена и крепче прижалась к мужу.

В начале писатель описал небо с облаками и солнцем, потом траву, стрекотание кузнечиков, лесные шорохи, цветы, которые росли на поляне, и принялся описывать дерево. Дерево было большое, и поэтому описывать его было долго. Правда, писатель умел очень быстро печатать на машинке, всеми десятью пальцами. Он добрался до описания верхушки дерева, когда кусты зашелестели, хрустнула ветка и на поляну вышел человек в резиновых сапогах, клетчатой ковбойке и кепке с пластмассовым козырьком. В руке он держал плетеное лукошко, до половины наполненное грибами.

— Ну, что же вы встали как вкопанный? — спросил писатель. — Проходите, не стесняйтесь. Поляна общая.

Писатель сидел на раскладном стульчике, а его машинка была удобно пристроена на старом, просторном пне.

Человек с лукошком как стоял, так и продолжал стоять с разинутым ртом.

— А, понимаю, — сказал писатель. — Вы удивлены. А между тем ничего особенного нет. Я писатель. Такая у меня профессия. Вот выехал на этюды. Сейчас описываю дерево.

Дело в том… Ну, как бы вам это объяснить… В общем, я привык все описывать с натуры. Траву так траву. Дерево так дерево. Не правда ли, роскошный вяз!

— Это осина, — сказал человек с лукошком.

— Осина?! Хм, осина. А вы уверены, что осина?

— А что же еще? — пожал плечами человек с лукошком.

— Осина! Осина! — зашевелил губами писатель. — Сейчас, один момент, я все исправлю. — И он забарабанил по клавишам. — Готово! Скажите, а вы случайно не знаете, сегодня будет дождь?

— Не знаю, — сказал человек с лукошком.

— Описание дождя очень бы не помешало, — сказал писатель. — Настоящего, лесного дождя с громыханием грома, с молнией…

— А бумагу не замочит? — спросил человек с лукошком.

— Я все предусмотрел. Вот у меня и зонтик… Прошу прощения, какая-то птица полетела…

— Стриж, — сказал человек с лукошком.

— Стриж! Ах, как интересно! — воскликнул писатель и застучал на машинке. — Слушайте, — сказал он, перестав печатать и внимательно вглядываясь в лицо грибника, — а вы интересный типаж. Давайте я вас опишу.

— Да я как-то не очень одет, — смутился человек с лукошком. — Я в этом только за грибами хожу.

— Какие глупости! Отлично вы одеты. То, что нужно. Я вас попрошу сесть и прислониться к дереву. Небрежно прислониться. Так, хорошо!

— А лукошко? — спросил человек.

— Лукошко поставьте к себе на колени. Головку поверните чуть вправо. Вправо голову, говорю! Улыбнитесь! Прекрасно!

Пальцы писателя запорхали по клавишам. Он действительно очень быстро печатал.

— Достаточно! Теперь можете расслабиться.

Человек с лукошком расслабился.

— Это что, повесть? — спросил он.

— Рассказ, — сказал писатель.

— А можно я жену позову? — спросил человек с лукошком! — Она тут недалеко с сынишкой грибы собирает. Мне бы очень хотелось, чтоб вы нас втроем… На память.

— О чем разговор! Конечно, зовите.

— Я мигом. — Человек с лукошком нырнул в кусты. — Зинаида, ау! — раздался крик. Донеслось ответное слабое «ау».

Потом кусты снова зашевелились. Низкий женский голос совсем рядом произнес:

— И вообще, я сегодня плохо выгляжу… Простоволосая, не накрасилась…

— Не выдумывай про себя, — ответил мужской голос.

Вместе с грибным человеком и его женой на поляну вышел мальчик.

— Здравствуйте, — поздоровалась женщина. — Ой, а вы знаете, я всегда плохо получаюсь. Намного хуже, чем в жизни…

— Не выдумывай про себя, — сказал муж.

— Я вас попрошу встать напротив солнца, — сказал писатель. — Вы будете смотреть на мужа, муж будет смотреть на вас. Мальчика посадим в ногах.

После того, как все было кончено, женщина спросила:

— А вы нам экземпляры пришлете, когда будет готово? Хотя бы троечку экземпляров. Матери нужно будет послать.

— Брату, — сказал мужчина.

— Обойдется твой брат, — сказала женщина. — Адресочек запишите. Спасибо! Нет, правда, я всегда плохо получаюсь…

— Не волнуйтесь, — успокоил писатель. — Оформим в лучшем виде.

Попрощавшись, семейство скрылось в лесу. Некоторое время было слышно, как они о чем-то спорили. Упала первая дождевая капля. Писатель раскрыл зонт, вставил в машинку чистый лист. Он очень быстро печатал.

Когда мне становится очень грустно, я на кладбище еду. На Новодевичье, а чаще всего — на Ваганьковское, там зелень погуще. И такой покой на меня снисходит такое умиротворение, что все неприятности забываются и опять хочется жить.

Вот и вчера поругался я с начальником. Давление поднялось, сердце пошаливать стало, вижу: без кладбища не обойтись. И поехал. Гуляю я по кладбищу, о вечности думаю, слушаю, как соловьи поют. Вдруг навстречу мой начальник по дорожке идет. Глаза опущены, весь в себя погружен. «Вот и у человека, — думаю, — может, умер кто, может, тетю любимую навестить пришел или друга». Хотел я было в сторону отойти, но заметил он меня. Скорбь на лице изобразил. Подходит и говорит:

— Не думал, что встретиться нам придется сегодня. Примите мои искренние и глубочайшие…

— За соболезнования спасибо, — перебил я его, — только у меня все, слава богу, живы, здоровы. А на кладбище я для исцеления ран души хожу.

Просветлело лицо моего начальника, улыбнулся он мне и так, знаете, тихо и проникновенно сказал:

— И я здесь душой и сердцем отхожу от суеты житейской. Какие пустяки все наши раздоры перед лицом вечности. Вот у меня сын мерзавец, жена не любит камни в почках, а ведь, в сущности, все это суета, тлен.

«Бедный, ты бедный, — подумал я про своего начальника, — и тебе тоже порой несладко приходится». Представил я его себе в гробу, лицо спокойное, суровое, и так мне его жалко стало, что я сказал:

— Не печальтесь, дорогой вы мой. Мы вас все очень ценим и любим. Я как председатель месткома буду для вас глазетовый гроб с кистями требовать, первый его понесу.

— Да, — сказал он, — не оценил я вас раньше.

С виду вы такой тихий, застенчивый, а внутри — змея подколодная. Смерти моей желаете, — закричал он, — так я вас еще сам переживу и похороню.

После таких слов я даже задохнулся от злости.

— У меня дедушка, — кричу в ответ, — долгожитель, и я тоже долгожителем буду…

А он еще пуще голос возвысил, чтобы перекричать меня:

— Чихать я хотел на вашего дедушку, что ты ко мне с вашим дедушкой прицепились, не мешайте воздухом дышать.

Ну, это стерпеть уже было невозможно.

— Это кто к кому цепляется, — кричу. — На работе никому проходу не дает, так и на кладбище от него житья нет…

— Какая все-таки это прелесть — лыжи, — прихлебывая чай, говорит Иван Семенович жене. — Нет ничего лучше лыжной прогулки!

Утро. Воскресенье. Квартира Ивана Семеновича. За столом Иван Семенович, его жена, сын Сергей.

— Летишь с горы, — продолжает Иван Семенович, — только ветер в ушах посвистывает. Мимо тебя несутся елочки, березки всякие. Но вот спуск кончается, крутой разворот, вихрь снега — и ты останавливаешься как вкопанный.

— Еще сделать бутерброд? — спрашивает жена.

— Жаль, жаль. Маша, что ты не умеешь стоять на лыжах, — с сожалением говорит Иван Семенович. — А то бы мы сейчас с тобой вдвоем… Эх!

— Не научилась, — виновато улыбается жена.

— Не научилась, а жаль, — говорит Иван Семенович уже в прихожей, смазывая лыжи. — Сейчас бы мы с тобой вдвоем… Мороз и солнце, день чудесный!

— Физкультпривет! — восклицает Иван Семенович, целует жену, сына и выходит из дома.

На улице он звонит из телефонной будки Михаилу Петровичу.

— Уже все в сборе, — говорит Михаил Петрович. — Тебя только ждем.

— Но только две пульки, не больше, — говорит Иван Семенович.

— Если успеем, три. Купи по дороге пару колод… Что у тебя там громыхает?

— Лыжи проклятые упали, — отвечает Иван Семенович.

А в это время дома у Ивана Семеновича жена убирает со стола посуду.

— Мама! — говорит сын Сергей. — Папа опять лыжные палки забыл.

— Поставь их в шкаф, сынок! — говорит она и издыхает.

«Надо, надо Ивану Семеновичу переходить на коньки, — думает она. — А то в его годы уже трудно тащиться с лыжами на другой конец города к Михаилу Петровичу».

— Как знаешь, — сказал брат сестре, — а я считаю, что мы должны рассказать отцу все как есть.

— Жалко, — отозвалась сестра. — Жалко разрушать его веру в сказку. Он так всему радуется.

— Но ведь это же антинаучно! — возмущенно промолвил брат. — В век космоса, медицины, выдающихся достижений науки и техники — и вдруг эти бредни! Ему же, не забывай, уже 38 лет.

— Они все в этом возрасте такие, — возразила сестра. — Наш не исключение. Посмотри на других родителей.

— Мне нет дела до других. Меня волнуют наши. Пусть лучше они узнают все от своих детей, чем услышат где-то на стороне.

— Ладно, — согласилась сестра. — Но только ты сам будешь говорить. У меня язык не повернется.

— Пошли, — скомандовал брат.

Они прошли в комнату, где сидел отец. Они застали его за обычным занятием. Отец включал и выключал разноцветные лампочки, украшавшие новогоднюю елку.

— Папа, — начал сын, — мы с Леной должны тебе кое-что сказать.

— Ну что?

— Папа, как ты думаешь, откуда у тебя под подушкой утром оказался новый галстук и флакон с одеколоном?

— Дед Мороз принес, кто же еще! Прямо из лесу и принес, — отец включил и выключил гирлянду.

— Ну что я тебе говорила, — сказала сестра, повернувшись к брату.

Ты можешь оставить в покое гирлянду, папа, когда с тобой разговаривают! Так, значит, Дед Мороз… Ладно! А ты и вправду думаешь, что если с последним боем часов в новогоднюю ночь загадать желание, то оно обязательно исполнится?

— А то нет!

— Ты должен знать истину, — ледяным тоном сказал сын. — Галстук и флакон с одеколоном тебе под подушку положили мы с Леной. А что касается желания, то никакие желания не исполняются, если не приложить к этому волю, терпение, труд. Взять, например, меня. Разве б меня послали на математическую олимпиаду, если бы я весь год упорно не занимался? Правда, Лена?

— Правда, Митенька, правда, но нельзя же так сразу все… Ты бы сначала подготовил. Бедненький папочка, — Лена обняла отца за шею и поцеловала.

Когда дети заснули, отец жаловался матери:

— Нет, ты представляешь, входит ко мне и говорит: Дедов Морозов не бывает. Но это еще ладно. Это я и сам, может, и без него знаю. Хотя и сомневаюсь. Но чтобы загаданные в Новый год желания не исполнялись — это уж дудки! Молокосос несчастный! Помнишь, десять лет назад мы собрались у Кокосовых, и я загадал, что у нас родится мальчик. И в другие разы тоже загадывал — и исполнялось! А он говорит, не исполняется.

— Он еще маленький, — сказала мать. — Глупый. Вырастет — все поймет.

Наши ладони сошлись в рукопожатии.

— С наступающим! — сказал я. — Желаю вам успехов в труде и…

— …Счастья в личной жизни, что ли? — спросил он.

— Да, — несколько опешил я.

— А пооригинальней ничего придумать не могли?

— И здоровья, — сказал я.

— Спасибо, не помешает.

— И еще… и еще долгих лет жизни, — сказал я.

— Конкретно — сколько?

— Сто лет.

— Да уж не скупитесь, чего уж там, — сказал он.

— Двести лет!

— Ого!

— И… и… и… — ничего больше не приходило в голову.

— Вот дочка у меня в институт летом поступать будет, — сказал он.

— Желаю, чтобы она успешно сдала экзамены.

— Только еще не решила в какой.

— Желаю, чтобы она выбрала профессию по сердцу.

— Домик, — сказал он. — Небольшой домик в дачной зоне для полного счастья.

— Будет! — заверил я. — От всей души желаю вам его приобрести.

— И садовый участочек, — сказал он.

— И садовый участочек.

— Хороший вы человек, — сказал он. — Душевный.

— Ах, что вы!

— У вас, наверное, тоже есть заветные желания?

— Стоит ли говорить!

— Не стесняйтесь! В моем лице вы имеете доброжелателя.

— Девушка у меня, невеста, — признался я.

— Дорогой мой! В добрый час! Живите дружно и счастливо! Неужели это все?

— Правое крыло для «Москвича». — сказал я.

— О чем речь! Пусть удача сопутствует вам в поисках этой необходимой запчасти! Ну, продолжайте!..

— Не знаю, право, как и сказать, — замялся я.

— Смелее, мой друг!

— Такой, честное слово, пустяк, что неудобно и беспокоить.

— Беспокойте, я заклинаю вас, беспокойте меня!

— Короче, — сказал я, — не могли бы вы выпустить мою ладонь из своей.

И тут только он заметил, что уже минут десять сжимает мою ладонь.

— Тысяча извинений! — воскликнул он.

— Ничего, бывает, — сказал я, шевеля затекшими пальцами и думая, что некоторые наши желания сбываются порой на удивление быстро.

Доктор физико-математических наук профессор Ким Владимирович совершил открытие. Он открыл, что за окном стоит апрель. Ким Владимирович страшно удивился. Ведь только что был февраль со своими метелями, и вот вам, пожалуйста, — вдруг апрель. Ким Владимирович взглянул на календарь: на календаре стоял февраль. Ким Владимирович посмотрел в окно: там был апрель. Одно из двух: или врал календарь, или в окне что-то было не так. А поскольку любое научное открытие нуждается в строгой и тщательной проверке, то Ким Владимирович решил поставить на себе эксперимент — выйти на улицу и там все установить в точности.

Первое, что отважный ученый увидел во дворе, была девочка, которая прыгала через какую-то странную веревочку. Девочка была такая рыжая, что, если бы профессору раньше рассказали, что такие девочки существуют на свете, он бы ни за что не поверил. Но тут приходилось верить, девочка была самая настоящая.

— Чего это ты делаешь? — спросил профессор. Он был очень любопытный.

— Прыгаю через прыгалки, — сказала девочка.

— Странное слово какое — прыгалки. — сказал профессор. — Надо будет запомнить.

— И ничего не странное, обыкновенное слово, — сказала девочка. — А вы, дядя, разные ботинки на… дели: один коричневый, другой черный.

— Действительно, — сказал профессор, посмотрев на свои ноги. — А все потому, что я профессор. Все профессора вообще рассеянные. Ой, что это они делают? Хулиганы, они ломают деревья.

— Они не ломают, — успокоила профессора девочка. — Это рабочие из треста зеленых насаждений. Они просто подрезают тополя, чтобы они пышнее разрастались. Тополя каждую весну подрезают.

— А ты меня не обманываешь, девочка? — подозрительно спросил профессор. — Действительно их подрезают?

— Конечно… Это каждый ребенок знает.

— Ну ладно, — сказал профессор. — Тогда я пошел. Пойду, пожалуй, по улице пройдусь.

Надо заметить, что по улице профессор не ходил примерно уже лет десять. Обычно за ним приезжала машина и отвозила его в Академию наук или еще куда, на какой-нибудь симпозиум. И обратно отвозила тоже машина.

На улице профессор обнаружил киоск с мороженым, очень обрадовался и направился прямиком к нему, продавщица протянула профессору пломбир и вернула внушительную сумму сдачи.

— Не может быть, чтобы мороженое столько стоило, — сказал он. — Вы, наверное, ошиблись.

— Я, гражданин, никогда не ошибаюсь, — обиделась продавщица. — Можете проверить. Там ровно четыре восемьдесят.

— Тогда я еще две порции возьму, раз так, — обрадовался профессор и взял еще две порции.

— Чудак какой-то, — пробормотала ему вслед продавщица.

Через полчаса профессор встретил на улице своего коллегу профессора Венедиктова. Профессор Венедиктов был в разных перчатках: одной шерстяной и одной кожаной, и шляпа у него была надета задом наперед.

— Апрель, коллега, апрель! — закричал Венедиктов, увидав Кима Владимировича.

Ким Владимирович хотел сказать, что про апрель он первый открыл, но потом решил не спорить. Какая в сущности разница! Главное — их открытие принадлежало всем людям.

Директор и замдиректора сидели в кабинете, время от времени с надеждой и страхом поглядывая на дверь. Замдиректора посмотрел на часы и сказал:

— Что-то она опаздывает.

— Тсс! — зашипел директор, прижав палец к губам. — Не опаздывает, а задерживается.

Замдиректора вздрогнул:

— А я что? Я и говорю — задерживается.

Они помолчали.

— Ты что-нибудь слыхал о ней? — спросил директор.

— Слыхал, — прошептал замдиректора. — Трифонов, монтажный трест, с нею работал, пока его не у полили. Говорит, строгая — ужас! При ней никто и никнуть не смел.

— Ох, хоть бы скорей уже! Все лучше, чем неизвестность! — перевел дух директор.

Дверь отворилась, и в комнату вошла рыжая, ярко накрашенная женщина. Директор и замдиректора вскочили одновременно со стульев и вытянулись и струнку.

— Агния Степановна! — представилась женщина.

— Бочкин! — сказал директор.

— Парфенов! — сказал замдиректора.

— Что ж, будем работать вместе, — сказала новая секретарша. — А вы садитесь, товарищи! В ногах, как говорится, правды нет.

Директор и замдиректора осторожно опустились на краешки стульев.

— Для начала мне бы хотелось ознакомить вас с распорядком моего дня. С 11 до 12 у меня — чай. С 1 до 3 — обед. С 4 до 5 — легкий ужин. Ну и там по магазинам когда, смотря по необходимости.

Директор и замдиректора понимающе кивнули.

— Кто-нибудь из вас на машинке умеет печатать? — спросила секретарша.

— У нас главный инженер хорошо печатает, — первым ответил замдиректора.

— Вот и отлично! — сказала секретарша. — У меня все! Приступайте, товарищи!

Через полчаса директор осторожно выглянул в приемную.

— Агния Степановна, вас там какая-то Магда спрашивает. Говорит, по срочному делу. Соединить?

— Соедините!

И новая секретарша, растопырив пальцы со свеженакрашенными ногтями, сняла трубку.

— Мама!

— Что, Сереженька?

— Зачем ты это сделала?

— Не понимаю, о чем ты, сынок?

— Не притворяйся, ты все прекрасно понимаешь. Зачем ты позвонила министру?

— Ах, министру! Может быть, для тебя он министр, а для меня просто Витька Тарасов, я его еще пот таким знала. Помню, сидит у нас на кухне, на табуретке, ноги до пола не достают, и пирог с яблоками уписывает. Уж больно он мои пироги любил.

— Мама, это было сто лет назад, а сейчас он мой непосредственный начальник.

— Очень рада за него, я всегда верила, что он далеко шагнет.

— Ты не увиливай от вопроса, зачем ты ему звонила?

— Хорошо. Раз ты настаиваешь, я скажу. Я его попросила, чтобы он не загружал тебя до такой степени. День и ночь ты пропадаешь на своем ненаглядном заводе, ты посмотри, на кого ты стал похож, на тебе же лица нет.

— Мама, ты понимаешь, что это не твое дело?

— Нет, не понимаю.

— Не понимаешь?

— Не понимаю.

— Ну хорошо, а о чем ты говорила с Евгением Петровичем?

— С каким таким Евгением Петровичем?

— Не делай вид, что ты не знаешь с каким. С моим шофером.

— Ах, с Евгением Петровичем! Так бы сразу и сказал.

— Так о чем ты с ним говорила?

— Я его попросила, чтобы он не возил на такой бешеной скорости. Я вчера специально наблюдала из окна и должна тебе сказать, что это чудовищно. У меня сердце в пятки ушло, когда ваша машина сорвалась с места.

— Мама, я тебе раз и навсегда запрещаю вмешиваться в мои дела. Я уже давно не ребенок. Слышишь: за-пре-ща-ю! Иначе я не знаю, что я сделаю!!!

— Слышу, слышу, Сереженька! Я больше не буду.

— Дай слово.

— Честное слово, не буду.

— Ну, если хоть один только раз…

— Ни разу. Честное слово. А теперь открой ротик…

— Это еще что?

— Это микстурка. Совсем не горькая. От кашля. Я слышала, ты сегодня два раза кашлянул. Ну!., вот и хорошо, вот и умник. А теперь пойдем баиньки.

— Мама!

— Что, Сереженька!

— Расскажи сказку.

— Какую же сказку рассказать нашему мальчику?

— Про двух дровосеков.

— Ну слушай: жили на свете два дровосека…

Если вы еще сомневаетесь, возможна ли передача мыслей на расстоянии, или, говоря по-научному, телепатия, то послушайте, что я вам расскажу.

Один мой знакомый мальчик Витя Кукушкин, ученик 6-го класса, решил передать на расстоянии мысль своим родителям, чтобы они купили ему кассетный магнитофон. Этот самый Витя Кукушкин прочел в научном журнале статью про телепатию и тоже, значит, захотел попробовать себя в этом деле.

Вот сидят они за столом, мать, отец и Витя, обедают, а Витя со страшной силой мысленно передает: Купите магнитофон… купите магнитофон…»

И что же вы думаете. Мальчик видит, как его мама откладывает в сторону ложку и как-то так очень странно смотрит на сына. Известное дело, женщины легче всего поддаются внушению.

Витя собрал всю свою волю и снова: «Купите магнитофон, купите магнитофон».

И тут он чувствует, что мать телеграфирует ему в ответ:

«Вот сейчас прямо все брошу и побегу тебе покупать магнитофон».

«Ну не сейчас, а позже, — мысленно передает Виги. — Когда пообедаем».

«А за какие такие заслуги?» — посылает ответный импульс мать.

«Ну Косте Отверткину же купили, и Вадику, и Лешке», — изо всех сил сигналит Витя.

А от матери к сыну идут лучи:

«Они без троек полугодие закончили. А Костя Отверткин даже на математической Олимпиаде первое место занял».

А от сына к матери еще более сильное излучение:

«Костя Отверткин — зубрила и ябеда!»

А от матери — к сыну:

«А ты просто-напросто лентяй».

«А вам мне магнитофона жалко».

«Ты еще и нахал…»

В общем, неизвестно, чем бы дело кончилось, если бы внезапно Витя не почувствовал сильные помехи. Какое-то постороннее магнитное поле вмешалось. И сквозь шум и свист Витя различил слова:

— Давно я что-то у него дневника не проверял… совсем сыном не занимаюсь… нехорошо…

Витя спешно переключил свой мозг в другом направлении и стал отчаянно сигнализировать:

— Не надо проверять дневника, не надо проверять дневника… А не посмотреть ли тебе телевизор…

Но тут отец встал из-за стола и сказал:

— Спасибо! Все было очень вкусно. А не посмотреть ли нам сейчас твой дневник, сынок. Давненько что-то ты нас не радовал.

Что произошло дальше, вы, вероятно, и сами догадываетесь. Теперь вы убедились, что телепатия действительно существует.

Весной девушкам принято дарить звезды.

Вообще-то звезды можно дарить в любое время года, но весной, тем более в мае, они особенно Крупные. Звезда — лучший подарок.

Желательно дарить те звезды, которые поближе к Земле, но где их возьмешь, близкие? Вот и приходится некоторым нерасторопным молодым людям удовольствоваться звездами средней удаленности, дальше же идут в ход и совсем далекие, до которых несколько миллионов световых лет. В придачу к этим звездам необходимо дарить мощный бинокль или телескоп, потому что никакая девушка, какие бы у нее красивые глаза ни были, не сможет увидеть эти звезды так просто, невооруженным взглядом.

И, наконец, закоренелым неудачникам достаются всякие пустяки — астероиды, болиды, метеориты и звездная пыль.

Я считаю, что в стихийный процесс дарения майских звезд необходимо внести хоть какой-то порядок. Есть еще, знаете, у нас отдельные граждане, которые сегодня подарили звезду одной девушке, завтра — другой, а послезавтра, глядишь, он и уже к третьей тянется. Так, извините, никакой галактики не хватит. Пора, товарищи, покончить с разбазариванием звездного неба.

Я предлагаю вызывать этих не в меру щедрых граждан для объяснения на специальный астрономический совет, составленный из компетентных лиц.

Заседание совета я представляю следующим образом. Допустим, говорит председательствующий:

— Итак, товарищи, 20 апреля сего года гражданин Щукин преподнес гражданке Ивановой звезду из созвездия Большой Медведицы и поклялся вышеуказанной гражданке в вечной любви. Ровно через два дня, гуляя по парку уже с другой гражданкой, Смирновой, гражданин Щукин подарил ей звезду из созвездия Лебедя и пообещал жениться сразу же, как только закончит институт. Спустя неделю после этого, выйдя из кинотеатра под руку с гражданкой Трубицыной…

Голос с места:

— Хватит, можно не продолжать!

Председательствующий:

— Что вы на это скажете, гражданин Щукин?

Щукин плачущим голосом:

— А что делать, если мне и Танька нравится, и Люська, и Элеонора…

Со своего места вскакивает какой-то взволнованный астроном:

— Для них, понимаешь, целыми ночами телескопом по небу шаришь, глаза себе портишь, открываешь новые созвездия, а они вон что делают.

Председательствующий звонит в колокольчик:

— Спокойно, товарищи, без лишних эмоций. Предлагаю считать акт дарения гражданином Щукиным звезд недействительным.

Щукин плачущим голосом:

— А если мне и Танька нравится, и Люська, и…

Председательствующий:

— Спокойно, гражданин Щукин… Кто за то, чтобы считать акт дарения гражданином Щукиным звезд недействительными? Единогласно. Против один только гражданин Щукин. Заседание считаю закрытым.

Щукин понуро выходит из зала. А я считаю, и поделом ему! Будет теперь знать. Потому что звезду можно дарить только один раз и только одному человеку.

Мне жаль вас, если вы равнодушны к рыбной ловле. Нет, правда, вы никогда не сидели с удочкой на берегу реки, думая о том о сем? Не поглядывали с волнением на поплавок? Не испытывали миг счастья, когда на крючке бьется серебристый улов?

А вечером после волнений рыбацкого дня присаживались ли вы у костра послушать рассказы своих друзей о их фантастических приключениях? Тоже нет? Тогда мне жаль вас, искренне жаль. Представьте: уютно булькает котелок на огне, вы примостились рядышком в самой непринужденной позе, и тут кто-нибудь начинает:

— Нет, что ни говори, важно не только умение ловить, нужно еще и место знать, где можно поймать.

— И место, и время, — уточняет кто-нибудь другой.

— Лучше всего на утренней зорьке, — продолжает третий.

— Это когда как, — возражают ему… — Иногда и вечером повезет. Вот я однажды поймал… И если бы вы знали где… И именно вечером.

— Ну где, где?

— На проспекте Мира! — выпаливает рассказчик.

— На проспекте Мира! — раздается общий вздох изумления.

— Ну это уж ты, брат, загнул, — осаживают хвастуна.

— Это уж фантастика!

— На проспекте Мира не может быть. Да еще вечером!

— Хотите верьте, хотите нет, — продолжает упрямо настаивать рассказчик, — а выхожу я однажды вечером на проспект Мира и начинаю ловить. Ловлю час, ловлю другой, наконец, смотрю, идет.

— Неужели с зеленым огоньком? — перебивают рассказчика.

— Да, с зеленым огоньком. Ну, думаю, уж ты, голубчик, мой! Поднимаю руку, он подруливает к тротуару, останавливается. Смотрю, сидит весь такой из себя видный, ну, примерно вот такой, — рассказчик растопыривает руки.

— Не может быть, чтобы такой, — урезонивают рыбака друзья.

— Ну не такой, может, чуть-чуть поменьше, — уступает он.

— Чуть-чуть поменьше еще куда ни шло, — соглашается общество.

— Ну, говорю, мне к Университету.

— Подсекаешь, значит.

— Ага, подсекаю. А он говорит: «Мне в парк».

— Хочет уйти, значит?

— Да. А я говорю: «Как же в парк, когда у тебя время работы еще не кончилось». И сажусь в машину.

— А дальше, дальше-то что?

— Ну, поехали мы с ним, правда, еще на три вокзала завернули, потом он на заправку заехал, а потом еще домой пообедать.

— Да, бывают же случаи, — качали головами рыбаки. — Если уж повезет, так повезет.

— Ну что, братцы, пора и на боковую, — говорит кто-то.

И все начинают устраиваться на ночлег.

В жизни каждого человека наступает в конце концов такой момент, когда ему впервые в жизни уступают место в общественном транспорте. Конечно, я знал, что когда-нибудь это случится и со мной, но думал об этом как о чем-то отдаленном, что произойдет не так скоро. И вдруг мне уступают место! А ведь еще утром я смотрелся в зеркало и с удовольствием отмечал, что я еще ничего себе, молодцом, и даже жениться могу, если захочу. И вообще начать все сначала. А тут какой-то мальчишка вмиг рушит все мои заблуждения буквально двумя словами:

— Садитесь, пожалуйста!

«А может это не ко мне, — с надеждой оглянулся я. — Может, это вон к тому мужчине. Ну конечно же, к нему!» И я с легкой улыбкой на устах, радуясь тому, как все просто разрешилось, говорю:

— Садитесь, гражданин, видите, вам место уступают!

— Да это разве мне? — обижается гражданин, а сам-то года на три с гаком меня обогнал. — Это не мне. Здесь есть люди и постарше меня.

Я окидываю трамвай взором и с облегчением обнаруживаю еще одного субъекта, которому могло предназначаться уступленное место.

— Ах да! — восклицаю я. — Как же это я сразу не заметил! Садитесь, пожалуйста, папаша!

— Это вы мне? — переспрашивает он, а сам стоит — еле держится.

— Вам, вам! Смотрите, мальчик вам место уступил.

— Это почему же вы решили, что именно мне?! — изрывается этот тип. — И я вам не папаша! У меня еще ни одного седого волоса нет. И вообще я стометровку за 50 минут пробегаю. У меня значок «Турист СССР» есть!

— Успокойтесь, успокойтесь! Никто вас насильно не сажает, — говорю я, а сам озираюсь в поисках какой-нибудь жертвы. Но все отворачиваются от меня, делая вид, что их весь этот инцидент не касается. И я остаюсь один на один с этим мальчишкой, которому вдруг взбрело в голову уступать место. Эх, жаль, что я ему не отец!

— Вот что, мальчик! — говорю я ему. — Веди себя прилично в общественном транспорте.

Сел и сиди смирно! Вспоминай таблицу умножения! И куда только родители и педагогический коллектив смотрят!

Что ни говори, а хлопотно быть отцом взрослой дочери.

Каждый вечер, возвращаясь откуда-нибудь, она еще с порога кричит:

— Папочка, кто мне звонил?

— Сейчас, сейчас, дочка, — отзываюсь я. — Только очки найду. У меня здесь все записано. Вот нашел. Разрешите доложить?

— Докладывайте.

— Значит, так. Тебе звонили: Алик, Женя. Альберт. Виктор Михайлович, Арсений, Автандил, Костя, Семен, Гелий Терентьевич, Игорь Тимофеевич, Кирилл, четыре Андрея, пять Владимиров — уф! Дай дух переведу, — Макар, Юрий, Геннадий, Лазик, Борис, еще раз Борис, Вениамин, Аркаша, Григорий, Максим, потом какой-то Вербилкин, имени не назвал, и еще трое, но они в трубку не отозвались, а просто дышали.

— Кто дышал, ты не установил?

— Двоих установил. Один — это Артем, второй — Виталик. Третий же кто-то незнакомый, видимо, в первый раз звонит.

— А про первых двоих ты уверен, что это они дышали?

— Помилуй, доченька, конечно, уверен. Кстати, скажи Виталику, чтобы сходил к терапевту, у него, по-моему, простуда. Дыхание тяжелое, прерывистое, есть хрипы.

— Какие еще происшествия?

— Еще двое тут под окнами паслись, — докладываю я.

— Папочка, что за выражения?

— Ну не паслись — дежурили, — спешу я поправиться. — Я высунулся и крикнул, чтобы они не ждали, потому что ты сегодня будешь поздно.

— А они что?

— Один крикнул мне, что уходит на полгода простым матросом на рыболовном судне и что ты еще пожалеешь о нем.

— Так, дальше!

— В большой комнате окно разбито запиской.

— Как запиской?

— В записку был камень завернут. Очень трогательно написана. Стиль хороший. И автор симпатичный молодой человек. Ужасно извинялся, а потом привел стекольщика, стекло вставили.

— Еще что-нибудь есть? — спрашивает моя дочь.

— Больше ничего, доченька.

— Продолжайте наблюдения!

— Есть продолжать!

Трудно, ох трудно быть отцом взрослой дочери.

Часто Кукирев заходит к Евгению Ивановичу, и тогда они садятся за шахматы.

— Кажется, в прошлый раз я играл белыми, — говорит Евгений Иванович. — Теперь мои — черные… Маша, Маша, ты не видела, куда подевался слон?

На этот зов из кухни появляется жена Маша.

— Тебе, когда ты подметала, слон случайно не попадался? — спрашивает Евгений Иванович.

— Нет, не попадался.

— Куда же подевался слон? — шепчет себе под нос Евгений Иванович. — Ну, ничего, мы его заменим спичечным коробком. Вот так. Это будет слон.

— А коня чем мы заменим? — интересуется Кукирев.

— Коня? Неужели и коня нет? Ладно, вместо коня мы поставим вот эту катушку для ниток.

— Туг еще нету двух пешек, — замечает Кукирев.

— Двух пешек, двух пешек, — озирается Евгений Иванович в поисках подходящих предметов, которые могли бы заменить недостающие фигуры. — Вместо пешек будет это. — И он ставит на пустые клетки крышку от пузырька с чернилами и пуговицу от своего зимнего пальто.

— Я вижу что у вас, Евгений Иванович, еще ладья отсутствует, — говорит Кукирев.

— Ладья? — приходит в замешательство Евгений Иванович. — Да, действительно, нет ладьи. Маша, Маша!

— Что еще? — спрашивает жена, выходя из кухни.

— Ты не находила ладью?

— А что это такое?

— Это такая шахматная фигура. Такая кругленькая, похожа на башенку.

— Нет, не находила.

— Ладно, мы сейчас что-нибудь придумаем. Вместо ладьи будет это. — И Евгений Иванович ставит на доску круглую ручку от радиоприемника, которую никак не соберется приспособить на место. — Начнем?.

— Начнем, — говорит Кукирев и делает первый ход.

— …Когда я на почте служил ямщиком, — затягивает Евгений Иванович и тоже делает ход.

— …Не кочегары мы, не плотники, — поет Кукирев, двигая фигуру,

— …Был молод, имел я силенку, — поет Евгений Иванович, тоже двигая фигуру.

— …И сожалений больше нет, — поет Кукирев.

— Позвольте, позвольте, чем это вы съели моего ферзя? — прерывает пение Евгений Иванович.

— Как это чем, катушкой для ниток.

— Простите, это какая у нас фигура?

— Это у нас, кажется, конь.

— Ах, конь. А я думал, ладья. Ну что ж, играем дальше… И крепко же, братцы, в селенье одном… — поет Евгений Иванович.

— …А мы монтажники-высотники, — поет Кукирев.

— …Любил я ля-ля-ля девчонку.

— …И с высоты вам шлем привет. Вам мат, Евгений Иванович.

— Где мат? Почему мат? Я не вижу никакого мата.

— Нет, вот этой катушкой и вот этой ручкой от радиоприемника.

Так они играют еще долго. Кукирев и Евгений Иванович. А ночью Евгению Ивановичу снится счастливый сон. Будто он выигрывает у Кукирева, эффектно жертвуя кисточку для бритья и делая ход солонкой, которая почему-то ходит буквой «твердый знак». Евгений Иванович улыбается во сне.

Выйдя из дома, Федот Петрович заметил, что пуговица на пальто еле держится.

«Две недели прошу пуговицу пришить, — думал Федот Петрович, шагая на работу. — Умоляю! Чуть ли не на коленях стою. Ведь не что-нибудь прошу, а пуговицу!»

Федот Петрович вдруг почувствовал себя таким одиноким, заброшенным и несчастным, что ему стало до слез жалко себя.

— Гражданин, пуговицу потеряете! — заметила какая-то женщина и сочувственно посмотрела на Федота Петровича.

«И потеряю! — подумал Федот Петрович с каким-то сладостным и мстительным чувством. — Вот потеряю, узнает тогда! Спохватится! Но будет уже поздно!»

Придя на службу, Федот Петрович вежливо поздоровался с Еленой Сергеевной и стал аккуратно развешивать на плечиках пальто.

— Федот Петрович! — сказала Елена Сергеевна. — Посмотрите, что же это у вас? Пуговица совсем на честном слове держится. Дайте-ка я вам пришью.

— Право, и не знаю. — застеснялся Федот Петрович. — Не хотелось бы вас затруднять. — Ну уж, какие хлопоты!

— Давайте, давайте, — властно сказала Елена Сергеевна. — Нечего стесняться.

И Федот Петрович сдался. Все было у этой хозяйственной женщины: и наперсток, ножницы, и нитка с иголкой…

— Ох, уж эти мне мужчины! — рассуждала Елена Сергеевна, ловко орудуя иголкой. — Такие беспомощные. Как дети! Оставь их одних без заботливого женского глаза, ведь пропадут!

Федот Петрович смущался и краснел. Сколько нерастраченной нежности в ней, — думал он, наблюдая за работой Елены Сергеевны. — Как трогательно упала на лоб эта прядка волос. И очки совсем не портят ее лица. Совсем даже наоборот…»

Домой Федот Петрович возвращался в сентиментальном расположении духа и все вспоминал этот маленький эпизод рабочего дня.

Открывая дверь, Федот Петрович услышал стук молотка и голос жены:

— Чуть-чуть повыше, Иван Иванович. Вот так хорошо! А то мужа не допросишься прибить вешалку И потом, он у меня такой неловкий. Начнет прибивать, по руке тяпнет. И не знаю, что бы я делала без такого соседа, как вы.

Федот Петрович остолбенел.

Каким-то чудом в вагон метро залетела бабочка. Она облетела схему движения поездов и присела отдохнуть на лацкан пиджака к гражданину, читавшему «Советский спорт». На лацкане она тут же стала похожа на орден Бабочки, только что учрежденный.

Это было так неожиданно — бабочка в метро, что сначала все раскрыли рты, наблюдали за необычной пассажиркой, а потом вдруг заговорили разом:

— Смотрите, бабочка!

— Бабочка?

— Да, бабочка!

— Где?

— Да вы не туда смотрите. Вон там!

— Действительно! Как же она здесь оказалась? Гражданин, читавший «Советский спорт», тоже завертел головой, но на него зашикали:

— Сидите спокойно!

— Не вертитесь!

— Ой, он сейчас ее спугнет!

— Вот неловкий! Ведь это же бабочка! Гражданин наконец обнаружил бабочку у себя на лацкане и замер в напряженной позе.

— Так и сидите. Дайте ваш «Спорт», мы подержим.

— Мне выходить на следующей, — робко сказал гражданин.

— Еще чего не хватало, — зашумели на него. — Дальше поедете, а после вернетесь.

Гражданин смирился и затих.

— Лето, братцы, в самом разгаре! — вздохнул кто-то.

— А какое сегодня число?

— Второе августа.

— Уже второе?!

— Каждую субботу собираемся в лес и все откладываем. Я ей сегодня так и скажу: «Лето пройдет, а мы на природе еще не были. Дела, дела! Всех дел не переделаешь!»

— А у меня отпуск только в сентябре.

— А чем плохо в сентябре? В сентябре тоже отлично. Грибы пойдут.

— Интересно, далеко она едет? — вдруг заговорил гражданин, на которого села бабочка, у него от неудобного положения затекла шея.

— Кто?

— Бабочка!

— Наверное, до конечной.

— Вы так думаете?

— Я читал в «Науке и жизни», они умные. Инстинкт у них…

— Станция метро «Беляево», — объявили по радио. — Конечная. Поезд дальше не пойдет, просьба освободить вагоны.

Бабочка вспорхнула и вылетела в дверь.

И все пассажиры тоже вышли. А гражданин, которому вернули «Советский спорт», перешел на другую сторону платформы и стал дожидаться поезда, чтобы ехать обратно.