Лев Никулин Высшая мера

I

Эта странная история началась на бульваре Распай, в одну февральскую ночь, в Париже.

В два часа ночи между городом и черными облаками повисла неподвижная, мельчайшая дождевая пыль. Она отполировала до зеркального сияния асфальт, она покрыла влажным блеском высокие кровли домов и голые сучья платанов на бульваре. Зеленые, светящиеся капельки газовых фонарей отражались в мокром асфальте коротенькими жирными золотыми змейками. Афиши пузырились и морщились на железной стенке писуара. Знакомый каждому «Черный лев» — лучший крем для чистки обуви, съежился, оттекал и походил на тощую мокрую болонку. Красный чорт сыскного бюро Аргус — плакал, истекая розовыми слезами и грустно гримасничали рожи клоунов Джима и Алекса из цирка Медрано. В девять часов вечера сердитые консьержи заперли двери подъездов и, не торопясь, открывали их запоздалым жильцам. В два часа ночи бульвар был совершенно пуст. Сумасшедший такси несся по бульвару в направлении Монпарнаса к веселому перекрестку, где мигают друг другу огни «Ротонды», «Дома» и бара «Сигонь». Фонари такси, два золотых ромбика, пропадали на закруглении и опять бульвар походил на забытую декорацию через час после спектакля. Почти рядом с железным писуаром стоял такси 1735-X-19. Обхватив руками колени, спрятав нос в поставленный стоймя воротник, сидел шофер и рассеянно смотрел на электрические розовые огни станции метрополитэна. Каждые десять минут шофер слышал жужжащий, сквозной гул пробегающего под землей поезда, но ни один человек не поднимался на поверхность земли. Наконец, в промежутке между двумя поездами, из зева метрополитэна появилась маленькая фигурка под зонтиком. Розовые, открытые до колен ножки быстро пробежали по лужам. Желто-белое короткое пальто стало серым от дождевой пыли и зонтик блестел, как купол Дома Инвалидов. Когда зонтик отклонился назад, шофер увидел тонкие огненно-алые губы, черные острые завитки волос, маленький мокрый носик и совершенно круглые голубые глаза.

— Меня зовут Габриэль, — сказала маленькая женщина, — можно мне посидеть у тебя в тележке?

Шофер наклонился, левой рукой открыл дверцу машины и Габриэль и ее зонтик спрятались в коробочке такси. В эту минуту тяжелым, монументальным шагом проходили двое полицейских в клеенчатых, сверкающих, как металл, пелеринах. Они остановились и сказали благожелательными, густыми голосами:

— Добрый вечер.

— Мерзкая погода. Не правда ли?

— Да, — ответил шофер, и вынул из кармана пакетик с сигаретами, — не хотите ли, это «голубые».

— Благодарю, хотя я курю «желтые», — сказал бригадир и взял.

— Возьмите и вы, мадемуазель. — Тонкая и бледная ручка взяла сигарету и торопливо поискала в сумочке зажигалку.

— Габриэль? Это Габриэль, — сказал полицейский, и оба приложили руки к кэпи.

— Почему ты здесь?

— Спроси господина префекта, — зажигалка Габриэль щелкнула, как взведенный курок. — Какого чорта ему нужно? Сто лет мы ходим по большим бульварам и вдруг — кончено. Нас гонят. Но это же идиот… На бульварах всегда можно найти янки или японца. У каждого в кармане твои двадцать франков. И вдруг тебя гонят.

Полицейские стояли перед открытой дверцей такси. От золотого галуна кэпи, до ботинок с тупыми носами они неподвижно отражались в зеркальном асфальте. Восковые статуи в музее Гревен более походили на живых людей, чем они.

— Курочка моя, — сказал бригадир, — мне тебя жаль, моя курочка. А эти облавы? Ты понимаешь, какая это глупость. Скажи пожалуйста, разве я не знаю всех в моем квартале. В доме четыре живет взломщик сейфов. Очень приличный господин. У него большая семья, его сын учится в лицее. В доме шесть живут сутенеры и один русский. Он скупает краденые меха. Еще дальше — сводник румын. Дальше муж и жена — португальцы-анархисты. В моем квартале я знаю каждую собаку. К чему эти облавы?

— Мы не умеем ценить людей, — меланхолически сказал другой. — Ты помнишь прежнего старичка? Он не терпел суеты.

— Я прямо скажу, такого префекта надо убрать. И его уберут. Хотя при таком правительстве…

Шофер зашевелился и показал нос из воротника:

— Ты против правительства?

Бригадир погасил сигарету мокрыми пальцами и щелчком подбросил ее вверх.

— Конечно. Как избиратель я голосую против. Однако, надо уважать законы.

— Поговорим о законах, — звонко закричала Габриэль. — Закон! Скажи мне лучше, кто я?

— Кто ты?

Бригадир повернулся на каблуках и посмотрел на шофера.

— Кто она?

— Да, кто я?

— Ты сама знаешь, кто ты, — сказал шофер и попробовал засмеяться.

— Хорошо. Я — это я. Я «делаю улицу». Но для законов я — мадемуазель Габриэль Марди из города Ренн.

— Верно, — обдумав подтвердил бригадир.

— Слушай, — почти вдохновенно сказала Габриэль. — В сентябре, в одно из воскресений, я пришла к Дюпону на плас де Терн. Должна вам сказать, что я была в «форме». В августе Париж был набит американскими легионерами и долларами. Я купила себе новую шляпу и пальто в галери Лафайет. Когда я вошла в кафэ — все Дюпоновские курочки смотрели на меня такими глазами. Назло им я открыла сумочку и показала два билета по сто франков. Все прекрасно. Как хороша жизнь! Через двадцать минут мне делает глаз немец в зеленой шляпе. Мы вышли и, знаете куда он меня повез? В «Перокэ».

— Ого, — хором сказали все трое.

— Именно в «Перокэ». За две бутылки Айдсик он заплатил пятьсот, не моргнув глазом. Из «Перокэ» мы едем на Монпарнас в «Жокей». Из «Жокея» в «Сигонь» и «Викинг». Немец платит, как Лионский кредит. Одним словом к утру мы были в отеле «Шик» на Пигале. «Крошка, — говорит он, — у меня нет больше франков». Роется в бумажнике и вытаскивает пачку немецких марок. Ты понимаешь, — мне все равно. Мне наплевать франк или марка. Я хорошо знаю, что марка — это шесть франков. И он мне дает пятьсот марок. Клянусь святой Катериной!

— О-ля-ля, — опять перебили трое.

Она выскочила из такси и кричала, размахивая зонтиком:

— Ты понимаешь, что я была с ним, как с первым. Три тысячи франков! Две тысячи я положу в банк, тысячу — на всякие мелочи. Я не сплю ни минуты. Утром я бегу в банк и кладу перед менялой мои пятьсот марок. Он даже не взглянул в мою сторону. — Мсье, говорю я — как видите — вы мне нужны… Одну минуту, мсье. — И держу у него прямо перед носом билет. «На какой предмет?» — спрашивает он меня. Ну это меня взбесило: «Не для того, конечно, чтобы даром спать с вами. Обменяйте мне это на франки». Он берет билет двумя пальцами, бросает его мне и говорит: «Мадемуазель, это не стоит ни сантима. Это марки инфляционного времени. Они ануллированы три года назад»…

Так продолжался этот разговор и продолжался бы еще долго, если бы два человека не вышли из круглого железного писуара и один не сказал другому по-русски мягким рокочущим басом:

— А все от того, Павел Иванович, что вы не верите в бога.

Полицейские посмотрели на двух русских и пошли по бульвару тяжелыми, медленными шагами. Габриэль открыла зонтик и, метнувшись к русским, повисла на руке человека в котелке. «Не беспокойтесь», — с достоинством сказал он и твердо убрал руку.

Габриэль показала ему язык и побежала сушиться в теплый и душный туннель метрополитэна. И тогда двое русских подошли к такси и более плотный, в котелке и черном пальто, сказал шоферу:

— Гар Монпарнас.

А туман, вылезший из боковых улиц, соединился на бульваре Распай, как театральный занавес.

II

В эту февральскую парижскую ночь маленький, с низким задом, такси покатился по пустынному бульвару Распай. Виляя на поворотах, мигая фонарями встречным машинам, такси затормозил на закруглении и, скользнув четырьмя колесами, остановился у ночного кафе против вокзала Монпарнас. Веранда кафе была совершенно пуста, но у стойки на высоких табуретах сидели непонятные молодые люди в коротких, облегающих зад пиджаках и светло-серых панталонах немыслимой ширины. Два седока вышли из такси. Один, более плотный, в длинном кожаном пальто, походил на старый, перетянутый ремнем, потертый чемодан.

— Сколько? — спросил седок.

— Одиннадцать франков пятьдесят, — ответил по русски шофер.

— Вы русский?.. Приятно.

— Почему же приятно, ваше превосходительство? — спросил шофер и повернул к свету лицо. Плотный, седеющий брюнет в кожаном пальто и шофер смотрели друг на друга.

— Алексей Алексеевич? Алексей Алексеевич Мамонов!

— Миша!

Они пожали друг другу руки. Спутник Мамонова повернулся на каблуках и пошел в кафе. Он остановился на пороге, выбрал столик у входа и сел. Обрывки русских слов долетали до него. «Первый конный»… «Генерал-квартирмейстер…», «Симферополь…», «Галиполи…».

— Простите, Павел Иванович, — сказал Мамонов, придвигая стул. — Любопытная встреча… — Он расстегнул кожаное пальто и снял шляпу. В открытую дверь они видели, как шофер дал машине задний ход и отодвинул машину в переулок.

— Занятная встреча, — продолжал Мамонов, — поручик Миша Печерский. В прошлом мой адъютант. Теперь, как видите… Я его позвал.

— А, собственно говоря, зачем? — спросил спутник Мамонова и снял мокрое кэпи, которое носил прямо, как фуражку, надвигая на брови. Сонный и не слишком вежливый официант подошел к ним и, опираясь рукой о стол, вопросительно смотрел на Мамонова.

— Коньяку и содовой. — Обиженно сказал Мамонов, повернулся к своему собеседнику и заговорил не громко и внушительно: — Чорт знает какие о вас слухи, Павел Иванович. Госпожа Киселева, например, имеет смелость утверждать, что вы отпали от православия, что вы чуть ли не масон…..

— Ерунда.

— Нет, не ерунда. Вы не бываете у исповеди. Два года вас не видели в церкви. И это корниловец, первопоходник, бывший паж, георгиевский кавалер. Еще немного и вам перестанут подавать руку.

Павел Иванович пожал плечами. Гарсон поставил перед ним бокал и сифон с содовой.

— Тем не менее, я выбрал вас, — продолжал Мамонов, — вам нужно себя реабилитировать.

Павел Иванович вдруг рассмеялся. Мамонов открыл рот, но в это время, отряхивая дождевик, вошел шофер.

— Поручик Михаил Николаевич Печерский — полковник Павел Иванович Александров, — сказал Мамонов, подвигая стул, — садитесь, Миша, у нас тут любопытный, так сказать, чисто академический спор, принципиальный спор.

Александров с некоторым удивлением посмотрел на Мамонова.

— Скажем вы, Павел Иванович Александров, — продолжал Мамонов, — вы гвардии полковник, землевладелец, участник первого похода Лавра Георгиевича, — вы удовлетворены?

— Не понимаю.

— Вот вы, именно вы, Павел Иванович — удовлетворены? «Маневр спесиализэ», или чорт знает, как это называется, сто шестьдесят франков в неделю на заводе Ситроэн, дыра в Бианкуре, вы довольны?

— Я — нет.

— Вы, и другой и третий. Ясно! Где же выход? И когда смелые и искренние юноши, настоящие люди идут туда, идут и умирают, вы позволяете себе называть их… Я прямо отказываюсь повторить. Хорошо. Оставим громкие слова: долг, родина, честь. Я не мальчишка и не тупой солдафон. Во-первых, я генерального штаба, во-вторых, я кое-что знаю кроме тактики и стратегии. Будем исходить из самого простого. Человеку надоело ездить на такси или собирать автомобильные части. Он не удовлетворен жизнью. Будь война, будь какой-нибудь самый паршивый фронт, он берет винтовку и идет в первой цепи. Войны нет. На Рю де Гренель 79 сидит большевистский посол. В худшем случае, вы берете браунинг и идете на Рю де Гренель и там вас хватают за шиворот ажаны. В лучшем — вы находите единомышленников и переходите советскую границу, где-нибудь в Зилупе и…

— Ну, вот, вспомнил!.. — вдруг воскликнул Печерский. — Павел Иванович командовал эскадроном во втором конном… Правильно?

— Миша, вы неисправимы, — перебил Мамонов. — У нас серьезный принципиальный спор. Мы говорим об этом самом активизме. Я буду говорить резко, Павел Иванович. Такие люди, как вы, умывают руки. Мне под шестьдесят. У меня язва двенадцатиперстной кишки. Но, честное слово измайловца, если так пойдет дальше… Бог с вами, Павел Иванович! — задыхаясь воскликнул он. — Это ужасно. Это просто ужасно. Нам нужно действовать, нам нужно жертвовать собой, нам нужно убивать и умирать, хотя бы для того, чтобы нас не забыли. С нами уже не считаются, надо напоминать о себе, надо кричать, звать, вопить, иначе эти торгаши, эти лавочники англичане и французы просто вычеркнут нас из жизни. Прошло десять лет, мы на мели, они все еще у власти, но Россия же не умерла, она с нами, она в нас.

— Слова! — с досадой сказал Александров.

— Нет, не слова. Скажем, я нашел вас и предлагаю вам исполнить свой долг, там, в России.

Александров угрюмо улыбался.

— Ну-с, я жду.

— Позвольте же, это же «академический», это принципиальный спор.

— К чорту! — крикнул Мамонов. — Миша Печерский — свой. В Мишу я верю, как в самого себя. Я требую ответа. Объяснитесь.

— Ни к чему.

— И не поедете?

— Не поеду.

— Вот как?! — растягивая слова, произнес Мамонов. — Вы не константиновец, вы не офицер. Скажите прямо…

— Что это, допрос? — резко отодвигая рюмку, спросил Александров. — Вы устраиваете мне допрос при первом встречном.

— Позвольте, полковник, — брезгливо оттопыривая губу, вмешался Печерский.

Александров побледнел и повернулся к Печерскому.

— А вы тут при чем? Погодите! — закричал он, отмахиваясь от Мамонова. — Вы видите руки? Вот руки. Я работаю третий год. Вот копоть и ржа. Шесть тысяч десятин, полк — это чорт знает как далеко. Затем есть еще то, чего вы никак не поймете. Видели вы, как лента подает автомобильные кузова, как собирают часть за частью, и, наконец, мотор начинает стучать и машина жить. Раньше я презирал это, я работал с отвращением, а теперь… Теперь я прихожу во временный гараж и вижу триста новеньких машин, триста собранных за сутки машин, сто тысяч машин в год, и у меня на глазах слезы, почему это не в России, почему не у нас…

— У кого у «нас», у большевиков?

— У нас в России.

— В какой — «России»? — отчетливо спросил Мамонов.

— Это не важно.

— Как не важно? Это не важно?! Ну, знаете ли, дорогой мой…

— Позвольте мне, как младшему в чине… — перебил Печерский.

— Да ну вас с чинами, — устало сказал Александров и Печерский, подскочив на стуле, закричал:

— По-моему, вы просто трус! Трус и негодяй!

Опрокинулся бокал. Все трое встали и Мамонов положил руку на локоть Печерского.

— Господа, как старший в чине…

Гарсон, мягко шаркая туфлями, подошел к столу русских. Он улыбнулся, вытер салфеткой пролитый коньяк и как бы случайно задержался вблизи.

— Нельзя же так, господа, — сказал остывая Мамонов. Печерский надел кэпи и скрестил на груди руки.

— Ваше превосходительство, — сказал он с тихой яростью и несколько театрально, — насколько я понял, разговор шел о конкретном поручении, о деле, которое вы, так сказать, хотели возложить на господина Александрова. Он отказывается. Из трусости или из других побуждений, он отказывается. Тогда позвольте… Я согласен, я считаю за честь. Я поеду куда и когда хотите.

Поезд прокатился по виадуку, отсветы побежали по стенам и окнам домов. Все трое молчали, пока совсем не затих грохот поезда.

— Ну и ладно, — резко сказал Александров, встал и протянул руку Мамонову, — счастливо оставаться!

— Господин Александров, после этого… Надеюсь вы сами понимаете…

Мамонов спрятал руку за спину.

— Знаете что, — тихо сказал Александров, — идите вы все к…

И он ушел, бросив монету на стол. И металл долго и протяжно дребезжал о мрамор.

III

Николай Васильевич Мерц сидел у открытого окна и слушал городской шум. Через улицу в отеле «Луна» открывали окна и во всех окнах было видно одно и то же: обои в пестрых цветах, широкие, смятые постели и круглые зеркала над постелями. Выше, в мансарде, молодая женщина перебирала томаты, петрушку и цветную капусту и улыбалась. Николаю Васильевичу. Глиняные, торчащие как частокол трубы, мансарды и чердаки отражали теплый солнечный свет.

Николай Васильевич был совсем одет, хотя было восемь часов утра. Мягкий воротничок и галстух лежали перед ним на столе. В каминном зеркале он видел себя и думал, что готовый костюм из английского магазина сидит на нем лучше, чем так называемая толстовская блуза, или защитная гимнастерка военного времени. Но это были случайные и неважные мысли. Он главным образом слушал шум города, в котором жил второй месяц. Жалобно и отрывисто кричали рожки таксомоторов, свирепо и очень убедительно рявкали машины собственников, и так как был ранний час, то свистели и гудели маленькие свистки и трубы уличных продавцов. Пронзительные голоса газетчиков покрывали утренний шум и Николай Васильевич подумал о том, что у каждого города свой городской шум и Париж шумит иначе, чем Москва или, скажем, Тифлис. Затем он тут же разочаровался в своем открытии и решил, что ему, начальнику строительства, находящемуся в заграничной командировке, не следует думать о пустяках. Он взялся за мягкий воротничок, подумал и отложил его в сторону и взял из чемодана твердый и туго накрахмаленный. Он довольно долго возился с ним и с галстухом, упираясь лбом в зеркало и стискивая зубы. В дверь сильно постучали. «Entrez», сказал Мерц, и увидел в зеркале смуглого человека с черными, как тушь, подстриженными усами. Человек остановился в дверях и заглянул в лицо Мерца с ироническим сочувствием. «Есть», наконец сказал Мерц, затянул узел галстуха и с удовольствием посмотрел на свои руки.

— Ну-с, Андрей Иванович, — сказал Мерц, — чем порадуете?

— В субботу — едем. Надо сказать — я рад. Город хороший, но сами понимаете…

— Устаешь, — сказал Мерц. — Очень устаешь. У нас как будто все в порядке. К субботе справимся. Все-таки лучше заблаговременно. Да, Андрей Иванович, видите ли какое дело… Как бы вам сказать…

— А вы скажите. А то вызвали вы меня к себе ни свет, ни заря…

— Андрей Иванович… — Мерц вдруг замолчал и посмотрел на Андрея Ивановича Митина. Митин — нижегородец и великорус был черен и сух как цыган, имел выпуклые, черные и блестящие глаза.

— Андрей Иванович, вам конечно известно, что у меня здесь, в Париже, живет теща, мать Александры Александровны.

— Понятия не имел, — сказал Митин. — Ну?..

— Второй месяц собираюсь нанести ей визит, и вот не собрался. Сами понимаете — эмигрантская семья, как еще встретят… Но все же я решил.

— А я же тут при чем? — спросил Митин.

— Хочу вас просить… Словом, давайте вместе.

— Чудак человек. При чем тут я? Как-то неловко…

— Андрей Иванович, ну что вам стоит?

— Да мне все равно. Ваше дело. Мне даже интересно. Для того меня и звали?

Митин рассмеялся и зубы сверкнули совершенно как зарница, белые и блестящие, как белок его глаз.

Они спустились вниз, в контору гостиницы. Мерц взял у консьержа газеты и, свернув в трубку, сунул в карман. Митин отдал ключи и они вышли.

Низенький плотный человек с сигарой выглянул из-за страниц «Фигаро» и спросил у консьержа:

— И вы думаете, что они настоящие?

— Настоящие? — с обидой повторил консьерж. — Черный — настоящий большевик. Мне говорил бригадир из префектуры. Может быть, кто-нибудь и называет их «товарищами». Но я им говорю: «месье» и они не возражают, и платят по счетам, как все. Я так и сказал бригадиру — настоящие деловые люди. Наконец, у них бывают деловые люди, уважаемые фабриканты и финансисты.

— Ну что же, — человечек с сигарой вздохнул, — ну что же. Я молчу. Может быть, вы и правы… Может быть, они — деловые люди. Но долги, долги… Почему они не платят долгов?!

Улица состояла из гостиниц, и из окна номера в отеле «Тициан» было видно напротив совершенно такое же окно отеля «Мессина». И номер в отеле «Тициан», вероятно, совершенно ничем не отличался от номера отеля «Мессина». Такой же камин с зеркалом над ним и такие же обои с пестрыми, несуществующими в природе цветами, и железные ставни со щелями-просветами. Но все же в обстановке этого номера в отеле «Тициан», было кое-что удивившее Мерца и Митина. Очень большой образ и лампада в одном углу и портрет Александра третьего в другом. На широкой, пышной кровати сидел юноша в костюме бойскаута, юноша в коротких штанах, с грязно-зеленым галстухом на шее. Юноша держал в руках истрепанную книгу и, раскачиваясь, как маятник, читал вслух:

— «Древляне селились по верховьям Днепра и занимались рыболовством и хлебопашеством… Древляне селились по верховьям Днепра…» Вы к мамаше? — спросил юноша и не слушая ответа продолжал: — если насчет исповеди, подождите. Она в церкви…

Николай Васильевич осмотрелся и выбрал стул. Он положил на стул шляпу, еще раз посмотрел на образ и портрет и робко спросил:

— Простите, здесь живет Попова, Татьяна Васильевна? А вы — Костя…

Юноша кивнул головой и опять закачался вправо и влево, вперед и назад:

— «Древляне селились по верховьям Днепра и занимались…»

— Чем занимались? — усмехаясь спросил Митин.

— Рыбной ловлей и хлебопашеством, — твердо ответил юноша.

— Это кто вас этому учит?

— Козел. То есть, Владимир Гаврилович, преподаватель гимназии.

— Козел и есть. Еще чему вас учат?

— Латинскому, закону божию, истории…

— Андрей Иванович, оставьте, — осторожно вмешался Мерц. — Тебя Костей зовут?

Он смотрел на Костю внимательно, даже ласково, но как будто с опаской.

— Я знал тебя вот каким… Растет молодежь.

— Это когда же? — басом спросил юноша.

— Двенадцать лет назад. В Ленингр… В Петрограде.

— Небось по старой орфографии учат? — сказал в пространство Митин.

— По старой.

— Чудаки. Древляне.

Мерц укоризненно посмотрел на Митина и оба молчали. Костя почесал голое колено, задумался и продолжал: «Древляне селились по верховьям…», но в коридоре кто-то шел, шурша платьем и задевая стену, дверь открылась и маленькая сухая старушка в черном остановилась на пороге.

— Успокойтесь, молодые люди, успокойтесь, — сказала она, — всех будет исповедовать сам митрополит.

Николай Васильевич Мерц кашлянул, заволновался и дрогнувшим голосом сказал:

— Татьяна Васильевна…

Они стояли несколько мгновений молча друг против друга. Маленькая, высохшая старушка в черном и седой, бритый и стройный, несмотря на склонность к полноте, Николай Васильевич. Старушка шагнула вперед и вдруг, всхлипнув, упала на руки Мерца.

— Николай Васильевич!.. Боже мой!.. Когда, какими судьбами?

— Татьяна Васильевна, успокойтесь, Татьяна Васильевна…

Два человека совершенно спокойно смотрели на эту сцену — Костя и Андрей Митин в мягком кресле, в углу под портретом Александра третьего.

— Я, собственно, проездом в Лондон, — наконец выговорил Мерц и сел рядом со старушкой на розовую, хрупкую кушетку. — А это мой товарищ по работе, Митин, Андрей Иванович. Мы — проездом…

— Навсегда?

— Нет, на три месяца. Мы в командировке. На три месяца и назад.

Старушка достала из ридикюля платок. Маленькие восковые ручки суетились в ридикюле, перебирая флакончики и лоскутки.

— Куда назад?

— В Москву.

Опять неловкое молчание и Николай Васильевич, чтобы оборвать его торопливо спросил:

— И Леля здесь, с вами, в Париже?

— Здесь. Она придет. Она служит. — Холодно сказала старушка.

— Татьяна Васильевна, позвольте мне вам объяснить сразу, чтобы не было недоразумения, — волнуясь и торопясь начал Мерц. — Я собирался написать вам, но решил так лучше, на словах. Я и ваша дочь Ксана живем в Москве, мы никуда не уезжали и уезжать не собираемся. Я работаю, мне доверяют, может быть вы слышали?..

— Вы венчались в церкви? — вдруг спросила старушка.

— Татьяна Васильевна!

— Отвечайте, вы венчались в церкви?

— Ну, древляне! — вдруг сказал в углу Митин.

— Татьяна Васильевна, я был готов ко всему, но…

Мерц встал и вытер платком пот на висках:

— Я был готов ко всему. Я понимаю, что здесь, в отеле «Тициан», вдали от родины, вы не поймете наших отношений. Но, честное слово, это же не важно — венчались или не венчались. Об этом у нас не говорят…

— Николай Васильевич, — звенящим голосом прервала старушка, — здесь мальчик, здесь Костя и я попрошу вас…

Мерц посмотрел на Митина. Черные блестящие глаза уставились на него сверля и обжигая, белые зубы опять сверкнули зарницей. Он раскрыл рот, но в эту минуту скрипнула дверь, зашуршало платье и молодая женщина в голубом, шелковом пальто шумно вбежала в комнату.

— Леля, — всхлипывая сказала старушка. — Леля… Вот…

— Елена Александровна… — Мерц шагнул вперед, но старушка встала между ними.

— Это Мерц, Николай Васильевич, муж… муж Ксаны.

— Как мило, — залепетала женщина в голубом и огненно алые губы приблизились к губам Николая Васильевича и сладкий густой запах духов ударил ему в нос, — как мило что зашли, ну что Ксана, бедняжка, представляю себе, шелковые чулки безумно дороги, мне говорил москвич из Белграда, Вова Берг. Мама, почему нет чаю?.. О ля ля, слезы, как скучно… Ну, Николай Васильевич, почему вы таким букой… Мама иногда невыносима. Мэ же манфиш па маль… Вам надо показать Париж, Тур д’Эфель, Сакрэ кэр, Фоли Бержер…

Голубое шелковое пальто полетело через всю комнату на кровать. Зеленое с белыми зигзагами, не достающее до колен платье мигало в глазах у Мерца и огненно алые губы, стриженная медно красная голова и белое, густо запудренное лицо гримасничало, улыбалось у самых глаз Мерца.

— А Жозефину Бекер видели? Непременно сходите. Будет о чем порассказать Ксане. У меня есть для нее фотография. Я — в костюме одалиски.

— Почему же одалиски? — басом спросил Митин.

— Очень просто. Я в нем работаю.

— Где работаете?

— В Казбеке. Духан Коказьен, кавказский духан князя Карачаева на Монмартре, на плас Пигаль. Я консоматорша.

— Как?

— Консоматорша. От слова «консомасион» — закуска.

— Леля! — вдруг вскрикнула старушка. — Леля, умоляю тебя замолчи, — потом она заговорила очень быстро, умоляюще протягивая руки к Леле и от того что она боялась что ее прервут, говорила бессвязно и невнятно.

— Вот вы видите, вы видите, вот здесь мы ютимся. Здесь мы трое… Отель «Тициан». Комната триста франков в месяц. Я вышиваю, Леля служит в ночном кабаке. Помните — Москву, казенная квартира на Пречистенке, четверо прислуг, помните?.. А серебряную свадьбу у Яра в кабинете. Цыгане, Варя Панина, «К чему скрывать, что страсть остыть успела»… Помните, две тысячи рублей стоил ужин на сто двадцать персон. А теперь вот… И вы хотите, чтобы я поняла. Не понимаю! Не хочу понять! В Загребе была! В Софии, в Константинополе, сама стирала, сама стряпала. Леля — консоматорша! Не понимаю, не хочу понять! Ненавижу, глаза буду рвать ногтями! Мучить буду! Веревки буду вить, чтобы было на чем вешать! Проклятые!..

— Татьяна Васильевна, — почти закричал Мерц. — Татьяна Васильевна! Я таких слов слушать не хочу и не буду слушать. Мне жаль вас, но я вижу, что мы чужие, что мы разные люди. В эти десять лет мы стали совсем чужими. Я пришел к вам только потому, что хотел знать, как вы живете. Я считаю, что в России произошли величайшие и благодетельные для всего мира события. Революция…

— Не смейте! — задыхаясь закричала старушка. — Не смейте здесь! Я знать вас не хочу! Не хочу знать!..

Трудно было понять, что происходило в комнате. Маленькая старушка билась в истерике. Леля махала на нее руками и бросалась к Николаю Васильевичу. Митин, поймав за полу пиджака Мерца, сильно тянул его к двери. И над ними всеми, стоя обеими ногами на кровати, идиотически улыбался Костя.

На улице Митин взял из рук Мерца его шляпу и надел ему на голову.

— Ну и древляне! — весело сказал Митин и захохотал. Велосипедист, кативший впереди него колясочку с рекламой сигарет, посмотрел на него и тоже захохотал.

Они шли по узкой, полутемной улице. Состарившиеся, загримированные женщины уже выходили на промысел. Из зеленой лавки пахло петрушкой, горькими травами и свежей землей. В кафе на углу, маляры в синих, запачканных известкой блузах, непринужденно стояли у стойки, пили кислое, белое вино из маленьких стаканчиков. Легкая, нежная синева осеннего неба сияла в щели между высокими кровлями и холодноватое Ноябрьское солнце скользило вдоль фасадов домов.

— Вот вы говорите об эмиграции, — говорил Мерц, — пустота, разложение, гниль. Попробуйте убедить Татьяну Васильевну. «Почему не венчались в церкви?», и все тут. Живут в нищете, дочь чорт знает чем занимается, а гордость есть, своеобразное понятие о чести, устои…

Тяжелые ботинки затопали по асфальту позади, но Мерц не оглянулся.

— Вот с голоду помрет, а из моих рук ничего не возьмет.

— Николай Васильевич! — окликнул сзади мальчишеский голос.

Мерц оглянулся. Костя, запыхавшийся и потный, стоял позади.

— Николай Васильевич, — искусственным, ломающимся басом сказал Костя, — мама просила… завтра платить по счету в отеле, нельзя ли взаймы… хоть триста франков. Сосчитаемся.

Мерц, не глядя ему в глаза, рылся в бумажнике. Он вынул наугад три бумажки и отдал Косте. Тот убежал назад не простившись, крепко зажав в кулаке три мятых кредитных билета.

— «Гордость», «своеобразное понятие о чести», «устои»… — пробормотал Митин, затем он слегка толкнул Николая Васильевича в бок и совсем другим голосом продолжал: — Ну-с, поехали в консульство, чтобы в субботу в Лондон, а недельки через две — в Москву. Поездили и будет. Древляне!

— Древляне, — сердито повторил Мерц и взял Митина об руку.

IV

Бритье отняло у Печерского много времени. Сегодня он спешил и потому, убрав прибор, сразу перешел к прическе. Он выровнял в ниточку пробор и стянул редкие мокрые волосы тугой сеткой. Пудра густо лежала на щеках и подбородке Печерского. Осторожно смахнув пудру с лица, он встал и наклонился к зеркалу.

В белоснежной крахмальной сорочке, в трико цвета спелой дыни, в шелковых носках и лакированных туфлях, он стоял перед зеркалом две, три минуты. Затем, он повернулся к шкафу и; достал из него смокинг. Танцующими, круглыми движениями Печерский натянул брюки. Подтяжки имели явно не свежий вид. На бульварах, в витрине Маделио, он видел замечательные подтяжки — черная замша и муар. Надо купить, когда станет легче. Воротник и галстух отняли еще десять минут. Он надел смокинг и снял с головы повязку, осторожно обеими руками надвинул котелок и взял на руку пальто. В таком виде он мало походил на русского. Однако его выдавали выдвинутые скулы и голубоватые, бесцветные глаза.

Печерский закрыл окно. В комнате сильно пахло одеколоном, мылом, английским трубочным табаком и несвежим постельным бельем. Он запер комнату на замок и спустился в контору гостиницы.

— Мсье Бернар, — сказал он хозяину, — можете приготовить счет, — по-видимому, я уеду.

Мсье Бернар не ответил. Печерский повесил ключ на доску и вышел. В кармане его пальто звенели три монеты по два франка. Он остановил такси и сказал; «Пигаль — бар Казбек».

Улица Пигаль поднималась в гору, как корма корабля поднятая волной. Брюхо пятиэтажного углового дома повисло над улицей и из распоротого брюха, как требуха лезли гирлянды электрических ламп, рекламы ночных баров, дансингов и гостиниц. Дом состоял из бара «Фетиш» в бельэтаже, отеля «Шик» в третьем и четвертом этажах. В подвале, с одной стороны находился дансинг «Паради», с другой — кавказский духан «Казбек». Над «Казбеком» и «Паради» жили магазины торгующие тонким бельем, парфюмерией и предохранителями. У входа в бар «Фетиш» стояла очень полная, стриженая дама в костюме жокея. Это был бар лесбианок. Мальчик в позументах и галунах раздавал карточки-рекламы «Паради». У входа же в «Казбек» стоял Нико, грустный грузин в папахе и бурке поверх алой черкески. Ему был жарко. Он обмахивался папахой как веером.

В проходном салоне духана «Казбек» на низкой, неудобной тахте сидел генерал Мамонов. Кривые шашки, оправленные в серебро турьи рога висели над ним на стене. Тускло блестели клинки и от расписного фонаря цветными дугами и стрелами падал свет на ковры. Перед Мамоновым стоял низенький шестигранный столик. На столике, в белой черкеске и красных чувяках сидел князь Юсуф Карачаев.

— Друг князя Амилахвари — мой друг, — вкрадчиво и с придыханием говорил Карачаев. — Откровенно сказать — я на этом голову положил. Ты — человек понимающий. В Константинополе открыл «Наш Духан» — в трубу. В Загребе с Илико Тумановым открыли ресторан «Рион» — тоже в трубу. В Праге, если помнишь, шашлычную «Мцхет». Это кабак шестой по счету. Учимся, понемногу учимся. Район хороший — Пигаль. Но конкуренция. Сам понимаешь — четыре кабака в одном доме. Работать не с кем. Гертруду Николаевну помнишь? Золотой человек, золотые руки, золотая голова. Сманили в Буэнос-Айрес. Что их в Аргентину тянет — не понимаю. Молодость теряет, здоровье теряет. Агент дает золотые горы. С русской бабой хорошо работать. Француженку повезешь — документы, консул, скандал. С русской заботы нету, консула нету, — аллаху жалуйся. Работаю здесь с кем попало. Взял на пробу дочку мадам Поповой. Муж ее у нас в Тифлисе — начальник дороги был. Учимся, понемногу учимся. Трудно. Сам на базар хожу. Сам на кухне. Сам Наурскую пляшу. Все сам…

На лестнице показался Печерский, остановился у зеркала и ушел наверх.

— Этот с тобой? — вдруг спросил Карачаев.

— Со мной. Поручик Печерский.

— Шофер. Я знаю. У меня спроси, я всех знаю.

Мамонов положил руку на колено Карачаева и усмехнулся.

— А ты и Гукасова знаешь?

— Я всех знаю. Такого человека не знать — кого знать. Гукасов, Язон Богданович. Зачем спрашиваешь?

— Да вот жду сюда, — небрежно сказал Мамонов.

Карачаев мягко, как подброшенный пружиной, вскочил:

— Зачем сразу не сказал? Нико! Леля! Нико!..

— Да погоди…

Круглый и легкий в движениях Карачаев метался по лестнице и кричал в темноту подвала:

— Приготовить вторую саклю! Вызвать из «Каво коказьен» зурнача Дато!.. — вдруг как в танце, на одних носках, повернулся к Мамонову. — Зачем меня обижаешь, зачем себя обижаешь? Хорошего гостя привел — тебе хорошо, мне хорошо. Процент со счета получишь. Ты гордый — зачем гордый?.. Нико! Леля!..

— Не надо, ничего не надо, — отмахнулся Мамонов. — Мы на минуту…

— Воля гостя — закон. Не надо, не надо! — обиженно сказал Карачаев.

Сверху по ступенькам вдруг скатился Печерский. «Гукасов, Гукасов…» и Карачаев опять сорвался и кинулся в подвал задыхаясь и жалуясь:

— Зачем раньше не сказал — внизу встретить надо. Чудак-человек, дела не знает. Леля, Нико — разбойнико!

— Ну-с, Михаил Николаевич, — с расстановкой и слегка волнуясь сказал Мамонов. — Посмотрим как вы…

Он посмотрел на Печерского прищурив глаза и оттопырив губу. Тот стоял заложив руки за спину и расставив ноги.

— Поменьше разговоров, — продолжал Мамонов. — Предоставьте все мне. Понимаете?

— Понимаю.

По лестнице, шурша чувяками, катился Карачаев. Белые широкие рукава черкески метались в воздухе и два кинжала бряцали и гремели как в танце. Потом показались носы лакированных туфель, брюки в полоску мельчайшим зигзагом и облегающий плотную фигуру синий пиджак. Это спускался Язон Богданович Гукасов — величественный, седеющий брюнет. Гремя стеклянными бусами, бежала Леля в костюме одалиски и монументальный Нико в алой черкеске и бурке остановился на площадке лестницы, подпирая папахой свод.

— Чем прикажете потчевать, гости дорогие, — пришепетывая залепетала Леля, — для начала закуски, икорки, балычка, лососинки, из горячего — зубрик…

— Из восточной кухни — шашлык карский, крымский, гусарский, натуральный, чохохбили, осетрина на вертеле… — рокочущим басом вторил Карачаев.

— Кофе по-турецки, — категорически сказал Гукасов и снял шляпу. — А вы — господа?

— Разумеется, чтобы не засиживаться.

— Воля гостя — закон, — с трудом и скорбью выговорил Карачаев. Гукасов сел на тахту и снял перчатки. Мамонов вопросительно посмотрел на Лелю и она исчезла, гремя бусами и шурша желтыми, в изумрудных разводах, шальварами.

— Я нарочно настаивал на встрече в нейтральном месте, — веско сказал Мамонов, — в нашем деле нужна конспирация. Приходится кой-чему учиться у левых. Не правда ли, Язон Богданович?

— Минуточку, — вдруг залепетала из-за драпировок Леля. — Минуточку, какие ликеры — Шартрез, вер-ла-Тарагонь, Гранд-Марнье, Мандаринет?

— Безразлично, не пью. Мадам или мадемуазель?

Бусы загремели и затихли.

— На чем мы остановились, генерал? — спросил Гукасов.

— Прежде всего разрешите вам представить…

Печерский подошел. До сих пор он стоял в стороне, внимательно рассматривая оружие и ковры.

— Если не ошибаюсь, это и есть…

Мамонов кивнул головой и откашлялся.

— Садитесь, Михаил Николаевич. Буду краток, — заговорил он негромко и быстро. — Для того, чтобы победить врага, надо его изучить, говорим мы, стратеги. Мы учимся, понемногу учимся, мы учимся хотя бы у наших врагов. Точный анализ положения по ту сторону красного рубежа убедил нас в том, что общее недовольство населения, плюс осложнения во внешней и внутренней политике, плюс хозяйственные затруднения подготовили почву для возобновления активной борьбы на территории бывшей империи. В самом деле, анализируя настроения классов, в первую очередь интеллигенции, затем крестьянства, мы должны всемерно использовать интеллигенцию (Слушайте, Михаил Николаевич), буду краток. Невыносимый гнет плюс узкая нетерпимость большевиков сорвали намечавшийся было Бургфрид — гражданский мир между властью и интеллигенцией. И вам вот куда в первую очередь, Михаил Николаевич, надлежит обратить взор, отнюдь не отпугивая высокомерием и белой непримиримостью и прямолинейностью. Буду краток, — продолжал он, оглянувшись на Гукасова. — Крестьянство! Здесь, надо сказать прямо, туман рассеялся, гипноз не действует, крестьянство буквально тяготится данной ему землей. Я имел случай убедиться в чувствах моих крестьян, крестьян моей подмосковной. Эти наивные письма, приглашающие меня вернуться, трогают до слез. Симпатии населения теперь безусловно на нашей стороне. Буду краток. Пока я отделываюсь общими фразами, но существуют правила конспирации обязательные для всех. Мы учимся, понемногу учимся, но не будет нескромностью если я скажу, что у нас есть кадры по ту сторону красного рубежа, есть мужественные люди на которых можно опереться. В частности, например, человек, которого я назову «Серый». Мужественный, самоотверженный, полный сил и веры в победу единомышленник, наконец, у нас есть сильный союзник. Назову его… «Станислав»…

— Простите, — вдруг перебил Гукасов, — вы поймете, множество дел. Сегодня я обедаю в Сен Жермен у господина министра, вечером клуб, общественные дела… Никакой личной жизни…

— Мы полагаем, что настало время для активного, боевого выступления, — упавшим голосом сказал Мамонов.

— Его императорское высочество лестно отозвался о вас, генерал…

Мамонов оживился и положил руку на плечо Печерского.

— Михаил Николаевич, человек, о котором я вам уже докладывал…

— Что касается вас, молодой человек, — торопливо перебил Гукасов, — дай вам бог. Дело опасное, но благородное. Кто не рискует — не выигрывает, как говорят французы. Надо действовать, надо показать, как выражаетесь вы, генерал, что мы живы, что жив русский дух… — Он посмотрел на часы: — Мои соотечественники упрекают меня в том, что я, сохранивший благодаря своим способностям свой капитал, отказываю в помощи разным благотворительным организациям…

— Язон Богданович!.. — воскликнул Мамонов.

— Подождите, я — человек деловой. Беженцев много, я один. Я думаю, что каждый доллар, который я даю вам, генерал, вашей группе принесет пользу не отдельному человеку или, скажем, семейству, а всей нашей дорогой родине. Я прежде всего русский человек. С моими средствами я сам, мои дети и мои внуки могли бы спокойно жить… Но я исполняю свой гражданский долг, а вы исполняйте свой воинский… И мы будем молиться за вас, молодой человек…

Гукасов надел левую перчатку и встал.

— Я представил вам Михаила Николаевича именно для того, — с некоторым смущением заговорил Мамонов, — чтобы вы убедились… Подготовительный период кончился и мы приступаем…

В эту минуту загремели кольцами и как в театре распахнулись драпировки, появились князь Карачаев, Леля с кофейником на подносе и Нико.

— Обижаешь меня, Язон Богданович, аллахом клянусь, обижаешь меня…

— Что делать, князь, сам понимаешь, дела. В другой раз, князь, в другой раз…

Шуршащий кредитный билет мелькнул в воздухе и пропал в широком рукаве черкески Карачаева.

— Барышня, на минуточку, — продолжал Гукасов, повернувшись к Леле, — позвоните в среду или в пятницу, от четырех до пяти мне в контору Элизэ 23–70, — и потрепал ее по щеке. — Может быть, повеселимся.

Мамонов и Печерский встали. Господин Гукасов взбежал на площадку лестницы.

— Желаю вам успеха, полного успеха, молодой человек! До свидания, господа.

— Ну-с, так, — сказал несколько обескураженный Мамонов, — поскольку мы в одиночестве, я должен серьезно поговорить с вами, Миша. Я навел справки, я кое-что знаю о вас, и к сожалению… Эти истории с казенными суммами… Впрочем, оставим.

— Именно, оставим это, — несколько странным тоном сказал Печерский. — Потому что если я припомню некоторые страницы из вашей биографии…

— Мы, прежде всего, политические деятели, а затем люди. Кто-то, кажется Наполеон, или Талейран, сказал, что наше дело нельзя делать чистыми руками, — мечтательно произнес Мамонов.

— Ваше превосходительство, — с угрюмой откровенностью перебил Печерский. — Вы полагаете, что я рожден быть шулером, альфонсом и чорт знает чем… Может быть, я смотрю на эту поездку, как на искупление, как на подвиг.

— Верю, Михаил Николаевич, — заторопился Мамонов, — на этом мы и кончим. Завтра вы ознакомитесь с инструкцией. Затем явки, пароли, шифры. Вы понимаете, насколько это важно. Мы отдаем в ваши руки преданнейших, мужественных людей по ту сторону границы. Нет ли у вас личных связей?

— У меня в России жена. Святая женщина.

— Хорошо. На этом пока кончим.

Мамонов встал и протянул Печерскому руку.

— Значит — завтра.

Печерский медленно допил рюмку и взял со стола потухшую сигару. Сигару ему дал Гукасов и Печерский внимательно посмотрел золотую, бумажную ленточку, ярлычок на сигаре, щелкнул языком и подумал вслух: «Анри Клей. Гаванна. Вот стерва…». Затем бережно спрятал сигару в бумажник. Вошел меланхолический Нико с подносом и убрал рюмки. Он поднял бутылку, посмотрел на свет и сказал мимоходом:

— Слыхал, «Чикаго» закрыли?

— Вранье.

— Какое вранье — я сам был. Человек застрелился — полис криминель закрыла. Есть новое место «Вальпорайзо», на рю Виктуар. Рулетка, макао, бакара. Средняя игра. Заходи ночью — покажу.

— Нема ниц, — коротко сказал Печерский.

Пробежала Леля и крикнула:

— Князь зовет! Гости в пятой сакле!

— Погоди, — вдруг окликнул Печерский и поймал Лелю за локоть. Она посмотрела круглыми, серыми, на выкате, глазами.

— Дай сто франков! — сердито сказал Печерский и взял у нее из рук сумочку. Она смотрела на него, не мигая, жалко и растерянно, полуоткрыв рот. Печерский нажал замок, открыл сумочку и взял кредитный билет.

— Все? — вдруг спросила Леля.

Печерский взглянул на нее, как бы вспомнив, поцеловал ее в лоб и, слегка толкнув ладонью, отвернулся. Он неподвижно стоял перед зеркалом, пока не услышал шорох шелковых шальвар и деревянный, удаляющийся стук каблучков по ступеням. Тогда Печерский спрятал деньги в карман, поправил галстух и побежал вверх, легко прыгая через три ступеньки.

— Ва, — сказал не удивляясь Нико, — ва, ай молодец!

V

Будильник покачнулся, коротко затрещал и выдохся.

Павел Иванович поморщился, зашевелился, но не открыл глаз. Не разжимая век, он как бы видел знакомый пейзаж за окном, нагроможденные до горизонта высокие, горбатые кровли и высокую, железную дымовую трубу, делившую этот пейзаж вертикально надвое. Будильник слабо тикал у изголовья постели. В коридоре капало из водопроводного крана, и капля за каплей стучала в чугун раковины. За тонкой, деревянной перегородкой, зазвенела сетка кровати. Человек перевернулся и его спина зашуршала о перегородку, рядом с Александровым.

— Морис, — сказал человек за перегородкой. — Ты спишь?

— Нет, — ответил звонкий, мальчишеский голос.

— Проклятая привычка. Я просыпаюсь в шесть часов, ни на минуту позже. Это просто обидно в праздник.

— Попробуй уснуть, дядя.

— Спасибо за совет. Меня не переделаешь.

Александров все еще лежал на спине. Он открыл глаза и с отвращением и скукой рассматривал грязно-пестрые обои, хрупкий столик с невымытой посудой, всю маленькую, узкую, чердачную комнату со скошенным потолком. Еще четверть часа он неподвижно пролежал на спине. Тикали часы и сквозь стекла в комнату бился уличный шум — разноголосые автомобильные гудки и длительный гром грузовиков. Надо вставать.

— Русский уже ушел? — спросил голос за стеной.

— Вероятно. Он уходит в начале седьмого.

— Даже сегодня?

— Сегодня тем более.

— Но сегодня-праздник.

— Не для каждого, дорогой мой, не для каждого.

— Марсель сказал, что у них никто не работает.

— Русские будут работать.

«Русские будут работать», шопотом повторил Александров. «Русские будут».

Он с силой поднял голову от плоской, сбившейся подушки и сел на кровать.

— Он — у себя. — Сказали за стеной.

— Слышу.

— Дядя Поль, — спросил, кашлянув Александров. — Сегодня вы дома?

— Нет, — ответил голос за стеной. — Я и Морис едем в Иври.

Александров протянул руку и взял вытертые, бархатные штаны. Затылок Александрова был налит свинцом. Серая муть плавала перед глазами и челюсти были точно сжаты тисками. Он вернулся в четыре часа утра и спал только два часа. После преферанса у Киселевых весь остаток ночи ему снилось одно и то же — номер в скверной гостинице, облако табачного дыма и засаленные, помятые, с загнутыми уголками, карты.

— Мрак, — прошептал Александров, — мрак.

Он опустил голову на подушку. Скошенный потолок с желтыми подтеками вдруг сдвинулся в сторону и зарябил мелкой рябью. Александров закрыл глаза и опять услышал сырой, ноющий голос мадам Киселевой.

— У нас говорят, что вы отпали от православия, — что вы чуть ли не масон. Ваша рука, Павел Иванович…

— Пасс.

И опять он увидел желтое, высохшее лицо Киселевой и лысый, восковой череп генерала Киселева, красные распаренные лица игроков и мятые, с загнутыми уголками, карты… Затем все расплылось и пропало и дальше был тяжелый и душный сон. Будильник тикал у изголовья и часы показывали десять, когда Павел Иванович снова открыл глаза. За стеной было совсем тихо. Уличный шум бился в окно и сотрясал комнату. Павел Иванович вскочил, взглянул на часы и, зажмурив слипающиеся веки, оделся ощупью. Одиннадцатый час.

Он опоздал в мастерские. Прогул в такой день, когда каждый русский на счету, когда работают только русские. Как можно объяснить? Болезнь? Кто поверит. Почему именно в этот день, почему первое мая, когда русские сами вызвались работать вместо обычной ночной смены. Он запер комнату на замок и побежал по узкому коридору, похожему на полутемные переходы палубы третьего класса на океанском корабле. Каждый этаж дома состоял из одиннадцати комнат-кабинок. В каждом этаже пахло светильным газом, кухней и маргарином. Он сбежал по узкой, темной деревянной лестнице и из сырости и мрака старого, осевшего дома вышел на улицу.

Небо сияло над ним глубокой и трогательной голубизной и чуть светлело по краям, у горизонта. В воздухе была мягкая теплота и, вместе с тем, прохладная свежесть, как бы от дыхания океана. Газолин автомобилей, испарения бензина не успели убить нежную, прозрачную зелень деревьев. Солнце дробилось и пылало в эмали машин, в спицах велосипедных колес и в зеркальных витринах.

Александров шел под каменными арками окружной железной дороги. Тени арок ложились правильными полукругами на асфальт мостовой, арки уходили вдаль, в перспективу и Александрову казалось, что ему пятнадцать лет, что он идет по длинному, согретому солнцем коридору гимназии и что в его жизни все еще можно изменить и начать по-новому.

В маленьком ресторане, на углу улицы, он увидел Поля и Мориса. Они завтракали. Поль был в белоснежном воротнике и вишнево-красном галстухе. Он был гладко выбрит, седые пышные усы были аккуратно подстрижены. Серая, мягкая шляпа лежала на стуле перед ним.

— Добрый день, — сказал Поль и убрал шляпу. — Вы где работаете сегодня?

— Я проспал.

Поль подмигнул племяннику, допил светло-золотистое вино и вдруг засмеялся, обмахиваясь салфеткой, как веером.

— Что же вы скажете в мастерских?

— Не знаю.

— Русские сами вызвались работать, а вы не пришли.

Морис повернул к Александрову острую, румяную мордочку и сказал:

— Сегодня нельзя работать. Сегодня первое мая.

— Послушайте, мсье Павел, — сказал Поль, поднося ко рту свежую, политую уксусом и маслом, зелень салата. — Послушайте меня. Вы работаете почти пять лет. Не знаю, кем вы были у себя на родине, но здесь вы заслужили эту вытертую, промасленную блузу и штаны. У вас настоящие рабочие руки, вы получаете те же двести франков в неделю, что и я. И хозяина вы любите ничуть не больше, чем я. Ваши приятели белые русские решили работать сегодня. Это вызов нам, вызов нам, но чорт с ними. Если вы не пошли за ними потому, что у вас под вашим кэпи есть мозги — поздравляю вас. Идите до конца. Возьмем метро и поедем вместе в Иври на митинг. Или вы боитесь?

— Не знаю… Не думаю… — вяло сказал Александров.

По тротуару, парами как институтки, прошли восемь затянутых в узкие мундиры полицейских. Они остановились как бы в раздумьи на перекрестке.

— Я надел новый костюм и шляпу, — вдруг развеселился Поль, — будет жарко, если они сунутся на митинг.

— Они сунутся, — убежденно подтвердил Морис. — Помнишь, в прошлом году…

Поль расплатился и встал.

— Прощайте. Подумайте. Никогда не поздно сообразить, где правда. Не так ли? Конечно, вам трудно. До свидания.

Они ушли и Морис старался шагать в ногу с дядей Полем.

Еще несколько мгновений Александров сидел неподвижно и рассеянно смотрел в небо. Хозяин за стойкой вопросительно взглянул на него. Александров встал и медленно пересек улицу. У станции подземной дороги он остановился. Взвод республиканских гвардейцев проходил по площади. Медь пуговиц, сталь оружия, лакированные белые пояса нестерпимо сияли на солнце. Александров медленно спустился по ступеням под землю. Он взял билет и вышел на платформу подземной дороги. Под землей была сухая и прохладная ночь. Электрические огни отражались в фаянсовых плитках тунелей. Метром ниже платформы проходили тройные линии рельс, тускло светились на закруглениях и уходили в темную пасть тунеля.

— Как же быть, — устало думал Александров. — Как же быть? Он не совсем прав, но, может быть, и я не прав. Я давно чужой Киселевым, Мамоновым, однополчанам, спекулянтам, комиссионерам, банкирам, кабатчикам. Дорогие соотечественники, я чужой, но разве я свой для дяди Поля и Мориса и для русских Морисов и Полей, в России. Я был офицером, носил погоны и темляк, но с этим кончено навсегда. Теперь на мне кэпи и бархатная блуза и руки у меня в копоти и мозолях. С кем мне итти?

С жужжащим гулом и сквозным грохотом, сверля воздух, подошел поезд подземной дороги. Юноши с красными гвоздиками в петлице перекликались с девушками и смеялись так, как могут смеяться в Париже. Запел рожок кондуктора. Хлопнули дверцы вагонов, поезд с места рванулся вперед и пропал в черноте тунеля.

Александров все еще стоял на платформе и смотрел на тройные линии рельс. Три стальных рельсы, по средней бежит смертоносный ток. И он вспомнил, как на станции Трокадеро, в двух шагах от него, молодая женщина бросилась на рельсы, как ее скрутило, охватило лиловым огнем и подбросило и вокруг запахло палеными волосами и горелым мясом.

И вдруг он понял, что рельсы неудержимо притягивают его. Он вздрогнул, съежился, и повернулся к ним спиной. Под землей была ржавая духота и ночь, с которой слабо боролось электричество. На земле, над ним было солнце, зелень и алые гвоздики.

Куда же итти рабочему завода Ситроэн, бывшему полковнику Александрову? Куда?

VI

Четвертый день Печерский в Москве. Он ходит по московским мостовым и дышит московской пылью. После Парижа странно, что вокруг говорят по-русски и почти все одеты в блузы с отложными воротниками, грубые ботинки и сандалии. Правда, встречаются молодые люди в диких вязаных жилетах и полосатых галстухах, девицы в линялых шарфах и розовых чулках, но разве могут здесь понимать грань между элегантной эксцентричностью и грубым, дикарским вкусом. Какое падение, какой мрак, после Больших Бульваров.

В первый же день Печерский купил себе кэпи и блузу с отложным воротником. В чистом, но неудобном номере гостиницы он долго рассматривал себя в зеркале и с удовольствием заметил, что отличается от тысячи людей в толстовках и кэпи, которых он встречал на московских улицах. В сотый раз он рассматривал голубые, бесцветные глаза, выдвинутые скулы, лысеющий череп и неуловимую презрительную гримасу у губ. В общем он был доволен тем, что он не похож на москвичей, что он чужой в Москве. На улицах он радовался тому, что извозчики одеты в рваные армяки, и совсем жалкий вид имеют ободранные извозчичьи дрожки. И это после затора великолепных машин на площади Оперы. Печерский проходил мимо витрин магазинов. Зеркальные стекла отражали презрительную гримасу гражданина Печерского. Все вокруг выглядело бедно, но удивительнее всего, что здесь бедность не скрывали как в Польше, наоборот, бедность выглядела очень независимо и гордо.

В ресторанах Печерский заметил и запомнил грязноватые скатерти, плохо вымытую посуду и грязные фартуки официантов. Все это злило и вместе с тем радовало Печерского, он радовался, когда видел небрежность официантов, грубость продавцов, радовался, когда встречал пьяных, нищих и проституток. Все это разжигало его ненависть и злобу к этому городу и стране и укрепляло в его решении. Даже дети в красных галстухах распаляли его злобу. Однажды он увидел эскадрон кавалерии на сытых и гладких конях, услышал военный марш и долго не мог понять чувств, которые боролись в нем. Он сразу оценил и одобрил всадников и коней и смотрел на них без особой недоброжелательности, но с некоторой завистью. Зависть обратилась в ненависть и злобу, от которой начинаются перебои сердца, и во рту горечь и желчь. Затем он решил не отвлекаться, не раздражаться и действовать как советовал в Париже Мамонов, с холодным расчетом, осторожностью и вниманием к мелочам. Он не торопился с явкой, в инструкции было сказано, что надо прежде всего убедиться в том, что за ним не следят. Он оставил некоторые пустяковые бумаги и записки в ящике стола, отметив карандашом их расположение. Он разместил вещи в чемодане так, чтобы сразу можно было заметить, если бы кто-нибудь рылся в вещах. Никто не тронул ни его бумаг, ни вещей. Коридорный и горничная не проявили ни внимания, ни любопытства к Печерскому. Из конторы Печерскому вернули удостоверение личности. Документ был хорошо сделан и не внушал подозрения, — «член профсоюза, уполномоченный Саранского кооперативного склада, Семен Иванович Малинин». Тогда Печерский решил итти на явку к «Серому». «Серый» — человек, на которого полагался Мамонов, «наш мужественный и смелый единомышленник». Но прежде чем итти к «Серому», Печерский решил использовать письмо Татьяны Васильевны Поповой, письмо матери Лели. Адрес был такой: «Москва, Арбат, Николаю Васильевичу Мерц». Номер дома Татьяна Васильевна не знала. Печерский поискал в справочнике «Вся Москва» и в алфавитном указателе нашел: «Мерц Н. В., профессор, инженер, начальник Н-ского строительства», телефон и подробный адрес.

— Оч-чень хорошо, оч-чень хорошо, — дважды вслух сказал Печерский и захлопнул книгу. Он позвонил по телефону и услышал женский голос.

— Вас слушают. Кто говорит?

— Можно Николая Васильевича? По личному делу, товарищ, — твердо сказал Печерский. — У меня письмо Татьяны Васильевны Поповой.

— Николай Васильевич будет в восьмом часу. При ходите.

— Я имею честь… — начал Печерский, но услышал короткий, легкий треск и понял, что положили трубку.

В семь часов вечера он подходил к новому, недавно отстроенному дому. На лестнице пахло сырой известкой и масляной краской. Печерский посмеялся над квадратными окнами и незатейливыми казарменными кубами фасада. Он поднялся на третий этаж, нашел квартиру и позвонил. Смуглый, как цыган парень, с черными как тушь, подстриженными усами, открыл дверь Печерскому. На коричневой суконной рубашке серебром и алой эмалью блестел орден.

— Товарищ Мерц назначил мне… — начал Печерский. Парень не дослушал и повернувшись спиной к Печерскому пошел по коридору. По тому как он шагал по коридору, как держал голову, Печерский угадал бывшего военного.

— Идите в кабинет, — сказал не оглядываясь парень, открыл дверь слева и прошел дальше. Печерский вошел в небольшую комнату, стены которой состояли из книжных полок. Чертежный стол и маленькое бюро занимали две трети комнаты. На столе лежала груда раскрытых английских и немецких книг и связка картонных и жестяных трубок — футляров для чертежей. Во всем, однако, был порядок и чистота. На корешках книг не было пылинки, цветные карандаши и перья лежали на столе разноцветным полукругом. Печерский осмотрелся и увидел, что в комнате не было ни одного стула. В узкой щели между полками он нашел дверь. Он решил попросить стул, но прежде чем войти в соседнюю комнату в некоторой нерешительности он остановился на пороге и услышал женский и мужской голоса. Женский голос показался ему знакомым.

— А что если я подойду к нему и скажу: «Николай, дело в том, что Митин мой любовник». А вы стоите тут же рядом как пень и думаете. Вот он расстроился, а у нас два заседания и доклад, и как он доклад будет после этого делать… Вообще вы боитесь…

— Ничего я не боюсь, — услышал Печерский и понял, что это говорил цыганского типа парень, который открыл ему дверь, — ничего я не боюсь, что ты путаешь. Если бы не всякие обстоятельства, взял бы я его за руку и сказал: «Так мол и так, я ее люблю. Не поминайте лихом». Только и всего…

В эту минуту затрещал короткий и резкий звонок. Печерский отступил на шаг от двери. Кто-то вышел в коридор, открыл входную дверь и сказал вполголоса:

— Николай Васильевич, вас ждут в кабинете.

— Почему в кабинете? — спросил другой глуховатым, ровным голосом. — Там чертежи и бумаги. Совершенно напрасно в кабинете.

— Я все запер.

Печерский успел отойти к окну и присесть на подоконник. В комнату вошел невысокий, седой и бритый человек в белоснежном воротнике и синем галстухе, очень аккуратно, даже с некоторым щегольством одетый.

— Товарищ Мерц? Николай Васильевич? — наклоняясь вперед, спросил Печерский и подумал не слишком ли часто он, Печерский, употребляет слово «товарищ».

— Здравствуйте. Давайте сядем, — сказал Мерц, но увидел, что в комнате нет стульев, присел на подоконник. — Вы от Татьяны Васильевны? Когда вы ее видели?

— Недели две назад, Николай Васильевич. У них все попрежнему.

Печерский достал из бумажника письмо и отдал Мерцу.

— Собственно говоря, это не мне. Это — Ксане. — Прочитав адрес, негромко сказал Мерц.

— Я, так сказать, желал бы повидать Александру Александровну. Татьяна Васильевна кое-что просила меня передать на словах…

— Да, сейчас… Ксана! — позвал Мерц. — А вы давно здесь, в Москве?

— С неделю… — ответил Печерский, услышал шорох и обернулся. Между книжными полками стояла женщина.

Были летние, белесоватые сумерки. В комнате было серо и полутемно. Женщина показалась Печерскому грубоватой и мужеподобной.

— Вот Ксана, — сказал Мерц, — вот гражданин Печерский. Он из Парижа. От Татьяны Васильевны и Лели.

Она подошла к Печерскому и протянула руку.

— Здравствуйте. Ну, как мама?..

«Голос», чуть не вскрикнул Печерский, «тот же голос, что рядом в комнате…» — подумал он. «Вот оно что…»

— Татьяна Васильевна в отчаянии. Она писала вам. Никакого ответа, — быстро заговорил он, думая о другом: «стало быть она и есть Ксана, жена Мерца, сестра Лели. Кто же Митин?» — И Леля, то есть, Елена Александровна тоже, — продолжал он, — она очень беспокоится. Она умоляет вас написать.

— О чем же собственно писать? — спросила Ксана, подошла ближе и взяла из рук Мерца письмо. — О чем писать? — Теперь Печерский рассмотрел ее, она была высока ростом, стройна и женственна. Прямые, светло-золотые стриженые волосы, высокий лоб, ровный нос и как бы припухшие розовые губы. «Да, не Лелька, не пиголица, похожа на казачку, хороший, русский тип», — подумал Печерский.

— В самом деле, написала бы. Подумают мое влияние, — сказал Мерц.

— При чем тут вы, Николай Васильевич… При чем тут вы?..

«Голос приятный и рот… Особенно рот… А кто же Митин?.. Тот цыган, что ли?.. Вот оно что…»

— Десять лет не шутка. Я и не знаю что им писать. Уж очень они старомодны. Леля пишет какую-то чепуху о скачках в Довиле. Мама о панихиде на могиле отца. Да и могилы, вероятно, никакой нет — спланировали, кажется, так это называется…

— Простите, мне не совсем удобно, — осторожно вмешался Печерский, — все-таки Татьяна Васильевна — вам мать, и Леля сестра…

— Оставьте, ради бога!.. Мать!.. Они ж не задумались бросить меня здесь, оставить на руках выжившей из ума приживалки, тети Ани. У меня был тиф, я умирала с голоду, и умерла бы если бы не стучала на машинке в музыкальном отделе. А они бегали из Ростова в Кисловодск, из Кисловодска в Тифлис, из Тифлиса в Константинополь и Загреб, и дальше. Я понимаю, им не сладко жилось, но они же успокоились, когда были уверены, что я умерла. Ну пусть бы и думали дальше. И совершенно напрасно Николай Васильевич пошел к ним в Париже. Никогда мы не сговоримся.

Она замолчала и затем вдруг сказала печально и тихо:

— Мне их жаль, конечно, вероятно им очень скверно…

— Да, не легко.

— Что ж, пошлем денег. А писать я не буду.

Затем было длительное, неловкое молчание. Печерский кашлянул и посмотрел на Мерца. Мерц молчал. Вошел черноволосый, похожий на цыгана парень, отпиравший Печерскому дверь.

— Можно?

— Конечно, Митин, — сказала Ксана и обернулась к Печерскому. — Вы надолго в Москву?

— Навсегда! — торопливо заговорил Печерский. — Я вернулся на родину с твердым намерением работать. Я буду работать. Для меня эта поездка… Я смотрю на эту поездку в Россию, как на искупление. Я как бы переродился… — Нужно было еще что-то сказать, сказать убедительно и просто, но Печерский не нашел слов и замолчал.

— Что ж, очень хорошо, — видимо смущаясь сказал Мерц. Его смущали не слова, которые говорил Печерский, а его повышенный, несколько актерский тон.

— Что ж, хорошо. Татьяна Васильевна просит помочь вам. Чем же я могу вам помочь?

— Вы хотите получить работу? — спросила Ксана.

— Совершенно верно. Я шофер и знаю автомобильное дело.

— Я думаю, вы устроитесь. У нас как раз разгар…

— Совершенно верно. Но ваше имя, Николай Васильевич, ваше, так сказать, содействие… Признаться, я очень рассчитывал. — И опять Печерский неожиданно замолчал. Мерц посмотрел на него, подождал и сказал:

— Хорошо. Напомни мне, Ксана.

— Долго были заграницей? — спросил цыган.

— Семь лет.

— С двадцатого года. Так. С Врангелем уехали?

«Чекист», решил Печерский, кашлянул и слабо улыбнулся.

— Знаете, прошлое для меня, как дурман. Как я сожалею… — Печерский оглянулся. Все молчали. — Не смею больше задерживать. Стало быть разрешите справиться? Покорнейше благодарю. Не извольте беспокоиться, — невнятно пробормотал он, и, прощаясь, поцеловал холодную, неподатливую руку Александры Александровны Мерц.

VII

Печерский ушел. Ксана и Мерц почувствовали странное облегчение. Вместе с ним уходили неприятные и тревожные воспоминания. Митин, как свой человек понял это и хотел заговорить о делах, но Ксана перебила Митина.

— Какой странный тип… Правда? — она вскрыла конверт. — Это от Лели, «письмо передаст тебе близкий мне человек», — прочитала она вслух. Ну теперь понятно «близкий»…

— Что понятно?

— Понятно, почему он называл Лелю по имени, и вообще все понятно.

Мерц поморщился и поправил галстук.

— Ты странно судишь. «Близкий» — значит любовник.

— Неприятно слушать.

— Что с тобой сегодня? — спросила Ксана и отложила письмо.

— Ну ка, в чем дело?.. — сказал Митин и придвинулся к Мерцу. Мерц достал портсигар, постучал пальцами по портсигару, затем бросил его на стол, вздохнул и покачал головой. Митин и Ксана молча смотрели на него. Он сказал глухим, внезапно ослабевшим голосом:

— Снимают меня, вот что.

— Как снимают?

— А вот так. Снимают и все тут. Чего у нас не бывает.

Митин рассмеялся и хлопнул себя по колену.

— Да кто вам сказал? Сорока на хвосте принесла? Расскажите толком.

— Что рассказывать? — высоким, срывающимся голосом вдруг заговорил Мерц. — Два с половиной часа заседали. Кончили с докладом о поездке, утвердили, одобрили, кажется, все чудесно. Степан Петрович посылает мне записочку. «Останьтесь. Надо потолковать». Остался после заседания. Он ходит, курит, расспрашивает об Америке, о Детройте и чорт знает о чем. Я все думаю к чему бы это. В конце концов сказал: «Знаете ли, Николай Васильевич, как мы вас ценим. Вы один из первых пришли к нам десять лет назад. Ваш проект принят и одобрен не только нами, но крупнейшими специалистами на Западе. Но не кажется ли вам, что выполнение проекта, организационные и технические функции придется разграничить. Политическое значение… Непосредственное руководство… Целесообразнее если бы вы… Если бы вы остались главным консультантом». Словом все, что говорится в таких случаях. Ясно — меня убирают и на мое место посадят какого-нибудь кочегара или водопроводчика вроде Кондрашева.

— Я не совсем понимаю…

— Что там понимать! Дело налажено, подготовлено. Никто в него не верил, все отмахивались. А когда вышло, когда заговорили в Европе, меня за шиворот и коленом… Четыре года я работал как вол, как каторжный. Пока дело не развернулось, меня терпели. Теперь видите ли мировой масштаб. Для мирового масштаба я мал, для мирового масштаба нужен водопроводчик!

— Ну вас к богу, что вы говорите, — сказал Митин.

— Как хотите, так и называйте. Я работал по этому делу здесь и заграницей. Мои друзья, люди с мировой научной известностью, из уважения ко мне помогали в этом деле. Теперь — хлоп, меня убирают. Все мои обещания, обязательства летят к чорту. В глазах моих друзей я оказываюсь самозванцем, Хлестаковым, мальчишкой. Нельзя же так, дорогой мой. Нельзя так обращаться с людьми! Вы строите социализм — верю. Но не забывайте, что мы строим его вместе, вы и я, что я десять лет с вами. Что ж это такое!.. Сегодня меня снимают со строительства, завтра меня сократят как делопроизводителя, как машинистку. Но я же сделал что-то для вас в эти десять лет… Все же это признают…

— Николай Васильевич, вот вы все «я», мной, меня, мне. Так нельзя. Разберемся… Надо организованно…

— Позвольте, не знаю снимут вас или нет. Степан Петрович во-первых, дела не решает, не его ума это дело. Но бывает у нас всякая чепуха. Надо узнать. Пойду и узнаю. Теперь дальше: допустим — снимут…

— Что ж из этого?.. Погодите. Вот вы говорите: «политическое значение», «ответственность», «руководство» и все с усмешечкой. Какие тут смешки. Здесь смешков нет. Бывший водопроводчик, кочегар… Уж очень злобно вы это говорите. У нас рабоче-крестьянская республика, этого нельзя забывать, об этом надо напоминать каждый день всему миру и то, что во главе большого дела поставить бывшего кочегара или водопроводчика — с нашей точки зрения — правильно. Тем более, что за десять лет он многому научился, что он связан, спаян с этой работой, с производством. Возьмите вашу дорогую Америку. Сколько там больших инженеров из простых кочегаров.

— Позвольте…

— Вообще, по-моему, пока не о чем разговаривать. Толки да слухи, да пересуды. Вот я пойду и расспрошу. Прощайте.

Каблуки тяжелых сапог загремели по коридору, затем хлопнула выходная дверь.

Ксана подошла к Мерцу:

— Николай Васильевич…

Он слабо махнул рукой и отвернулся.

VIII

Около семи вечера Печерский подходил к серому, пятиэтажному дому в Сретенском переулке. Парадный подъезд был заперт. Ход был очевидно со двора, черный ход, но Печерский медлил. У трамвайной остановки на Трубной ему встретился человек в белом картузе. Человек внимательно посмотрел на него и вдруг, как показалось, Печерскому, повернул назад. «Слежка», сразу подумал Печерский, «но почему же так явно?» Нет, не слежка, случайность. — Человек обознался и пошел прочь. Пустяки. Печерский вошел во двор и разыскал черный ход, расшатанную, обитую рваной клеенкой. дверь. Черная лестница четырьмя крутыми зигзагами поднималась вверх. На второй площадке тускло светилась электрическая лампочка. Квартира 16. Не было пуговки звонка. В двери просверлили отверстие, и пропустили проволоку. Печерский дернул за катушку, за дверями брякнул звонок и сразу спросили: «Кто?»

— Гражданин Акимов дома?

— Сейчас узнаю.

Сначала было тихо, затем кто-то другой спросил: «Кто спрашивает Акимова?»

— Знакомый. Откройте.

Дверь открылась, но сейчас же загремела цепь. Лысая голова выглянула в щель:

— В чем дело?

— Вы Акимов, — не торопясь начал Печерский. — По-видимому это вы. Мне описали вашу наружность.

— В чем дело? — сказала лысая голова и чуть подалась назад.

Печерский приблизился и произнес раздельно и многозначительно «Де-вят-ка», и вдруг дверь захлопнулась. Печерский в недоумении постоял перед дверью.

— Что за чорт! — наконец сказал он, прислушался и постучал.

— Что надо? — глухо спросили за дверью.

— Николай Николаевич, откройте…

Печерский прислушался. Тишина и как бы сдавленное дыхание за дверью. Тогда он сильно постучал. Дверь опять открылась, образуя щель.

— Уходите, ради бога, уходите — сказала в щель лысая голова.

— Да объясните же чорт вас возьми, в чем дело?..

— Уходите!

— Не уйду, пока не объясните, — почти закричал Печерский. И тогда лысый человек залепетал тихо и жалостно:

— Умоляю, ради господа бога, уходите… Ради Христа, уходите.

— Вы «Серый?» Вы Акимов? — сжимая челюсти спросил Печерский.

— Ну, я…

— Вы слышали пароль «девятка». Вы «Серый»?

Цепь загремела и дверь опять закрылась. Печерский в ярости ударил в нее обоими кулаками и стучал до тех пор, пока дверь не открылась.

— Вы не уйдете? — спросила трясущаяся лысая голова.

— Не уйду, пока вы мне не объясните.

Тогда упала цепочка, дверь открылась и на площадку вышел лысый, желтый старичок в пальто, одетом на нижнее белье.

— Имейте в виду, — сказал старичок, — я вас к себе не пущу. Вот на площадке поговорим. Что вам нужно?

— Вы «Серый»? Николай Николаевич Акимов?

— Опять двадцать пять. Ну — я.

— Девятка, — вразумительно и тихо выговорил Печерский, — понимаете девятка.

— Я уйду, я ей богу уйду…

Послушайте, господин Акимов. Вы понимаете, что вы говорите? В Париже мне дали явку к вам. Я прихожу, говорю пароль, а вы несете чушь.

— Ну вот, ну вот, — всхлипывая забормотал Акимов. — Ну вот опять… Я просил, я умолял через знакомых — оставьте меня в покое. Я больной, я слабый старик. Я одной ногой в гробу. У меня астма, у меня порок сердца. Что ж это в самом деле? Какие-то явки, письма, девятка. Да уйдите вы ради Христа, оставьте меня ради господа бога в покое. Пожалейте старика. Пожалуйста уйдите, молодой человек. Никаких девяток я не знаю и знать не хочу. Зачем вы меня губите, за что вы меня под расстрел? Господи, ну что они там в Париже с ума посходили. Пишут письма симпатическими чернилами, называют лошадиными кличками, людей посылают. Ради господа бога уйдите!.. Знать ничего не хочу. Уйдите… — он вдруг замолчал и только смотрел на Печерского выпуклыми, стеклянными глазами.

— Хорошо, — сказал Печерский. — Одно слово. Значит, вы отказываетесь?

— Я же сказал — не хочу. Не вы сидели, а я сидел. Я не о двух головах. Вы меня в гроб вгоните. Вы меня к стенке. У нас в квартире комсомолка живет. Уходите вы ради господа бога!..

— Да вы. Понимаете — что делаете?

— Опять двадцать пять.

— Вы Акимов, шталмейстер двора его величества, губернский предводитель дворянства. Трус! Гадина!

— Тсс… Ради бога!.. Вы с ума сошли. Ну, пожалейте старика. Скажите им, чтобы не писали, чтобы оставили в покое…

— Хорошо. Мы примем во внимание. Но как же быть… Я же понадеялся, я назначил у вас встречу…

— Сумасшедший! — тонким голосом закричал Акимов. — Мальчишка! Не смейте давать мой адрес! Никаких свиданий! Господи, господи, за что?.. Уходите, сию минуту, уходите!

— Пустите меня к себе, — вздрогнув от бешенства прошептал Печерский. — Я подожду. В десять часов сюда придет одна дама. Сейчас без пяти десять.

Печерский шагнул вперед, но старичок отступил на два шага и вдруг оказался за дверью. Цепь щелкнула и натянулась.

— Ничего подобного! Где хотите, только не у меня.

— Откройте! — закричал Печерский и схватился за дверь. — Откройте, слышите вы, гадина!

— Я позову милицию! — взвизгнул старичок и Печерский отпустил дверь. Дверь захлопнулась.

Печерский плюнул и сжал кулаки.

— Конспираторы!.. Сукины дети! — закричал он:

Внизу хлопнула дверь и Печерский медленно пошел вниз. Навстречу по лестнице поднималась молодая женщина. Она старалась рассмотреть номера квартир и почти наткнулась на Печерского.

— Простите, — сказала женщина, — будьте добры сказать, где квартира шестнадцать?..

Однако Печерский молчал и молча глядел на нее.

— Квартира шестнадцать… — смущаясь повторила женщина.

— Наташа! — глухо сказал Печерский.

— Миша!

— Пойдем отсюда. Не здесь. Пойдем.

IX

Был не день и не вечер. Странные, весенние московские сумерки. Они сидели на скамье на Цветном бульваре. За деревьями мигали огни, слабо дребезжали звонки и перекликались рожки машин. Вспыхивали и угасала лилово-зеленые молнии набегающих трамваев.

Был такой час, когда на бульваре не было народу. Только один человек сидел на скамье, в стороне от них.

— Ну, вот и свиделись, — сказал Печерский. — Ну, вот свиделись.

— Ты мало изменился, Миша, только похудел. Или мне показалось?

— Да восемь лет… Восемь или девять?

— Восемь. Ну как ты?..

— Да ничего. Ты замужем, Наташа?

— Будто ты не знаешь.

— Что ж он… хороший человек?

— Очень хороший.

— И любит?

— Любит.

Печерский покачал головой и усмехнулся.

— Все-таки странно. При живом муже.

— Я тебе писала. Я тебе много писала. Ты не отвечал.

— Что ж может быть и писала. Я этого брака не признаю.

Наташа вздохнула.

— Как хочешь…

Печерский поднял голову.

— Что?

— Как хочешь. Признавай — не признавай. Миша, ты сам понимаешь…

— Что с вами тут стало в этом сумасшедшем доме! Ну, погодите! Ты думаешь это — навеки? — внезапно раздражаясь спросил Печерский.

— Что навеки?

— Да вот это все… Совдепы. И твой, с позволения сказать, брак. Прямо удивительно, как быстро вы все здесь приспособились, мадам Печерская. То есть, пардон не мадам Печерская… Как вас теперь звать, мадам Шварц, Штунц, Кранц?..

— Шварц.

— Он что, жид?

— Да, еврей.

— Недурно, — слегка покачиваясь сказал Печерский. — Недурно Наталья Николаевна Печерская, урожденная Лугина, дочь адмирала и господин… Шварц.

— Ах, Миша, Миша…

— Кто он такой? — отрывисто и громко спросил Печерский. — Могу я узнать с кем живет моя жена?

— Ты знаешь. Я сказала.

— Он кто — комиссар?

— Он военный. Военный летчик.

Печерский оттопырил губу и засмеялся.

— Скажите пожалуйста! Пхэ! Летчик. Военный летчик. Шварц и вдруг летчик! Ай-вей!..

Тогда она встала.

— Миша, я лучше уйду.

— Нет! — почти вскрикнул Печерский и схватил ее за руку. Человек на скамейке впереди услышал крик, привстал и оглянулся. Печерский заметил его и сразу остыл.

— Погоди. Подумай, мне тоже не легко, — совсем тихо сказал он. — Жили мы с тобой пять лет. Жена ты мне или не жена?

Она ответила робко и вместе с тем твердо.

— Теперь уже не жена, Миша, ты же понимаешь.

— Ах, не жена!.. — и Печерский опять сжал ее руку. Но оглянулся на человека позади и отпустил.

— Миша, я лучше уйду, — сказала Наташа.

— Ладно. Не жена… Зачем пришла?

— Ты же просил, ты писал. Вот я и пришла…

— Я хотел видеть мою жену перед богом и людьми, мою Наташу, — сказал Печерский и подумал, что он сейчас сказал это совсем как актер.

— Миша, ну погоди. Ну «жена перед богом и людьми Но ведь восемь лет. Восемь лет мы с тобой не выделись. У меня девочка. У меня — дочка. Я получила твое письмо и сказала мужу, что хочу тебя повидать, хочу сказать, что между мной и тобой все кончено. Ты сам понимаешь. Ужасно тяжелый и ненужный разговор. Вот мы видимся в последний раз, в последний раз, — просто и грустно повторила она. — Никогда мы больше не увидимся. И мне кажется, тебе все равно и ты так же равнодушен, как и я. Правда, Миша?

— Ты так думаешь? — сомневаясь спросил Печерский. — Стало быть правда кончено?

Они молчали и слушали слабый шелест деревьев, звонки и гудки.

— Кончено. Может быть, я могу помочь… Может быть, тебе трудно здесь, в Москве, в первое время…

— Ничего мне от вас не нужно, мадам… Шварц, — высокомерно сказал Печерский и подумал: «Слова, все слова. Моя, как всегда моя».

— Слушай. Представь себе, если бы мне понадобилось… Ну, скажем, если бы мне грозил… Попросту говоря, если придется заметать следы. Понимаешь? Могу я рассчитывать на тебя?

— Не понимаю.

— Не понимаешь? Ну, как ты думаешь, зачем я здесь?..

— Не знаю. Многие возвращаются. Вот и ты тоже…

— Возвращается сволочь! — Он задумался, тряхнул головой. — Наташа, ты была моя, моя телом и душой. Ты на меня молилась. Помнишь?

— Ах. боже мой, — как бы с досадой сказала Наташа.

— Я в тебя еще верю. Слушай. Мне здесь трудно одному. Я одинок. Мне важен каждый свой человек, каждая душа. Я хожу один как волк в лесу, как волк. Лес полон капканов, из-за каждого пня смерть. Ты понимаешь? Ты понимаешь о чем я? — значительно и высокомерно повторил он. — Для них я — волк. В случае беды — помоги. Поняла? Понимаешь, зачем я здесь? Ну я — белый, белогвардеец, белый!.. — почти воскликнул он. — Поняла?..

Она посмотрела на него со страхом и жалостью:

— Понимаю.

— Поможешь?

Вдруг она заговорила быстро и невнятно.

— Ты же знаешь… Как я могу… У меня ребенок… муж… это нечестно.

— Не можешь?

— Ну, Мишенька. Не нужно. Ничего этого не нужно. Оглянись, поживи здесь, приглядись. Не сердись на меня, Мишенька… Подумай и не сердись. Жалко тебя, ужасно жалко.

Она встала и оглянулась. Он не смотрел в ее сторону. Тогда она быстро пожала ему руку и ушла, не оглядываясь и ускоряя шаг.

Печерский вынул портсигар и несколько раз щелкнул зажигалкой. Вспыхивал огонек, он не замечал его, гасил и опять зажигал. Наконец он закурил и затянулся. — «Моя — конечно моя», наконец решил Печерский, встал и увидел, что человек, сидевший на скамье в стороне, тоже встал. Только тогда Печерский заметил и вдруг вспомнил белый картуз. И сразу вдруг потянуло в Париж, в свое кафе, в свой отель, к мосье Бернару и гарсону Габриэлю.

— Узнаете? — спросил неизвестный.

— Что?.. — отодвигаясь и сразу слабея сказал Печерский.

— Два месяца назад в Париже. Помните — Мамонова, кавказский духан на Пигале.

— Александров! — задыхаясь прошептал Печерский.

— Да. А вы — поручик Печерский? Я вас узнал… Подошел, чтобы проверить. Оказывается — вы.

— Кстати, о нашем разговоре в Казбеке, — припоминая, сказал Печерский. — Что же вы, наконец, решились?

— Да. Я решил, — просто ответил Александров.

X

Митин провел четырнадцать часов в вагоне. Ночью были две пересадки. Поезда были товарно-пассажирские, местного сообщения. Два часа он дремал, затем уступил место молочнице, а сам ушел на площадку. Однако, в Москве, на вокзале, он был свеж и бодр, гораздо бодрее, чем три дня назад, когда оставлял Москву. Это произошло потому, что он провел двое суток в лесу, в болотах у большой полноводной реки. В эти два дня он сделал тридцать верст пешком и восемьдесят верхом на донском, тощем и злом иноходце. Он проваливался в ямы, ломал сапогами тростники, давил сочные, широкие, как клинки сабель, болотные стебли. Все на нем пропахло сырым, освежающим запахом этих трав и камыша и болотной птицы. На другом берегу реки пахло стружками, тесаными бревнами и лесом. Полчаса Митин лежал на бугре и смотрел в реку. Вода шла тяжелая, как металл, местами гладкая, как студень. Вода неслась на юг с ровной, неубывающей силой. Позади, за спиной Митина, разнообразно тихо и звонко стучали топоры владимирских плотников и, вздыхая шипели пилы. Он посмотрел в реку и с удовольствием прочитал вслух:

— На берегу пустынных волн

Стоял он…

Затем посмотрел назад. Свежие срубы, клетки бараков и кубы заготовленного леса развернулись вправо и влево по берегам. Жалостно надрываясь, свистел паровозик узкоколейки.

— Здесь будет город заложен…

прочитал Митин, глубоко вздохнул и почувствовал, что запах тесаного леса и стружек опьяняет его как старый мед. Затем он встал и пошел на стройку. Дальше были будни: похвалы, брань, прямой провод, телеграммы и телефон.

Пятьдесят верст до широкой колеи он сделал в шесть часов на иноходце. Затем поймал уходящий на север «Максим» и через четырнадцать часов вышел на Каланчевскую площадь в Москве.

Было одиннадцать часов утра, когда он позвонил у дверей Мерца. Ему открыла Ксана. Она посмотрела на болотные сапоги, вымазанные известкой и глиной, вдохнула еще не выветрившейся запах болотных трав и стружек. Митин и Ксана посмотрели друг на друга с некоторым смущением, затем она покачала головой и пошла в комнаты. Мерц лежал на диване в верблюжьей куртке с забинтованным горлом. В комнате был слабый запах компресса и лекарств.

— Как здоровье? — спросил Митин. — Грипп?

— Грипп.

Митин сел, посмотрел на Мерца, подумал, почему Мерц выглядит старше, чем всегда, и решил, что это от седой щетины на подбородке. Мерц сидел в профиль. Митин видел его желтое, восковое ухо и шею над компрессом. Конечно, это старость… Но почему это начинается так внезапно, почему со стороны этого долго не замечаешь, а когда заметишь, то ясно, что перед тобой старик. Он поднял глаза, встретил взгляд Ксаны и понял, что у них обоих одни и те же мысли.

— Ну? — нетерпеливо сказал Мерц.

— С транспортом все благополучно, — по военной привычке, точно рапортуя начал Митин, — вопрос о закладке пока остается открытым. Дело в том, что до официальной закладки придется устроить выезд на места. И выезд надо обставить как следует. Чтобы не как в прошлый раз по узкоколейке переть пятьдесят верст чуть ли не четыре часа. Люди занятые — члены правительства.

— Что ж, можно на дрезинах, на новых авто-дрезинах, — подумав сказал Мерц.

— На дрезинах куда лучше. Вроде прогулки. Воздух, как на даче… Давайте, вот что — я пойду переоденусь, потом в баню и опять к вам.

— Как хотите.

— Так-то лучше. Притом вы больны.

— Думаю, к четвергу поправлюсь.

— А вы не торопитесь. Чего вам….. Д-да не очень запущены. Справимся. Все как будто хорошо. И о переменах затихли. А вы горячку пороли. Чудак человек!

— Да. Затихли. До поры до времени… В конце концов меня слопают. Почитайте «Кельнише цайтунг».

— А что? — спросил Митин и опять сел.

— Вы почитайте. Там черным по белому написано о моем уходе.

— Ну что ж что написали. Не очень вас слопаешь. Вы колючий.

— На теннисе сегодня будете? — спросила Ксана.

— Куда там. Времени не хватает.

— Раньше, небось, хватало, — сказала она, упирая на «раньше».

— Мало ли что раньше.

Ксана ушла к себе, внимательно взглянув на Митина. Митин встал и встряхнулся. В комнате его разбирал сон.

— Кстати, был у вас этот… Ну, как его… Ну, тот белый… шофер?

— Печерский? Не был.

— И хорошо, что не был. Тип, я вам скажу. Гоните вы его…

— Почему? Жалкий человек…

— Все они жалкие, пока под конем. Ну нате, — он протянул руку Мерцу. — Через часок забегу.

— Заходите.

— А вы куда? — спросил Митин, замечая, что Мерц встает с дивана. — Вам бы лежать.

— Пойду почитаю журналы.

Мерц ушел в кабинет, слегка шаркая туфлями. Митин постоял мгновение в раздумьи и нерешительности, покачал головой, вздохнул, и пошел в комнату Ксаны. Между тем в кабинете зазвонил телефон. Мерц взял трубку и внятно и тихо сказал:

— Вас слушают.

— Говорит Ричард Клемм, корреспондент «Пресс-корпорейшен».

— А, — сказал Мерц. — Мне звонили из управления относительно вашей просьбы. Раньше четверга, к сожалению, невозможно.

Но господин Клемм вежливо настаивал на том, чтобы его приняли именно сегодня, хотя бы на квартире. Шестьдесят газет с тиражом в шесть миллионов экземпляров не могут ждать до четверга.

— Хорошо, — сказал Мерц, — приезжайте. — Положил трубку на рычаг, подумал и медленно пошел в столовую. В столовой он поправил диванные подушки, взял подмышку плэд и увидел на стуле портфель и кэпи Митина. «Хорошо», вслух подумал Мерц и пошел в комнату Ксаны. Если бы человек со стороны наблюдал Мерца, его удивило бы странное поведение Николая Васильевича. Николай Васильевич взялся за ручку двери, но вдруг отпустил ее и отступил на шаг от дверей. Лицо Мерца выразило некоторое недоумение, даже смущение. Однако он опять взялся за ручку, на этот раз прислушался и опять отступил. В эту минуту дверь открылась и навстречу Мерцу вышли Ксана и Митин. И в лице Митина тоже было некоторое замешательство.

— А я вот… — не совсем ловко начал он и поискал глазами портфель и кэпи.

— Хорошо, что не ушли. — Совсем спокойно сказал Мерц. — Сейчас звонил мне Клемм, — корреспондент «Пресс-корпорейшен». В управлении я могу его принять не раньше четверга. Он звонил и просил принять его здесь, дома. Мне кажется — не совсем удобно. С другой стороны иностранный корреспондент, представитель крупного агентства. Было бы очень полезно. Это, вероятно по поводу заграничных заметок.

— А вы примите. Разумеется полезно. Примите.

— Я так и сделал. Он зайдет сегодня.

— Ну, всего, — сказал Митин, взял портфель и кэпи и, стараясь не слишком торопиться, ушел.

Ксана стояла у дверей и рассеянно смотрела на свет. Мерц боком, как то мимо Ксаны, пошел в кабинет и мимоходом сказал:

— Однако, у вас дружба.

— Что?

— У вас дружба, — повторил Мерц.

— Ну, что ж… Он хороший парень.

— Как меняются мнения. Раньше ты как будто…

— А в чем, собственно, дело? Тебе не нравится? — повышая голос, спросил Ксана.

— Мне пожалуй, все равно, — устало сказал Мерц. — Но целоваться даже у себя, в своей комнате, следует с оглядкой.

Несколько мгновений оба молчали.

— Я не из тех мужей, которые придают этому особенное значение, однако… — и он сделал движение в сторону двери кабинета.

— Нет, погоди, почему ты не договариваешь?

— Мне не до этого, — с раздражением сказал Мерц.

— «Не до этого». Мило. Мимоходом сказал гадость.

— Конечно, делать гадости лучше. Я прекрасно понимаю, мой возраст, разница в летах… Да что там…

— Николай Васильевич! — звонким, звенящим голосом окликнула Мерца Ксана. Он остановился на пороге, но не повернулся к ней. — Николай Васильевич, помнишь — разговор ночью на набережной? Ты сказал: «Ксана, я все понимаю и предвижу, но люблю вас и выдержу…»

— Я еще сказал что-то о честности, надо быть честной и искренной.

— Верно. Честной и искренной. Хорошо. Тогда, если хочешь знать…

Но резкий и короткий звонок прервал ее.

— Я открою, — сказала Ксана и вышла. Английский замок туго открывался, руки Ксаны слегка дрожали. Она все же открыла дверь. На пороге стоял Печерский.

XI

— Николай Васильевич, я собственно, вот по какому делу. Сколько помнится вы изволили обещать мне любезное содействие… — начал Печерский.

— Да, да… Но вот этот грипп. Ну как у вас? Обжились в Москве?

— Все благополучно. Вот только насчет работы… Средства кончаются, надо подумать о заработке.

— В самом деле, ты забыл, — осторожно вмешалась Ксана.

— Я записал у себя. Не так уж трудно найти работу квалифицированному шоферу. Но, конечно, придется поискать.

— Трудно ждать, Николай Васильевич, очень трудно. И не в смысле одного заработка, а вообще…

— То есть, как вообще? — спросила Ксана. — Сейчас только она рассмотрела Печерского. Раньше он держался независимее и наглее. Сейчас он был, видимо, смущен. Затем он похудел. Еще резче обозначились скулы и четырехугольный подбородок.

— Надо, так сказать, легализоваться. Я человек с волчьим билетом. И вот такой человек ходит по Москве, не работает, живет на неопределенные средства… Мало ли какие могут быть осложнения…

Мерц улыбнулся и пожал плечами.

— Позвольте, поскольку вас сюда пустили, поскольку вы легально приехали, какие же могут быть осложнения?

— В этом смысле у вас все в порядке? — спросила Ксана.

— Точно так, разумеется. Но Николай Васильевич… я издергался. У меня чуть ли не галлюцинация, что-то вроде мании преследования. Вот потому я и беспокою вас. Человек на работе, устроившийся, так сказать, сомнений не вызывает. А я без определенных занятий… Надо легализоваться.

— Кто вас преследует? Кому вы нужны? — резко спросила Ксана и Мерц неодобрительно оглянулся на нее и наклонился к Печерскому.

— Я понимаю, в первое время это естественно, боролись, активно боролись, затем вернулись сюда. Вы видите прежних противников лицом к лицу. Естественно, некоторое, не имеющее под собой почвы, беспокойство. Но не преувеличивайте; и не распускайте нервы. Я сделаю, что смогу… Может быть… — Мерц покраснел.

Печерский понял, что сейчас Мерц предложит ему денег. Он встал и тоже покраснел, но как раз в эту минуту раздался звонок. Ксана ушла открывать.

— Содействие, так сказать, рекомендация, вот все, что требуется от вас, Николай Васильевич.

— Что касается меня…

— Это к тебе, — сказала Ксана и протянула Мерцу визитную карточку.

— Простите, ко мне по делу. — Мерц встал и протянул Печерскому руку. — Позвоните мне сюда или в четверг на службу.

— Обязательно. Имею честь кланяться.

Печерский взял руку Ксаны, и она почувствовала, как дрогнула его холодноватая, длинная рука. Она подняла голову и увидела глаза Печерского пустые, прозрачные, стеклянные глаза, обращенные к двери из коридора. Это был испуг и отчаянье. На пороге стоял очень высокий, худой, лысый до того, что трудно было рассмотреть где лицо переходит в лысину, человек. Человек держал в руках шляпу и желтые перчатки и смотрел мимо Ксаны и Печерского в сторону Мерца.

— I beg your pardon, — сказал Мерц.

— Я свободно говорю по-русски, — правильно, но с сильным акцентом, сказал Клемм. Мерц открыл дверь и они прошли в кабинет. Ксана взглянула на Печерского. Он был мертвенно бледен и смотрел в дверь, куда ушли Мерц и Клемм.

— Что с вами? — спросила Ксана.

— Не извольте беспокоиться. Имею честь… — задыхаясь ответил Печерский и вышел.

XII

Печерский и Александров сговорились встретиться у почтамта в девять часов вечера. Печерский опоздал, Александров собрался уходить. Был десятый час, когда Печерский вдруг появился на противоположном тротуаре. Александров холодно поздоровался и сказал:

— Я думал, вы обманули.

— Кто обманул? — спросил не расслышав Печерский. Видите ли, у меня дела. — Он замолчал и внимательно смотрел на Александрова.

— Пойдем на бульвар.

— Нет, — сказал Печерский, — если угодно, поедем ко мне.

— Поедем. Вы живете в гостинице?

— Нет. Довольно далеко.

В трамвае оба молчали и изредка смотрели друг на друга: Александров рассеянно и равнодушно, Печерский настороженно и как бы с любопытством.

— Вот что, — вдруг сказал он, — почему вы так одеваетесь? Лучше не выделяться. У вас вид явного эмигранта, мастера с Бианкура. Надо проще.

— Чего же проще? — Александров хлопнул себя по бархатной блузе и штанам. — Вот весь гардероб. Что поделываете? Как живете? — равнодушно, явно из приличия, спросил он. Печерский неопределенно усмехнулся. Левая щека задрожала и глаз странно подмигнул.

— Я всегда думал, — продолжал Александров, — что вы, простите меня, умнее, чем кажетесь на первый взгляд. И тогда, в ночном бистро с Мамоновым, я был уверен, что вы…

— Нельзя ли потом, — сквозь зубы сказал Печерский и оглянулся. На площадке, рядом с ними стояла девушка в красном платочке и паренек с непонятным значком в петлице пиджака.

— Как угодно.

Трамвай бежал по узким сереньким улицам окраины. Александров никогда здесь не бывал и с любопытством рассматривал серенькие деревянные дома, пустыри, заборы, мост окружной дороги, повисший над улицей.

— Далеко забрались. Трудно здесь с квартирами.

— Далеко. А вы?

— Я еще дальше. Три часа от Москвы.

Они сошли на конечной станции и затем долго шли по мощеным крупным булыжником переулкам, мимо редких чайных с синими вывесками, мимо одиноких ларьков. Дальше была красная кирпичная стена монастырского кладбища, затем почерневшие от дождей и времени срубы деревянных домов. Уже была ночь и мрак, когда они вошли во двор каменного дровяного склада, нашли калитку в заборе и пошли дворами и лабиринтом деревянных домов.

Одинокий фонарь мерцал далеко за забором, как светляк. Наконец, в конце двора, открылась косая, открытая настежь дверь, деревянная узкая лестница флигеля с мезонином. Хуже всего выглядел коридор, освещенный одной закопченной керосиновой лампой. В коридоре, за занавеской, на полу спали двое или трое и странно было, как они могли здесь спать. В этом деревянном доме, в углах и щелях, день и ночь люди ругались и пели и плясали и высохшее дерево отражало и усиливало каждый голос и звук. Александров с изумлением посмотрел на Печерского. Печерский открыл узенькую дверцу в фанерной стенке, и они оказались как бы в ящике в полторы квадратных сажени. Здесь было одно окно с картонным щитом вместо двух стекол. Мутный свет скупо падал из коридора. Печерский зажег спичку, нашел керосиновую лампу и лампа наконец осветила деревянные выщербленные доски стола, на столе — начатую бутылку коньяку и стакан, табурет и полотняную, раздвижную кровать. Фанерная, тонкая, как картон, стена, дрожала от песен и криков. За стеной играли в карты. Пение и гитара затихали по-видимому тогда, когда всех увлекала карточная игра.

— Алеша возьми полтоном ниже! — как в бочку гудел мужской, пропитой голос и такой же хриплый и пропитой женский голос вторил: «Дуська, сдавать. Сдавай, зануда…»

— Как вы можете здесь жить? — спросил Александров.

Печерский подвинул гостю табурет и присел на кровать.

— Приходится. А вы как живете?

— Под Москвой. Два часа сорок минут езды. Вот только не знаю, как теперь выберусь. Последний поезд в одиннадцать, а завтра в восемь надо быть в городе.

— Полагаю, что вы заночуете у меня. Хотя, сами видите…

— Спасибо. Так всю ночь и будет?

— Так. К утру, пожалуй, передерутся.

— Неужели нельзя устроиться получше? — внезапно раздражаясь спросил Александров.

— В моем положении нельзя. Здесь люди, в случае чего, подходящие.

— В случае чего?..

— Хотите коньяку? — предложил Печерский; Александров молча отказался и тогда Печерский налил себе чашку, вынул из кармана яблоко, выпил до дна коньяк и закусил яблоком.

— Наивный вы человек, — сказал он, — чудак человек. За мной же слежка.

— А… — еще не догадываясь протянул Александров, — и давно?

— Не особенно. С неделю. Помните, мы с вами встретились на Цветном? С того дня.

— Именно с того дня?

— Именно с того дня.

— Вы как будто этим хотите сказать…

— Ничего не хочу. Плохой коньяк в Сесесерии. Нельзя сравнить с французским. Помните?..

Печерский снова налил, выпил, щелкнул языком и рассмеялся.

— Павел Иванович, — вдруг мрачно и злобно сказал он, — а вы ведь меня обманули.

— Послушайте, Печерский…

— Вы меня обманули! — выпив до дна коньяк, почти закричал Печерский. — На Цветном бульваре вы мне солгали.

— Послушайте, вы…

— Вы мне солгали, — упрямо повторил Печерский, — На Цветном бульваре я спросил вас: «Вы решились? Значит, вы решились?» Вы ответили: «Да, я решился». Вы помните?

Александров открыл рот, но крики за стеной заглушили его.

— Лысый, чорт! Лысый!

— Ни хрена!

— Банко!

— Я сказал, — вспомнил Александров. — Да, я именно так и сказал. «Я решил», то есть, я решил вернуться, решил вернуться и работать. Честно работать.

За стеной кого-то ударили по руке. «Фрайер, не тронь карту!» Вопли и хохот опять заглушили Александрова.

— Полковник Александров, вы передернули! — вдруг закричал Печерский.

— Хотя вы и пьяны, но, сударь, я вам не советую…

— Я немного выпил, но вы должны меня понимать. Я не сплю ни минуты третьи сутки. За мной слежка, — шопотом, как бы в бреду, продолжал Печерский. — И, чорт его знает, кто следит!.. Свои ли, чужие? К «Станиславу я не пошел и не пойду. Ну его к чорту! Сегодня я был в одном доме, в квартире одного инженера, он пришел туда следом за мной. Вы меня понимаете?

Он снова налил коньяку и жадно выпил и со стоном выговорил:

— Можно сойти с ума…

— Не понимаю. Следят, ну пусть следят. Раз за вами ничего нет, раз вы чисты, чего же вам бояться? — с некоторым сочувствием сказал Александров. — Ну, возьмут. Возьмут и выпустят. Насколько я понимаю, вы здесь легально?

Печерский не ответил. Он сидел на кровати, обхватив колени, мигая красными припухшими веками. Вдруг он рассмеялся.

— Господин Александров, послушайте. Вы притворяетесь или вы идиот…

— Да ну вас к чорту!.. — Александров взял фуражку.

— Погодите, — удержал его Печерский. — Погодите. Слушайте. Вы должны выслушать, чтобы все было ясно. Вы говорите — легально. Не верю, чтобы вы забыли ту ночь в Париже и разговоры с Мамоновым.

— В Париже с Мамоновым? Я надеюсь, это не серьезно… Ночью, в ночном кабаке, за рюмкой ликера… Не может быть… Это — сумасшествие.

— Почему не может быть?

— Да что вы слепой, что ли? Вы же три недели в Москве, в России!

— Начнем, как говорится, «аб ово», «товарищ» Александров, — почти спокойно сказал Печерский. — Вы считаете нормальным, чтобы я, русский офицер, русский по вере, по крови и по рождению, укрывался со всякой сволочью, в воровской малине…

— Да вы же сами этого хотите…

— Допустим. Ну тогда вы считаете нормальным, что вы, легальный «товарищ Александров» живете под Москвой в избе у грязного мужика, что вы делаете по двадцать верст в сутки по Московским мостовым, нанимаясь в монтеры, в мастера, в слесаря. Павел Иванович Александров, трижды раненый немцами, гвардии полковник и георгиевский кавалер…

— Хорошо! Вы хотите, чтобы вас уважали за старое. А кому оно нужно, старое? Его даже не замечали. Вот я жил, тратил уйму денег, все на себя и для себя, никому не помогая, не замечая грязи, голода и нищеты. Какой эгоизм, какая пустота!..

— Кающийся дворянин.

— А вы даже не дворянин. Вы даже не офицер. Может быть, потому что я кадровый, потому что я с пажеского корпуса до семнадцатого года двадцать лет тянул лямку, потому-то я и возненавидел устав и погоны и строй. А вам, впопыхах, в школе прапорщиков военного времени, царь дал звездочку, и галун и вы за эту звездочку или за две звездочки на стену лезете и лоб разобьете…

— Пускай, пусть я школы прапорщиков. Я офицер военного времени — верно. А вы кадровый, вы гвардеец и аристократ! Но вы, все-таки вы изменили присяге, а я умру славной смертью, как честный солдат.

— «Присяга», «долг», «честь». Я, полковник Александров «порядочный человек и офицер». Я, например, не мог жениться на гувернантке, на горничной. За это выгонят из полка, перестанут принимать в обществе. А заразить гувернантку сифилисом и сделать ей ребенка можно. А быть педерастом и развращать кадет — можно. Мой долг, например, взять вас за воротник и отправить куда следует, врага моей родины и народа — я все-таки не могу. Зачем вы мне все это рассказываете? Уж лучше бы не знать.

Печерский сидел на кровати, откинувшись к стене, упираясь затылком в стену. Теперь он говорил тихо, почти шопотом.

— Все равно. Понимаете, все равно. Гимназистом, в Воронеже, я из упрямства, из озорства спустился первый на лед. Стал на лед и отбежал от берега. Лед трещит и гнется и синие трещины побежали. А итти надо, итти, только не стоять на месте. Вдруг доберусь.

Он схватил чашку, выпил и с горечью и злобой сказал;

— Какая сволочь!.. Какая сволочь! Дают явки к трусам, к падали. Все — сволочь. Вот только Наташа. Одна — Наташа. Да что — всегда руки целовала, всегда я для нее бог… Да, трещит лед.

— Зачем это вам? Кому это нужно? — печально и тихо спросил Александров. — Вот я живу в трех часах от Москвы, станционный поселок, в двух верстах село, мужики. Бросьте вы все это. Пошлите вы Мамоновых и Гукасовых… Вы ремесло знаете, вы шофер. Не пропадете…

За стеной почему-то затихли. Глухой голос удивительно чисто запел:

Есть одна любимая

Песня у соловушки…

— Есть еще выход, — устало и покорно сказал Печерский, — итти, признаться, не хочется. Опять какая-нибудь ерунда. Вот и не иду. Все равно. Трещит лед… — вдруг он привстал и наклонился к Александрову:

— Все же вы меня выдали! Иуда!

— Жаль мне вас, а то показал бы вам — Иуду. Давайте поедем ко мне, — запинаясь сказал Александров. — Все обойдется. У нас тишина, поля, ветер, русский ветер. Сейчас снег сошел, чорт ее возьми, русскую весну. Каждое утро иду пешком на станцию, гляжу в небо и чуть не плачу. Восемь лет не знал русской весны. Точно опять родился.

— Так, так… И все-таки вы меня выдали, — шопотом сказал Печерский.

— Слушайте, Печерский, бросьте, честное слово, бросьте. Жалко мне вас. С будущей недели начнет работать наша артель. Маленькая механическая мастерская. Жить можно. Идите вы к нам. На кой вам чорт эта гадость. Грязи и крови не оберешься.

Если бы не усталость и не легкая сонливость, Александров мог бы заметить странную перемену в поведении Печерского. Печерский вдруг подтянулся и протрезвел. Он все так же устало и вяло цедил слова, но произносил он их неестественно холодно и бесстрастно.

— В самом деле, поехать к вам… Здесь у меня жена. Простить ей и забыть. И все забыть… — Он встал и сделал три уверенных и быстрых шага по комнате. — А слежка?

— Ерунда. Вы преувеличиваете. Вы — неврастеник, дорогой мой. Типичный неврастеник. Но это пройдет.

— Пройдет? — спросил Печерский и продолжал совсем спокойно без тени волнения: — Вас не побеспокоит — я открою окно. Душно.

Он открыл окно и вместе с сыростью в комнату вошел легкий, теплый ветер, отдаленный городской шум и паровозные гудки. Лампа мигала под ветром и временами в комнате было темно.

Александров зевнул и сказал:

— Душно и ко сну клонит. Устаешь, знаете ли, за день. Много хлопот с этой артелью. На будущей неделе откроемся. — Он положил голову на руки. — Придется мне, у вас заночевать, если позволите. Как-нибудь устроимся.

— Пожалуйста.

Печерский ходил по комнате. Четыре шага вперед, четыре назад.

— Да вы сядьте или ложитесь спать. Кстати, у них тихо.

— Ложитесь вы. Вы — гость.

— Какой там гость. — Александров закрыл ладонью глаза. — Россия… Россия… И паровозы гудят здесь по-другому. Другим голосом, другим языком. — Он прислушался к шагам Печерского у себя за спиной:

— Ладно. Поживем — увидим.

— Увидим, — странным голосом сказал Печерский. Он остановился позади Александрова.

За стеной звенело серебро и шуршали бумажки. Там шел счет, тасовали карты и слышно было, как стучали краем колоды об стол.

Александров зевнул и повернулся к Печерскому. Секунду, а может быть четверть секунды, он видел перед собой черную дырочку, дуло револьвера.

— Иуда! — закричал Печерский и выстрелил. Затем, рассчитанными движениями, он потушил лампу и вскочил на подоконник. На секунду его поразила ужасающая тишина в комнате и за стеной, и он спрыгнул вниз, в темноту, тишину и ночь.

— Ироды. Кто стрелял? — задыхаясь, спросили за стеной. Александров лежал на полу. Никто не ответил. Тогда сильные удары потрясли стену и дверь сорвалась с петель. Но бывший гвардии полковник Павел Иванович Александров — умер две минуты назад.

XIII

Был такой час, когда в ночной чайной на Смоленском, можно увидеть выехавшего поутру извозчика, заночевавшего в Москве крестьянина и продрогшего от сырости вожатого с трамвайной станции. Был белый день, пять часов утра. Окна чайной выходили во двор и упирались в кирпичную, отсыревшую стену. Кирпич только розовел, отсвечивая на заре, и в чайной было полутемно. Проститутки, воры, бездомные бродяги и пьяницы, затем ночные извозчики и сезонники, — маляры, плотники и землекопы схлынули еще засветло. В чайной было пусто и сыро от сырых опилков и пролитого кипятка. В шесть часов по положению закрывали. Половой зевал, прикрывая рот кулаком, и поглядывал на часы-ходики, помахивая мокрым, свернутым жгутом, полотенцем. Два извозчика, крестьянин и вагоновожатый были ему понятны, неинтересны. Непонятен был только худощавый гражданин в толстовке, бросивший пальто на стул, а фуражку на стол и положивший голову на руки. Извозчики, не торопясь, допивали первый чайник. Утренняя езда начиналась в девятом часу.

— Пару и четверочку любительской, гражданин, — заказал молодой, обросший рыжим первым пухом, извозчик.

— Гуляешь на все двадцать? — спросил второй. Он был постарше, в неопределенном возрасте, между сорока и шестидесятью.

— Много не нагуляешь без почину.

— Без почину. А я вчерась у Трухмальных рупь ни за что отдал. Такой мильтон попался — не дай бог.

— Учить вас надо архаровцев, — назидательно сказал вагоновожатый, — все уши обзвонишь, а вам хоть бы что…

Разговор оборвался. Извозчикам хотелось продолжать, но говорить собственно было не о чем. Потому молодой извозчик повернулся к крестьянину и легонько стукнул его в бок.

— Откеда землячек?

— Сергиевские…

И опять не о чем было говорить, но от привычки к вынужденному безделию в ожидании седока, сами собой явились беззлобные шуточки.

— Богатые вы там черти… Дачники.

— Богатые? — удивился крестьянин.

— Хошь сменяемся. Ты на облучен, а я с твоей бабой лягу.

— Богатые…

— А то нет. По вашей милости овес в три рубля стал. Гужееды.

— Вот, говорят, при советской власти денег не стало, — задумчиво сказал старый извозчик. — Возил я зимой одного на бег. Шуба енот архиерейский. Шестнадцать годов по Москве езжу — не видал.

Половой принес чайники. Непонятный ему гражданин в толстовке, подпирая руками голову, смотрел в окно, в глухую кирпичную стену. Перед гражданином стояла бутылка клюквенного кваса и стакан.

— Здесь спать нельзя, — на всякий случай сказал половой.

— Я не сплю. Дайте чаю, — сказал гражданин и поднял голову. — Дайте чаю.

— Может, ситра? Освежает.

— Чаю.

Половой вытер грязным полотенцем стол и, выбрасывая ноги, не торопясь, пошел к стойке.

Гражданин в толстовке опустил голову и рассеянно слушал заглушенные голоса:

— И вот как оно получилось. Пишут мне бумагу и спрашивают: «Кто у вас председатель и как ему фамилие». Фамилие, говорю, ему Фомов, а к нему я не пойду. «А почему» — спрашивают. А потому получилось у нас из-за запашки. Разбил он мне на масленной скулу в кровь, и будь здоров.

— Фу, ты — темнота какая, — сказал вагоновожатый.

…Ах, говорит, вот он какой, и зачали писать да выспрашивать. Кончил писать и говорит «безобразие». Вот я и думаю: что получилось и как оно повернулось.

— Крышка. — Строго решил вожатый.

— Да ну?

— Вот те и ну. Крышка товарищу Фомову.

— Ну, и сутяги вы, мужички. Подкачал начальство и рад. Другой раз мало били в старое время… — старый извозчик вздохнул, как бы с сожалением и укором.

— Теперь по скуле нельзя, теперь — смычка. — С удовольствием сказал молодой.

Непонятный гражданин на минуту задремал и сразу проснулся. Еще двое появились в чайной. Пыльно-серый беспризорный в мешке, в одной короткой и одной длинной штанине, подошел к столу извозчиков и запел неожиданно высоким голосом:

Позабыт, позаброшен

С молодых ранних лет,

Я. остался сиротою

Счастья доли мне нет…

На грязно-сером лице, необыкновенно розовыми, точно у загримированного негра, казались веки, и губы и десны.

— Возьми, — сказал вагоновожатый, дал две копейки и строго спросил: — почему не в колонии? Почему не в колонии, слышишь?

— А он, видать, партейный. До всего ему дело, — вслух подумал старый извозчик.

Я умру, я скончаюсь

Похоронят меня…

Запел мальчик.

— На, — сказал молодой извозчик, дослушав песню. — На, грач.

Мальчик взял калач и съел, не отходя от стола.

Крестьянин продолжал обстоятельный рассказ и гражданин в толстовке слышал его как бы в полусне:

— Опять спрашивает: «Вы какой волости?» «Лысовской». Слыхали, говорит. «Ну, что пишет, барин?» «Пишет, говорю». «И вы пишете?» «И мы пишем». «Знаем, в газете читали. Что ж не едет барин?» Не едет, говорю. Хитер. Выпустили мы его в васьнадцатом — поставили на заставу ротозея — он его и выпустил. А теперича, разве его заманишь, барина…»

— Нипочем не заманишь…

— Нипочем не заманишь. В васьнадцатом надо было… Пишет барин — земля однако моя. Вот устинские в семнадцатом свою графиню живьем в стогу сожгли. Из города с бумагой приезжали и то не отдали графиню.

Гражданин вздрогнул и спросил:

— Какой волости?

— Мы? Лысовской.

— Села Мамоново?

— Мамоновские.

Гражданин отвернулся и замолчал. Замолчали все и пошептались.

— Что за человек?

— А кто его знает?

— Пьяный или занюханный, — решил вагоновожатый. — Посидит, ситра попьет и удавится. Бывает.

Вожатый позвенел пятаками и ушел.

Беспризорный мальчик оглянулся, подошел к гражданину в толстовке, раскрыл рот, задумался и запел:

Как поймали мово Юрку,

Он запрятался в ларьке,

Он в кожаной тужурке

И со шпалером в руке.

Товарищи, товарищи,

Не надо его бить,

Вы подайте в суд народный

Будут там его судить…

— Уйди, — сказал гражданин в толстовке и высыпал на стол мелочь. — Слышишь, уйди.

Мальчик сгреб мелочь со стола и ушел. Непонятный гражданин сидел, откинувшись назад, и глядел в глухую кирпичную стену.

За спиной у него сидел человек. Он чувствовал его дыхание у себя на затылке. Человек курил и Печерский вдыхал дым его папиросы. Тоска и оцепенение охватили гражданина Печерского. Он зевнул и зажмурился.

— Михаи; Николаевич, — произнес низкий, глуховатый голос у него за спиной.

— Я! — вздрогнув и похолодев, отозвался Печерский и сразу понял, что нельзя было отзываться. Высокий, совершенно лысый, бритый человек сидел позади Печерского.

— Михаил Николаевич Печерский? Неправда ли? — сказал он с иностранным акцентом, но совершенно правильно, даже с некоторым щегольством выговаривая русские слова.

— Вы ошибаетесь.

Высокий бритый человек перегнулся через стол и посмотрел в глаза Печерскому.

— Два часа назад, выстрелом в затылок, вы убили господина Александрова.

Печерский попробовал встать, неизвестный схватил его за локоть и сказал раздельно и значительно «Девятка». Печерский сразу ослабел и поник.

Они молчали, потому что мимо них, вкрадчиво покашливая, проходил старичок:

— Купите ножичек, гражданин. Ножи перочинные, столовые, кухонные, садовые…

Печерский посмотрел ему вслед.

— Господин Печерский. Прошу ответить на мой вопрос. Почему вы, господин Печерский, не явились в точно указанный час и день в кафе-столовую Рекорд?

— Я вас знаю, — устало сказал Печерский. — Это вы следили за мной. Это вас я видел у Мерца.

— Вы были обязаны явиться в назначенный час и день в кафе-столовую Рекорд. — Продолжал неизвестный. — Вы обязаны были подойти к господину в сером костюме с сигарой. Мундштук — слоновая кость.

— Прежде всего, я обязан был явиться за инструкцией к известному вам Акимову «Серому». Я пришел к нему и вы знаете, что вышло.

— Это не помешало бы вам во время быть в столовой Рекорд.

— Были такие обстоятельства, господин Клемм…

— Это имя не должно иметь места. Для вас, господин Печерский, я «Станислав». Вы знаете инструкцию?

Печерский дернул плечом и вспыхнул:

— К чортовой матери!

— Тише, тише, господин Печерский. Помните — я не Александров. — Клемм бросил папиросу и брезгливо поморщился. — Невозможно работать с подобными людьми. Вместо того, чтобы явиться ко мне, вы заставляете меня разыскивать вас и ставить за вами наблюдение. Вместо того, чтобы делать что вам прикажут, вы поддерживаете бесполезное знакомство с господином Александровым и совершаете бесполезное преступление.

— Я был уверен, что за мной следят. Только теперь я понял — это были вы.

— В данную минуту вы совершенно запутали положение.

Печерский закрыл глаза и устало сказал:

— Я страшно устал. Я не спал четыре ночи. Дайте мне папиросу.

— Вы запутали положение.

— Это они, а не я. «Самоотверженные», «мужественные». Мерзавец Мамонов врал, как сивый мерин. Очень хорошо, что я вас встретил. Все идет к чорту. Я здесь как затравленный. Дайте папиросу.

Клемм подвинул Печерскому портсигар, и спросил:

— Какие ваши намерения? Что вы думаете делать дальше?

— Что делать? Бежать, вот что делать.

Клемм усмехнулся и покачал головой. Затем он подобрался, нахмурился и Печерский понял, что сейчас будет самое важное.

— Господин Печерский. Подпольная, подрывная работа есть трудная и опасная работа. Для подобной работы нужно уметь подбирать людей. Лично вы не годитесь для этой работы. Однако, при данном стечении обстоятельств, я не имею лица способного заменить вас.

Каждую последующую фразу Клемм произносил медленнее и отчетливее предыдущей, с нарастающей силой и упорством гипнотизера.

— Послушайте, господин Клемм… — пробовал возражать Печерский.

— Извольте меня слушать. Произнесенная вами фамилия не более как псевдоним. Для вас я — «Станислав». Извольте слушать. Мамонов — это чушь. Я не Мамонов. Не позже как завтра вы отправитесь к господину Мерц. Постановлением высших инстанций господин Мерц, по-видимому, перемещается с должности начальника строительства на должность консультанта. В результате подобного перемещения, господин Мерц может быть нами использован. Вы имеете доступ в дом господина Мерца?

— Ну?

— Вы имеете доступ в его дом. Я в этом лично убедился. Это главное. Остальное требует более детального обсуждения. Отложим до утра. Ваш образ действий в отношении господина Александрова, — Печерский слегка вздрогнул, — убеждает меня в том, что вы, при известных обстоятельствах, умеете действовать решительно.

— При известных обстоятельствах?..

— Я еще не кончил, господин Печерский.

— А по моему кончили.

Печерский зажмурился, затем открыл глаза:

— Потрудитесь переправить меня через границу. Остальное вас не касается.

— Вы это говорите серьезно?

— Да. Вы меня поняли?

— Я вас понял. Вы меня не поняли, господин Печерский. Все, сделанное вами в прошлом и в настоящем, включая убийство господина Александрова, обеспечивает вам высшую меру наказания.

— Ну и что же?

— Не имею ничего добавить, — сказал Клемм и встал. — Прощайте.

— Садитесь, — угрожающе прошептал Печерский, — садитесь, говорю!

— Я слушаю вас.

— А если я сейчас схвачу вас за шиворот и закричу…

— Это не меняет дела.

— Почему, господин Клемм?

— Вам известно, что такое иммунитет. Я есть дипломатическое лицо, я неприкосновенное лицо. Что же касается вас… Вы поняли?

— Сукин сын, сукин вы сын…

— Господин Печерский, шесть часов утра. Мы здесь не совсем одни. Давайте кончать. Труп господина Александрова уже в Лефортовском морге. Я думаю, что вами уже занялся уголовный розыск. Через несколько дней нам не о чем будет разговаривать. Коротко: да или нет?

Печерский молчал, обхватив голову руками.

— Значит, сегодня в четыре часа дня мы обсудим детали. Явка та же и там же. Кафе Рекорд. До свидания. Серый костюм, мундштук — слоновая кость. До свидания.

Печерский сидел, не меняя положения. Когда он поднял голову, неизвестного уже не было. Он оглянулся. Глухая кирпичная стена за окном отражала солнце. Тусклый свет запыленных электрических лампочек мешался с белым днем. Он был один. На мгновенье ему показалось, что брошенное на стул пальто и фуражка, лежащая на столе, по странной игре приняли форму человека сидящего за столом и положившего голову на вытянутые руки. Он вздрогнул, закрыл ладонями глаза, снова открыл их. Хмель, усталость и сон окончательно овладели им.

— Павел Иванович, Павел Иванович Александров, — сказал он (вернее подумал, что сказал). — Конечно, это чушь, бред, но допустим, на секунду допустим, что это вы. Я убил вас, Павел Иванович. Простое сцепление обстоятельств. Помните на Цветном? Мы расстались и почти в тот же миг слежка. Но кто же мог подумать, что это Клемм. Я защищался. Я имею право защищаться. Сейчас вы сидите именно так, как сидели когда я в вас выстрелил. Вы меня упрекаете? Но что такое смерть? Я был студентом, я кое-что читал… Я помню, я читал у ученых немцев. Человек — это триста пятьдесят триллионов клеток. Каждую секунду погибает сто двадцать пять миллионов клеток или вроде этого. Сколько ж их у вас там осталось? Триллионов сто, не больше. Не все ли равно сразу или по секундам. Хорошо придумано? А?

Фуражка, сдвинутая локтем Печерского, упала со стола. Он открыл глаза и прошептал: «В общем так или иначе — зарез…»

Вкрадчивый и настойчивый продавец опять проходил мимо Печерского.

— Ножи перочинные, кухонные, столовые и садовые. Купите ножичек, гражданин.

Часы пробили шесть.

XIV

Ксана, Александра Александровна Мерц, сложила вчетверо только что написанное письмо и вложила его в конверт. Затем она взяла телефонную трубку и вызвала по комутатору Митина.

— Да! Кто? — по привычке закричал Митин. Привычка кричать осталась от времени военного полевого телефона. — А, товарищ Ксана, Александра Александровна….

— Вы одни? — спросила Ксана.

— Нет. Через четверть часа буду один.

— Я зайду проститься. Мой поезд в одиннадцать тридцать.

— Вы всерьез едете? Ну, ладно. Поговорим.

Ксана положила трубку и написала на конверте письма: «Н. В. Мерцу». Только сейчас она вспомнила о Печерском. Он ждал в кабинете.

Печерский сидел в кресле и смотрел в пол. Сжатые губы темной нитью прорезали лицо над подбородком.

— Не помешаю? — спросил он. — Мне нужно дождаться Николая Васильевича. Можно?

— Конечно, можно.

Как всегда она чувствовала неловкость и тревогу в присутствии этого человека.

— Два слова, — с неожиданной резкостью сказал он, — случайно, можно сказать совершенно случайно, я проник в вашу тайну.

— У меня, «так сказать», нет тайн.

Она удивилась, потому что он вдруг взглянул на нее в упор с открытой ненавистью и насмешкой.

— Как угодно. Видите ли, мне стало известно, что гражданин Митин… Как бы сказать…

— Что Митин мой любовник, — радуясь своему спокойствию сказала она. — Так. Представьте, я была уверена, что вы рано или поздно сунетесь в чужие дела. У вас именно такой вид. Я, например, знаю, что вы были любовником моей сестры, но как видите это меня не интересует.

Лицо Печерского из серого стало чуть розовым. Он поморщился и невнятно пробормотал:

— Мои чувства к Елене Александровне — святые чувства. Я не позволю…

— Нет, уж позвольте. Вы начали с того, что вмешались в мои дела.

— Уважение, которое я питаю к личности Николая Васильевича…

— С некоторого времени Николай Васильевич здесь не причем, — сказала Ксана. — Не стоило бы с вами говорить об этом, но так и быть. С сегодняшнего дня Николай Васильевич здесь не причем. Что же вам нужно в конце концов? — внезапно раздражаясь спросила она.

— В сущности, мне от вас ничего не нужно. Я страшно устал, — глухим и потухшим толосом сказал Печерский. И Ксану удивил его голос.

— Вы больны?

— Я просто устал. Я ничего не понимаю. Вы, Николай Васильевич, говорите со мной, но я вас не понимаю. Вчера мне показалось, что я понял одного человека. Его-то я знал. Но оказалось, что он совсем другой.

Ксана подошла к Печерскому.

— Вы бредите?

— Нет. Этот человек умер. Действительно умер.

— Вы больны, — задумчиво сказала Ксана. — Вы в самом деле больны. Но странно, мне вас не жаль. — Она наклонилась, стараясь заглянуть в эти холодные, пустые глаза. — Зачем вы вернулись?

Он вздрогнул и как будто насторожился.

— Это уж позвольте мне знать.

— Странно, очень странно. У вас вид умирающего. — Она отошла и оглянулась. Печерский сидел согнувшись, почти свисая с кресла и смотрел в пол. В такой позе он сидел пока не услышал нетвердые, шуршащие шаги Мерца. Он поднял голову и секунду они смотрели друг на друга. Оба удивились и оба молчали, хотя видели явную перемену. Оба состарились на много дней в эти две недели.

— Это вы… Я говорил о вас три дня назад. Напрасно вы не позвонили. Тогда как будто все устроилось. Надо узнать.

— Благодарю. Видите ли, возникают новые обстоятельства…

— Который час? — спросила Ксана. Она вошла вместе с Мерцем, но Печерский ее не заметил.

— Без двадцати одиннадцать.

Ксана подошла к Мерцу и поцеловала его в лоб.

— Ты уходишь?

— Да. Я скоро уйду. — Она ласково и внимательно посмотрела на него.

— Ну что ж, иди… — Мерц погладил ее волосы. Она снова поцеловала его и он даже отстранился от изумления. — Ну, иди, иди, — неуверенно сказал Мерц и повернулся к Печерскому. — Что вы сказали? — Он подвинул кресло и сел.

— Николай Васильевич, я вам надоел, я понимаю. Но сейчас я хочу говорить с вами не о себе, а о вас, о Николае Васильевиче Мерце, — резким и странно звучащим в этой тишине голосом начал Печерский. С ним случился редкий, неожиданный припадок энергии, сейчас же вслед за полосой апатии и уныния. — Я буду откровенен, потому что вилять мне с вами нечего. У меня есть все основания предполагать, что теперь-то вы не с ними, а с нами… Вы меня понимаете?

Мерц привстал в испуге и недоумении:

— Что такое «с ними», «с нами»?.. Не понимаю.

Печерский вдруг понизил голос до шопота:

— Николай Васильевич. Я имею право так говорить с вами, потому что я белый белогвардеец, контрреволюционер, как это у них называется.

— И вы мне, мне говорите об этом? Мне! Вы сумасшедший, — вскрикнул Мерц и посмотрел на Печерского так, как будто он его видел впервые.

— Бросьте. Никогда вы меня не уверите в том, что вы, выдающийся инженер и известный ученый, работаете у них по убеждению. Вы — просто умный человек. У вас нет другого выхода. Эта квартирка все же лучше камеры в Бутырской тюрьме или номера в отеле «Ваграм» в Париже.

— Вы смеете со мной так разговаривать?

— Месяц назад я бы, пожалуй, не решился. Но сейчас… Во-первых, мне все равно, во-вторых, ясно, что вы наш. Ясно.

— Вы думаете? — отодвигаясь спросил Мерц.

— Уверен. Вас вышвырнули, как негодный хлам, как ветошь. Вас, «товарища» Мерца, с вашим именем и стажем, и десятилетним советским стажем. Это — факт.

— Вы хорошо осведомлены.

— Постановление уже состоялось. Его опубликуют через неделю. Мы знаем.

— Так. Ну, что же?..

Печерский вдруг заметался по комнате:

— Может быть вы проглотите. Отчего ж вам не проглотить. Плюнули в лицо — утритесь и валяйте дальше. Вас приучили.

— Я вас выгоню вон.

— Не выгоните. Вы самолюбивый и гордый человек, господин Мерц. Я уверен, что вы пошли работать к ним только потому, что вам не дали хода, не сделали министром при временном правительстве. На кой чорт вам с ними работать! Вы могли бы устроиться у англичан или у немцев. Ведь правда?

Печерский удивился. Мерц ответил печально и как бы с усмешкой:

— Попробуйте меня понять, вы, тонкий психолог. Я знаю, я верю в то, что через десять лет на болоте, где жили одни кулики и болотная нечисть, будут грузиться тысячетонные пароходы. Сто фабрик будут работать на даровом, белом угле. На сотни верст вокруг вместо трехлинейных коптилок будет электрический свет и люди будут жить чище, умнее и лучше. В этом есть доля моего труда, труда инженера Мерца. Кости мои истлеют, пепел развеется, но этого вы у меня не отнимите ни сегодня, ни через сто лет. — Он мельком взглянул на Печерского. — Что вы; в этом понимаете. — И с отвращением и усталостью спросил: — Хорошо, что вам от меня нужно?

Эту усталость Печерский принял за покорность и глубоко вздохнул. Это был легкий вздох радости и удовлетворения. Он прошелся мимо Мерца по комнате. Движенья Печерского стали легкими, быстрыми и уверенными, как в ту ночь, когда перед ним сидел Александров. И он заговорил твердо и решительно:

— Вы сдаете дела через неделю. Еще неделю вы хозяин строительства. Закладка станции в среду?

— Да.

— Вы едете на место закладки на авто-дрезинах?

— Да.

— Три автодрезины, не правда ли? На второй дрезине поедут члены правительства?

— Да.

— Я должен ехать на второй дрезине. Шофером или помощником шофера. Вы это сделаете.

«Зачем это нужно», подумал Мерц и вдруг понял и отшатнулся.

— Вы сумасшедший! Сумасшедший, — повторил он и, точно защищаясь, поднял руки к глазам.

XV

Комната, в которой жил Митин, совершенно походила на десять и двадцать, и сто комнат в этом новом, недавно заселенном, доме. Ниже этажом, как раз под комнатой Митина, был кабинет Мерца, и когда Митин слишком долго ходил у себя из угла в угол, Мерц сердился и звонил Митину по телефону. В этой низенькой, недавно выбеленной, похожей на больничную палату комнате, Митин жил пятый месяц. На стену он повесил ковер — подарок бухарского назира, шашку в серебре и Кольт. Над низкой, покрытой шотландским пледом тахтой, висела фотография — четыре всадника, крайний справа, чернобородый в папахе был Митин. Треть комнаты занимал деревянный, грубо сколоченный стол. На столе — английские справочники и словари, чертежи и папки. В комнате, в середине и по углам, стояли пять разных стульев, у стены — два английских кожаных чемодана (Митин любил хорошие дорожные вещи) и почему-то красного дерева, резной, тяжелый шкаф.

— Садитесь, — сказал Митин Ксане. — Что же вы ему написали?

— Ну, все, что пишут в таких случаях: «Жить вместе нельзя… Нельзя и не нужно… Уезжаю в Ленинград, и не вернусь. Не могу лгать…».

— Здорово. Здорово…

— А вы, собственно, чего беспокоитесь?..

— Я не беспокоюсь. Для меня это решенный вопрос. Неподходящие мы люди, совсем разные люди.

Митин прошелся два раза по комнате, должно быть вспомнил про Мерца и остановился:

— Вы подумайте — я из слесарских учеников, из ремесленного училища… Я понимаю, встречаются люди и все для обоих ясно — любовь, брак, жизнь вместе, об руку. Не на том у нас строилось, не для этого мы сошлись… Вот ничего и не вышло.

— А, по-моему, вышло, — сказала Ксана. — Помните летом в Покровском, в дождь? Деревянная дачка, пахло сосновой смолой и по крыше стучал дождь.

Она посмотрела в окно. И теперь была ночь и шел дождь. За окном была улица, цепочка газовых фонарей и мокрые булыжники мостовой.

— Я не отрицаю, я не монах, ханжить и лицемерить не желаю — вспомнить, конечно, приятно. Но, с другой стороны, распускать себя в таком деле нельзя. Ладно. Стало быть, вы твердо решили?

— Уезжаю. Все равно между мною и Мерцем — стена… Если хотите, он отомстил за себя. Ни в ком я не найду такую мягкость, ясность, заботу и, какую-то отеческую нежность. Вы мне этого не дадите.

— Я вам и не предлагаю, я вам прямо сказал, что было то прошло и жалеть, и каяться не в чем. Разошлись, и никто не в обиде.

Голос Митина смягчился и дрогнул. Он подошел к Ксане, взял ее за руки и сел рядом.

— Обидел я тебя чем-нибудь?

— Нет.

— Можем мы жить вместе, как по-твоему?

— Нет.

— А почему?

— У вас своя жизнь, у меня — своя. Какой смысл?

— Именно смысл и цель. Смысл — вот главное. Зачем вам бросать Мерца? Какой смысл?

— Не могу.

— Не можешь. Стало быть если спать с ним не можешь, то крышка, вообще делать нечего. Что ж он по вашему не понимает, что вы ему не жена? Не жена, а может быть ближе жены.

— Не могу лгать.

Митин ахнул, хлопнул себя по коленям и встал.

— Ну, кому нужно, кому сейчас нужно нытье, копания и исповеди. Вокруг толки и сплетни. Человек и так на стену лезет, а тут еще вы с трагедиями. Что вы, его совсем доканать хотите? Этак он совсем работать не станет.

— Работать, — вскрикнула Ксана, — вот… Работать… Главное, работничка не потерять. Вот, вы все такие!..

— И правильно. А что в этом плохого? У меня забота сохранить Мерца, а у вас какая забота? Доконать трагедиями и исповедями задним числом. Кто же прав?

— Ах, не знаю, не понимаю… Какая мука, — сказала Ксана, отвернулась и заплакала.

XVI

— Ну, вы решили?

Мерц не ответил. Он сидел в своем кресле, съежившись, обхватив руками колени, рассеянный и далекий всему о чем говорил Печерский.

— Вы должны ответить.

Мерц пошевелился и слабо махнул рукой:

— Уходите.

— Подумайте… Вас выгнали, опозорили, наплевали в лицо… — задыхаясь прошептал Печерский.

— Не повторяйтесь. Уходите.

— Вам этого мало. Хорошо. Поговорим о товарище Митине и вашей жене. — Печерский наклонился к Мерцу и одним духом сказал: — Вы знаете, она его любовница.

— Ложь. — Рука Мерца соскользнула с колена и повисла. Он повернулся и боком взглянул на Печерского.

— Спросите ее. Она сама мне сказала об этом четверть часа назад. Она уходит от вас. Десять минут назад она с вами простилась навсегда. И вы этого не поняли. Ваш ученик, помощник, так сказать, друг отнял у вас жену. Кланяйтесь и благодарите…

— Пошлость! — вдруг воскликнул Мерц.

— Именно пошлость. И после этого вы откажетесь мне помочь. Помочь рассчитаться, заплатить им за всех, за вас, за себя, за всех… Вы согласны. Да, вы согласны, — в голосе Печерского появились мягкие, почти ласковые тона. — Согласитесь. Вы видите, я иду на смерть. Разве это не подвиг? Хорошо. Вторая дрезина, вы согласны. Ну хорошо, не сейчас. Я позвоню вам завтра. Вы ответите. Честный ответ без уверток. Да — вы сделаете все, что нужно. Нет — мы обойдемся без вас.

— Без меня. Значит, со мной или без меня вы все равно…

— Да. Все равно с вами или без вас.

— Но вы понимаете, что делаете…

— К чорту. Никаких тормозов, — высоким, срывающимся голосом закричал Печерский. — Le vin est tiré… Я позвоню вам завтра. Вы должны ответить да или нет. Нет — вы забудете этот разговор. Это вопрос чести, чести и порядочности.

— Послушайте, — быстро и лихорадочно заговорил Мерц. — Вы понимаете что говорите. Попробуйте, постарайтесь понять. Если я, Мерц, не обезврежу вас, я буду миллион раз предателем. Я изменю стране, которая поверила мне. Вы меня понимаете? Вы понимаете меня? В самом начале, в восемнадцатом году, я пришел к себе в управление. В шестиэтажном корпусе, кроме меня и курьеров — ни души. Приходят обозленные и голодные рабочие. Невозможно понять, что происходит. И тогда в управление приехал замечательный человек и спросил меня: «Вы будете саботировать?» Я ответил: «Нет. Народ — солдаты, рабочие, крестьяне — с вами. Я это понимаю и против вас не пойду». Он написал на клочке бумаги несколько слов и эти слова отдали в мои руки большое дело и судьбу многих людей. Так я пошел работать к «ним»… Тогда говорили к «ним». Близкие отвернулись от меня — было время саботажа. Затем были годы голода, войны и блокады. Я многое понял. Я больше не говорил «мы» и «они». Я говорил: «мы решили», «мы сделали», «мы строим». За эти годы я потерял много близких и старых друзей. Но я нашел новых людей, простых людей в прозодеждах и я научился понимать их, ценить и различать… Конечно, — подумав, сказал Мерц, — конечно, не все еще обстоит благополучно. Сотни и тысячи мещан, негодяев и дураков облепили, втерлись, примазались к большому делу, забронировались бумажками и значками и мешают строить и жить. Но ведь они от прошлого, от трехсот лет мрака и нищеты. И потому я ценю и уважаю мужество, упорство и несокрушимую веру людей, которые жгут, расчищают взрывают тысячелетнюю свалку, вековые залежи тупости, лжи, лицемерия и невежества!

Печерский ушел не дослушав. Еще некоторое время Мерц неподвижно сидел в кресле. Мысли приходили, уходили, менялись с невероятной быстротой и, наконец, осталась одна мысль, самая простая и страшная. «Если я, Николай Мерц, не отдам его в руки суда, значит я не могу итти до конца по тому пути, который выбрал десять лет назад, значит я ненужный и ничтожный человек. Как поступают в этом случае настоящие люди. Как?»

— Ксана, — позвал Мерц, — но никто не ответил. Комната Ксаны и квартира была пуста. Он был один. Мерц встал и слабыми, неверными шагами подошел к столу и открыл верхний ящик. Под пачкой писем, в замшевом сером мешочке, лежал маленький никелированный браунинг. Мерц купил его в Париже по совету Митина. Мерц взял его в правую руку и погасил свет. Зеленый отсвет фонаря падал с улицы на потолок. Было даже приятно чувствовать холодный металл в руке и у виска. «Не то, нет не то…» подумал Мерц. Револьвер выпал из руки и со стуком ударился о стол.

Этот глухой стук совпал со щелканьем замка и шумом открываемой двери. Мерц не услышал ни этого шума, ни шагов в коридоре. Он взял телефонную трубку и сколько мог громко сказал: «Два семьдесят два. Митин? Да… Идите сейчас же сюда». Как раз в эту минуту Ксана повернула выключатель, увидела Мерца и вскрикнула. Она взглянула на стол и увидела револьвер.

— Николай! — с ужасом и стыдом вскрикнула она. — Как можно!.. Как можно! Какое безумие!..

Кто-то позвонил и Мерц медленными, но уверенными шагами пошел открывать.

— Ты знаешь, ты все знаешь? — спросила вслед Ксана. Она вынула из сумочки письмо и разорвала его в клочки.

Вошел Митин и с умышленной резкостью спросил:

— Ну что тут у вас?

Мерц расстегнул ворот сорочки, поискал папиросу и закурил.

— Вот какое дело, товарищ Митин, — постепенно повышая голос и постепенно успокаиваясь сказал Мерц, — вот какое дело. Некий Печерский, которого вы немного знаете, явился сегодня ко мне и предложил…

— Мне надо уйти? — спросила Ксана.

— Как хочешь.

— Я остаюсь, — сказала она и нашла руку Мерца.

— Предложил мне, — совсем спокойно и отчетливо продолжал Мерц, — принять участие в заговоре… — но прежде чем закончить фразу, он аккуратно собрал клочки разорванного Ксаной письма, — аккуратный, внимательный и всегда спокойный, прежний Мерц, — …участие в заговоре на жизнь членов правительства…

Эпилог

Если бы человек со стороны посмотрел на Михаила Николаевича Печерского и Ивана Ивановича Коробова в четвертом часу утра в камере старшего следователя суда, то человек со стороны никак не мог бы понять, кто из двух — следователь Коробов и кто бывший поручик Печерский. Бывший поручик сидел на диване. Перед поручиком стоял стул и на стуле пепельница. Коробов ходил по кабинету и задавал вопросы, поглядывая в дело в плотной серой обложке. Так как сохранилась полная стенограмма допроса, то не будем утруждать себя вольным пересказом, а сразу перейдем к документу.

Следователь. Вы устали? Мне бы хотелось сегодня закончить.

Печерский. Как вам угодно. Вас интересует Мамонов? Так сказать характеристика. По своему он честен, не в меру честолюбив, красно говорит, образован.

Следователь. Он из группы Николая Николаевича?

Печерский. Кажется, да. Но он не совсем монархист. Он что-то вроде кадета. Дума и ответственное министерство, конечно, в пределах…

Следователь. В пределах чего?

Печерский. Право, я в этом плохо разбираюсь.

Следователь. Согласитесь, — это странно. Вы берете на себя опасное и важное поручение и абсолютно не интересуетесь конечной целью. Что будет в том случае, если вы, то есть ваша группа, представим себе на минуту, придете к власти?

Печерский. Я — солдат. Управлять — дело чиновников.

Следователь. Вы полагаете, что управление — дело чиновников? Я вас правильно понял.

Печерский. Ну, чиновников и этих… депутатов… членов думы. Я об этом не думал.

Следователь. Ну хорошо. А Гукасов? Тер-Гукасов?

Печерский. Чорт его знает. Я видел один раз. По моему — болтун. Но у него большие деньги и связи.

Следователь. Он тоже из группы Николая Николаевича?

Печерский. Не думаю. То есть не знаю. Он просто богатый человек.

Следователь. Просто богатый человек. Он субсидировал Мамонова?

Печерский. Ну, да.

Следователь. Следовательно, ваша поездка в Россию устроена на его деньги?

Печерский. Ну какие там деньги. Я получил деньги от Мамонова. Немного денег. Мне еле хватило.

Следователь. На какие же деньги вы рассчитывали в дальнейшем?

Печерский. Я предполагал… На этот вопрос я вам не отвечу.

Следователь. Как вам угодно. Впрочем, к этому мы еще вернемся. У Мамонова есть личные средства?

Печерский. Право, не знаю. Вероятно. Как у всех. Он кажется продал виллу; в Жуан-ле-Пен. То есть вилла была не его, а генеральши Коромысловой. Он получил комиссионные. Впрочем, это мелочь.

Следователь. Почему же мелочь. Все это очень интересно. Вы думаете, что для нас вопрос только в том, чтобы поймать на слове, выудить имя или адресок. Дело не в этом. Нас интересуют, главным образом, корни, фундамент, причины. Нам важны и бытовые мелочи. Например, если бы у Мамонова были большие средства, личные средства — как по-вашему, он занимался бы непосредственной активной политической деятельностью или просто покровительствовал, помогал вам, как Гукасов?

Печерский. Не знаю. Думаю меньше занимался.

Следователь. Видите, вопрос о доходах был не лишним.

Печерский. Мамонов — одно, я — другое.

Следователь. Ваше материальное положение мне известно. Вы были шофером.

Печерский. Да. Но если бы я был миллионером, как Гукасов, я все равно бы пошел…

Следователь. Вы все равно бы приняли участие в борьбе против Советской власти. Так я вас понял?

Печерский. Да.

Следователь. Допустим. И даже теперь, когда вы видите, что обстановка неблагоприятна для террора вы, если бы получили свободу, продолжали борьбу… Вы не ответили на этот вопрос. Хорошо. Вернемся к парижскому периоду. Вы были шофером. Но вы сами признаете, что не стеснялись в средствах и жили довольно широко. Сколько в среднем зарабатывает шофер такси в Париже?

Печерский. У меня были другие доходы.

Следователь. Можно узнать, какие?

Печерский. Вы непременно хотите доказать, что я игрок, что я чуть ли не шулер, что я жил на счет женщин…

Следователь. В одном месте ваших показаний есть такие слова: «С генералом Мамоновым я дважды встречался в клубе «Вашингтон» за карточным столом», в другом месте «Мой отъезд запоздал на неделю, так как я был задержан «полис криминель», — уголовной полицией при облаве в клубе «Вальпорайзо». Префектура собиралась меня выслать из Франции, но через одну знакомую я дал знать генералу Мамонову и был в тот же день освобожден». Можно узнать кто эта знакомая?..

Печерский. Попова, Елена Александровна.

Следователь. В письме, которое вы ей написали но не успели отправить, есть такие слова: «Не сердись за старое, я у тебя всячески в долгу…» «В долгу». Это надо понимать буквально?

Печерский. Там же сказано «всячески». Значит — да.

Следователь. То есть, вы у нее брали деньги?

Печерский. Брал.

Следователь. И не возвращали?

Печерский. У нас были такие отношения.

Следователь. Тогда это еще более странно.

Печерский. Ну, вы хотите доказать, что я шулер, что я — альфонс! Да?

Следователь. Зачем так резко. Но, знаете ли, человек, задержанный в игорном притоне уголовной полицией, человек пользующийся…

Печерский. Я, так сказать, не святой. Об этом нечего разговаривать. Потому я и смотрел на эту поездку, как на выход из затруднительного положения, и, если хотите, как на подвиг… Так я думал тогда.

Следователь. Тогда. А теперь? Теперь вы думаете иначе, так вас следует понимать?

Печерский. Я должен признать, что я ошибался во многом. Например, люди, которых мы считали единомышленниками и помощниками, оказались трусами. Вообще все по-другому. Здесь я всем чужой. Я думал, что здесь смерть и запустение. Признаюсь, этого нет.

Следователь. Значит, смерти и, как вы выражаетесь, запустения нет. Странно, что к этому заключению пришли здесь, в камере следователя. Вы это поняли здесь или там, на свободе?

Печерский. Там.

Следователь. Зачем же вы боролись? Где же смысл?

Печерский. Я исполнял долг не рассуждая. Я русский солдат. Я честно и мужественно исполнял свой долг в Мазурских озерах, куда меня завел дурак Рененкампф и здесь, куда меня послал Мамонов.

Следователь. Вот вы говорите: «честно», «мужественно», «долг». Значит, вы, как вы выражаетесь, русский боролись с русским народом?

Печерский. Я боролся с вами, а не с русским народом.

Следователь. Но вы же сами говорили, что не только народ, но ваши единомышленники вас не поддержали. Так, что ли?

Печерский. Так. Ну хорошо. Я честно боролся с заблуждающимся русским народом.

Следователь. Честно?

Печерский. Честно.

Следователь. По-вашему динамит или пуля из-за угла — честные приемы борьбы?

Печерский. Вас много, я — один.

Следователь. Вы не один.

Печерский. Я же вам сказал, что я не нашел единомышленников.

Следователь. А господин Клемм? Ричард Клемм, Вы знаете, кто ваш союзник?

Печерский. Приблизительно.

Следователь. Значит вы знаете, кто он такой и что он здесь делал. Кстати, вы не пожелали ответить мне на вопрос о деньгах. Хотите я отвечу вместо вас. Вы не особенно заботились о деньгах в Париже, потому что должны были получить их в Москве от резидента иностранной разведки господина «Ричарда Клемм», или как там его называют. Следовательно, вы — «русский» боролись с русским народом под руководством шпиона, на его средства и его же оружием? Где же здесь мужество, долг, честь, подвиг? Вы убиваете безоружного Александрова подло, предательски заманив его в воровской притон. Это тоже мужество, долг, подвиг? И, наконец, вы шантажируете гражданина Мерца и его жену, вымогая у него соучастие в преступлении. Хотите я вам укажу, где настоящее мужество и чувство долга? Гражданин Мерц, вследствие стечения обстоятельств и недоразумения, мог бы считать себя обиженным советской властью. Он пережил потрясение в своей семейной жизни. При этом стечении обстоятельств он мог бы и эту личную обиду отнести за наш счет. Но он мерит свои отношения с нами не на весах мелочной лавки, не мерой мелкого лавочника. У него есть другая высшая мера, с которой он подходит к своим отношениям с рабоче-крестьянской властью. Он отрекается от всего мелкого и личного и помогает нам обезвредить вас. Вот где долг и мужество. Угодно вам подписать свои показания, касающиеся ваших отношений с Ричардом Клемм?

Печерский. Да… Сейчас. Вот еще что… Я просил разрешить мне свидание с моей женой Натальей Николаевной Печерской, урожденной Лугиной.

Следователь. Я помню. От Натальи Николаевны Шварц, урожденной Лугиной, поступило заявление… Можете ознакомиться. Она отказывается притти к вам на свидание… Еще один вопрос. Если бы вы очутились на свободе, вы продолжали бы ваше дело? Можете не отвечать на этот вопрос.

Печерский. Я отвечу. Нет. Вот я сказал и вижу, что зачеркнул жизнь. Мне тридцать три, а я почти не жил. Был студентом университета святого Владимира, носил сюртук на белой подкладке, целовался с девушками в Царском саду. Потом школа прапорщиков, война. Потом — грязь, игра, Париж и притоны. Вот теперь, когда непоправимо и поворота нет, теперь ясно, что жизнь. Есть в чем каяться. Вы, я вижу, не верите? Говорил высокие слова, а сам лез на рожон за Гукасовский керосин, за Мамоновскую усадьбу, и все валилось и все от меня бежало. Зачеркнута жизнь. Есть в чем каяться. Вы, я вижу, не верите.

Следователь. Почему же… Люди очень меняются в заключении.

Печерский. Да, жизнь идет мимо и другие целуются над Днепром, и другие гуляют по университетскому двору. Так… Ну что же дальше?..

Следователь. Дальше — дело суда.

На этом кончается стенограмма допроса.

Был шестой час утра. Без четверти шесть — ясный осенний рассвет. Коробов спрятал в стол бумаги и погасил электричество. На матовом стекле двери, освещенной из коридора, появился отчетливый силуэт-профиль и острие штыка конвоира. Уличный шум рвался в комнату — звонки трамваев, хриплый рев грузовиков и выкрики: газета «Правда»! «Правда», «Известия» за сегодня! «Рабочая Москва»!..

Настал новый день.

Путешествие на Пигаль

I

Витович взял из рук толстой и печальной дамы карабин и выбрал необыкновенную цель. Черный кружок в центре диска соединялся с фотографическим аппаратов и машинкой для вспышек магния. Если пуля попадала в цель — магний вспыхивал лиловым пламенем, и аппарат автоматически фотографировал стрелка. Это стоило франк и двадцать пять сантимов.

Витович промахнулся четыре раза. На пятый раз пуля ударила в центр диска, вспыхнул магний и щелкнул аппарат. Толстая дама сказала «Минуту — мсье» и грустно ушла за перегородку.

— Это называется стрельба по фальшивой цели, — сказал Витович, — смотри, Мишель, — у ружья спилена мушка. Надо целиться на сантиметр ниже цели. Фальшивый прицел.

Мишель стоял позади Витовича, расставив ноги и наклонив голову. Он держал шляпу в руке и его низкий и квадратный лоб блестел, как полированная кость. Он брил волосы над самым лбом, чтобы лоб казался больше. Витович смотрел на Мишеля и думал, как годы и одежда меняют людей. Грузный, седеющий господин в котелке мало напоминал рыжего, багрового от загара механика с грузового парохода «Руан». Их связывало четырехлетнее плаванье, их разделяли десять лет — третья часть прожитой Витовичем жизни. И так как они совершенно потеряли друг друга на десять лет — прошлое для Витовича было близко, как вчера.

Толстая дама принесла влажный снимок. Это был скорей фотографический курьез. Нос и губы Витовича удлинились до неестественных размеров и упирались в короткий, усеченный предмет, который был ружьем. Но глаза, серые, остановившиеся глаза, и нахмуренные брови выглядели очень живо. Дальше, вне фокуса, можно было рассмотреть низкий лоб, широкий нос и толстые, скептические губы Мишеля. Витович рассмеялся и положил мокрый, свернувшийся снимок в карман.

Пьяные американцы расстреливали последние заряды в тирах. Внезапно погасли багровые гроздья фонарей передвижной ярмарки. Одни за другими останавливались лодочки, велосипеды и золотые быки каруселей. Последними остановили движение колеса лотерей, похожие на колеса больших речных пароходов. В черной просмоленной клетке лежал мертвый лев. Он умер, как трагик, от паралича сердца, во время представления. Тяжелые зеленые фургоны передвижной ярмарки образовали неправильную, прерывающуюся линию и походили на вагоны сошедшего с рельс поезда. Витович и Мишель пересекли бульвар Рошешуар и пошли по тротуару вдоль ночных баров, кафе и отелей, начинавших трудовую ночь. Сладкий дым жареных каштанов, морская плесень вскрытых устриц и горький чад бензина насыщали воздух бульвара. Меланхолически перекликались рожки такси, слабо шуршали шины, но шорох тысячи шагов и деревянный стук каблуков совершенно заглушал этот уличный шум.

Мертвенно бледный человек с блестящими, бегающими глазами преградил путь Мишелю и Витовичу и сказал в пространство глухо и задумчиво:

— Шесть Сите-Пигаль — есть черные женщины.

Но больше голосов, звуков и запахов бульвара Витович любил электрические вывески — грубую и веселую игру света в черном небе Парижа. В декабре облака густо и плотно висели над городом, только однажды в ночь, перед самым рассветом, показывая утреннюю звезду в глубоком просвете между туч. Но всю ночь на высоте третьих этажей и крыш светились вырезанные в темноте, плоские, огненные буквы. Витович не задумывался над их смыслом и любил этот искусственный, человеческий свет больше, чем холодное сияние луны и недостижимые, мигающие звезды. Утром шел снег, затем растаял и влажная сырость пропитала суставы и одежду и жилища людей. «В городах будущего люди будут отапливать улицы», сказал Витович Мишелю и посмотрел на смуглую и стройную женщину впереди. Две золотые спирали дрожали у нее в ушах и она дрожала вместе с ними от холода. Она была без шляпы и черные, тяжелые волосы открывали, как занавес, лоб и брови и невероятно большие глаза. «Африканка» подумал Витович и мгновение видел белую, как известь под солнцем, пустыню, перистые пальмы, ступени плоских крыш и теплую зеленую воду гавани. «Мадемуазель», сказал он ей не задумавшись, «вам нужно согреться, мадемуазель». Они пошли рядом. Мишель шел слева от Витовича. Ему было все равно, куда итти. Он никогда не ложился раньше трех часов ночи и спал, как мертвый, пять часов в сутки.

— Куда мы идем? — спросила женщина. Голос ее звучал глухо — она прятала рот в меховой воротник.

— Куда хочешь.

— «Буль Нуар». Там не дорого.

От печей на верандах кафе пахло раскаленным железом и коксом. Открывались и громко хлопали двери, заглушая рычание саксофонов и дробь маленьких барабанов. Человек в зеленом фартуке вытолкнул на улицу высокую, худую женщину. Она упала на тротуар и прохожие захохотали от неожиданности.

Один из домов был покрыт деревянным футляром, а футляр заклеен афишами синема. В этом футляре открылась ниша, похожая на вход в шахту. Черный, чугунный шар висел над входом, Мишель толкнул стеклянную дверь и они остановились на площадке лестницы. Лестница вела в подвал. Душный дым сигарет, пелена паров алкоголя плавал над головами людей, над людьми и столиками. Тысячи надписей и рисунков покрывали стены, расписанные под старый камень, и эти гильотины, кораблики и женские профили на стенах походили на грубую татуировку моряков. В конце подземного зала, там, где когда-то был камин, сидели музыканты и под роялем, положив голову на лапы, спал датский дог. Его серая шерсть блестела, как мрамор. Вежливый, седой старик усадил Витовича и Мишеля и женщину у самой стойки. Над ними, под самым сводом, таинственно звучал голос хозяйки:

— Кальвадос-кальва два.

— Одно диаболо.

— Два виски, два.

— Что ты пьешь? — спросил Мишель и посмотрел на женщину. Гарсон наклонился над ними, опираясь рукой на столик. У гарсона был величественный профиль посланника.

— Все равно, — сказала женщина. — Мне холодно.

— Дайте ей грог, а ты?

Витович сказал. Медленно поворачивая голову, он рассматривал людей за столиками. Восемь лет он не был в Париже, но он сразу понял, что это добросовестный, приличный и почти неизвестный иностранцам дансинг. Он понял, что это дансинг для богатых студентов и приезжающих веселиться провинциалов. Провинциальный профессор с ленточкой почетного легиона, юноша, начинающий ночную жизнь и подражающий в костюме знаменитому танцору из Фоли Бержер, красивый солдат, сын ювелира с улицы Риволи, отбывающий воинскую повинность в специальных войсках. Последней Витович рассмотрел женщину, которая сидела рядом с ним. Она медленно подняла голову.

Это была великолепная и мрачная маска. Тяжелые, тусклые волосы углом открывали лоб и как бы нарисованные густой тушью наклонные брови. Острые загнутые ресницы прятали и открывали непроницаемые черные, отсвечивающие как антрацит, зрачки, выражающие мрачную усталость и скуку. Нижняя часть лица слегка выдвигалась вперед и самое замечательное в этом лице были губы, припухшие, страстные губы над широким раздвоенным подбородком. Зеленые черточки татуировки разделяли подбородок и лоб. Эта великолепная голова была посажена на гибкую, сильную шею и высокие светло-коричневые плечи.

— Животное, — ласково сказал Мишель и погладил ее по сильному, согнутому колену. Он ощутил под тонким шелком горячее тело и скользкую, гладкую, как у змеи, кожу.

— Ты из Алжира?

— Из Орана, — сказала женщина.

— Оран — это в Марокко. Как тебя зовут?

— Ниеса.

— Что ты делаешь в Париже? — спросил Витович.

Мишель засмеялся. Внезапно заиграла музыка. Люди вставали из-за столов и неохотно, как по сигналу, шли танцовать.

Она достала из сумочки фотографию, сделанную, как рекламные открытки. Большой удав лежал, как шарф, у нее на голых плечах и она держала на ладони его плоскую голову.

— Это ваша змея? — спросил Витович.

— Моя, — задумчиво ответила женщина. — Это — удав. Он ест живых кроликов. Один раз в две недели ему дают живого кролика. А потом он спит. Я продала его за девятьсот франков. Не правда ли, недорого?

— Он не знает, — задыхаясь от смеха сказал Мишель. — Он не торгует удавами.

Ниеса положила руку на стол. Она закрыла руку шарфом и под шарфом медленно и плавно зашевелилось как бы живое существо. Туго сжимаясь и разворачиваясь, оно двигалось в сторону Мишеля и Мишель вздрогнул от отвращения.

— Он боится, — сказала Ниеса, — он боится. Она сдернула шарф со стола и засмеялась заглушенным гортанным смехом. — Моряк не должен бояться. — Она перевернула руку Мишеля ладонью кверху.

— Я тоже был моряком, — сказал Витович, рассматривая китайскую джонку, — татуировку на руке Мишеля.

Музыканты перестали играть, так же неожиданно, как начали.

— Что же, ты спала со своей змеей? — спросил, закрыв один глаз, Мишель.

Витович поморщился. Этот грубый и грузный человек слегка раздражал его. Они встретились сегодня на бульваре Монмартр. Может быть не стоило ему доверяться. Десять лет прошло с тех пор, как их койки были рядом на грузовом пароходе «Руан».

— Ты не француз, — сказала Витовичу Ниеса.

— Мой отец — поляк.

Мишель часто и без причины смеялся. Это означало, что женщина ему нравилась.

— Хочешь танцовать? — вдруг спросил он.

— Я хочу с ним.

— Но я не танцую, — смущаясь сказал Витович.

Мулатка с высоко взбитыми волосами проходила мимо их стола. Ниеса кивнула ей и мулатка прошла, закрывая лицо белым мехом. В профиль она была так хороша, что все на нее оглянулись.

— Это Диама, — мечтательно сказала Ниеса, — она очень красивая, но любовник обжог ей лицо кислотой. Ты видишь?

— Я не люблю цветных, — невнятно бормотал Мишель, — от них пахнет.

Черный зрачок женщины блеснул и потух.

— У нас говорят, что пахнет от белых. От белых пахнет мертвецом. Но не от всех — торопливо сказала Ниеса и посмотрела на Витовича.

— Ты позволишь мне танцовать?

Она встала и кивнула юноше в необыкновенно широких, закрывающих обувь, панталонах и коротком пиджаке. Плечи и руки и ноги этой женщины поражали стройностью линий и силой. Она двигалась в толпе танцующих с медленной и хищной легкостью. Когда она танцовала, ее глаза смотрели через головы в пространство мимо людей и стен.

— Животное, — одобрительно бормотал Мишель, — обыкновенная «poule», а держит себя, как королева.

— Где ты видел королеву? — спросил Витович.

— В Гааге, в Голландии и на Суматре. У королевы Суматры на шее висели высушенные пальцы с ногтями. А у королевы из Гааги — жемчуг.

— Это не «poule», — задумчиво сказал Витович. — Ты промахнулся.

— Как ты в тире сегодня?

— В конце концов я понял.

Внезапно потух свет. Прожектор сбоку осветил танцующих и плоские, точно вырезанные из картона силуэты, подергиваясь, проходили мимо Витовича.

— Я рад, что встретил тебя. — сказал Мишель. — Мы дружно жили на «Руане». Затем агент оставил меня в Сэн-Назер. Когда ты ушел с «Руана»?

— Я остался в Бергене.

— Почему в Бергене?

— Берген — нейтральный порт. Слава богу Норвегия не воевала. Мне надоело возить снаряды и ждать, пока нас отправят к рыбам.

— Но ты же был мобилизован?

Витович пожал плечами. Зал осветили и музыка перестала играть. Ниеса вернулась, придвинула свой стул к стулу Витовича и положила руку на его плечо.

— Что же ты делал дальше?

— Жил. Я много ездил по северу с китобоями. Я был в Швеции, в Финляндии и России.

— В России?

— И в России, конечно.

— Это было в те годы?..

— Именно в те годы. — Витович повернулся к женщине. — Хочешь еще грогу?

— Нет, мне тепло. Мне жарко. — Она посмотрела на него и улыбнулась. Это была печальная и злая улыбка. — Ты хочешь, чтобы я пошла с тобой?

— Куда? — спросил Витович. Она погладила его волосы, мягкие, светлые волосы северянина, затем наклонила его голову и приложила густую жесткую черную прядь к волосам Витовича.

— Ты выиграл? — сердито сказал Мишель. — Поздравляю.

И он постучал кольцом о мрамор стола.

Ниеса обнимала Витовича за шею. Ее горячая, широкая ладонь касалась его лба. Никто не глядел на них. За другими столиками тоже обнимались, пили и смеялись.

— Ты хочешь, чтобы я пошла с тобой? — металлическим и немного глухим голосом спросила Ниеса. Она взяла руку Витовича. Белые и коричневые пальцы переплелись.

— Может быть у тебя нет денег?

Витович отнял руку.

— Я пойду танцовать, — сказала она и встала. Красивый солдат пошел ей навстречу.

— Возьми ее, — сказал, как бы про себя Мишель, — должно быть она очень хороша.

Опять потух свет. Сверху с потолка спустили граненый зеркальный шар. Прожектора с двух сторон ударили в шар и отраженные лучи разбрызгались по потолку и по стенам и солнечные зайчики поплыли в воздухе по людям и предметам, как радужные мыльные пузыри.

— Подлая жизнь, — задумчиво сказал Витович. Он искал в этой полутемноте африканку и не находил. — Подлая и продажная жизнь. Я говорю тебе, что это хорошая женщина. Я вижу. Не смейся. Ей двадцать лет, не больше двадцати. Каким ветром занесло ее сюда? Жестокий и злой ветер. Через пять лет она будет старухой. Подлая жизнь…

— Так говорят глупцы и неудачники. Я доволен жизнью.

Мишель улыбался. Его красные пухлые губы двигались в темноте, как набухшие пиявки. Радужные зайчики на стенах и потолке на миг остановились и потухли. Горячая рука легла на плечо Витовича. Он чувствовал ее жар сквозь сукно пиджака.

— Пойдем.

— Надо, чтобы ты пошел с ней, она потеряла время.

Витович посмотрел на Мишеля, потом на женщину.

— Ты потеряла время?

Они встали из-за стола. Ниеса придвинулась к Витовичу.

— Я не возьму денег. Я хочу, чтобы ты пошел со мной. Пусть он уходит. А ты пойдешь со мной.

Они поднялись по лестнице и вышли на улицу. Двое полицейских стояли у выхода, как кариатиды. Витович и Ниеса прошли, задевая твердые края их клеенчатых плащей. Сзади шел Мишель и слушал, как шептались двое впереди.

— Сегодня невозможно.

— Слушай, — говорила она, — я не могу много сказать. но я понимаю много. Я хочу быть с тобой долго, день и ночь, много дней и ночей. Я хожу ночью по городу, потому что не могу быть одна. Мне страшно.

Она наклоняется к нему и прижимает жесткие, черные, как тушь брови к его бровям и губы к его губам. Он чувствует жар, поглощающую упругость ее груди, силу и вместе с тем изнеможение и нежность самой прекрасной женщины, которую он встретил на земле.

II

Несколько узких и грязных улиц у вокзала Сен-Лазар названы в честь европейских столиц и похожи друг на друга, как похожи отели и кафе на этих улицах. Нет никакой разницы между отелем «Шик» и отелем «Луна», и нет разницы между «рю де Виен» и «рю Будапест».

Несколько маленьких, грязных отелей образуют «рю Будапест». По деревянной скрипучей лестнице отеля «Луна» поднимаются на третий этаж. Шесть дверей выходят в темный и узкий, похожий на продолговатый ящик, коридор. Шесть дверей с номером, нарисованным масляной краской на каждой двери. В номере 26 между двумя зеркалами сидит Витович и видит в треснувшем каминном зеркале наклонное отражение стены, окна и кровати. Железные ставни открыты, окно выходит в темный колодезь и упирается в зеленовато-серую облупившуюся стену. Здесь всегда темно и потому Витович не может определить конец ночи и начало нового дня. Зеркало над карнизом камина и зеркало над кроватью повторяют друг друга и повторяют коричнево-смуглые плечи и разбросанные, спутанные черные кольца волос женщины, которая спит на смятой постели. Волосы на подушке лежат тяжело и неподвижно, как клубки смявшейся тонкой металлической проволоки. В раскрытом шкафу, жалко, как смятые тряпки, повисли два платья, серебряные туфли стоят на карнизе камина, поверх пустых флаконов и квадратных коробок пудры. Помада для губ и карандаши для грима разбросаны в беспорядке и от них идет сладкий и густой запах дешевых конфект. Но здесь есть еще один запах, крепкий и острый, — запах, вызывающий представление о крытых тростником базарах, подгоревшем на углях мясе, прелых бананах и пряной и острой зелени юга.

Витович смотрит на часы. Они остановились и показывают четыре часа и двадцать две минуты. С этого времени прошло может быть двадцать минут, а может быть два, три часа. Витович встает и с недоумением и неловкостью смотрит на спящую женщину. Затем он идет к камину и рассматривает себя в зеркале. От бессонной ночи под глазами желто-синие тени и в светло-серых, почти белых, зрачках муть и тусклость усталости. Он морщится, укоризненно качает головой и еще раз осматривает бедную комнату, половину которой занимает гнусная, широкая кровать и обои с дикими, сумасшедшими цветами, эту глупую и гнусную клетку, в которой живет африканка, по имени Ниеса. И взгляд его опять возвращается к треснувшему каминному зеркалу и вдруг он видит в щели между рамой и зеркалом лист желтоватой бумаги в формате письма, лист бумаги, оставленный так, чтобы его видел каждый, вошедший в эту комнату.

Витович наклоняется и читает заголовок, написанный крупными острыми буквами:

«Моему преемнику».

Немного ниже более мелкими буквами написано следующее:

«Дорогой неизвестный, вы пришли в эту бедную комнату и сегодня заменили меня. Вы — белый, из любопытства или из прихоти взяли цветную женщину, и, вероятно, вы не захотите утруждать себя мыслями о ее прошлом и о том, что же привело ее на бульвары. Если я вас угадал — то оставьте это письмо там, где вы его нашли. Если же вы любопытны, если у вас острый глаз и вы умеете выбирать цель, читайте дальше…»

Витович подходит ближе к лампе под розовым бумажным колпаком. Он смотрит на спящую, не видит ее лица и видит только слегка раздвоенный подбородок с бледно-зеленой черточкой татуировки. Он продолжает читать, легко разбирая этот острый и слабый почерк:

«Я был неважным художником, у меня был туберкулез и я долго жил в Африке — в Алжире и Марокко. Я много ездил по северу Африки, рисовал и продавал туристам головы кабилов, арабов и их женщин. Пять лет назад я жил в Оране, в провинции, на границе, между французским и испанским Марокко. В Оране я увидел женщину по имени Ниеса, которую вы узнали сегодня. Я увидел ее за решетчатыми воротами публичного дома. Я увидел ее за решеткой и остановился, потому что она совершенно не похожа на этих несчастных, проданных и запертых в клетки коров. (Вы видите, что я не сентиментален). Ниеса была из сумасшедшего пограничного племени. Ее продали четырнадцати лет. Вернее ее обменяли на магазинную винтовку Снайдерс и пятьсот патронов. Впоследствии эта винтовка и патрон вероятно, обошлись не дешево испанцам. Ниеса была великолепна. Ее предлагали только богатым гостям, кроме того, она танцовала для туристов с живым удавом. За месяц до этой встречи я продал богатому аргентинскому скотоводу тридцать одно полотно, тридцать один этюд голых африканок. Я был почти богат и я выкупил эту женщину и ее удава из дома, о котором говорил. Пять лет она, была со мной, она была моей подругой, моей женой, если вам угодно. И она будет ею до моего последнего дня. Воздух и солнце Африки удлинили мою жизнь на несколько лет. Когда же воздух и тепло оказались бессильными, я и Ниеса сели на пароход и поплыли в Марсель. Я хотел умереть в Париже, под парижским небом, под небом Монпарнаса, хотя бы за столиком кафе «Дом». Но, по-видимому, я умру на этой широкой и мерзкой постели, жесткость которой вы испытали сегодня сами. Мой дорогой незнакомец, если вы стоите больше, чем обыкновенный бульварный волокита, если вы видите дальше и глубже, чем эти ночные филины в моноклях, и фазаны в смокингах, будьте великодушны к подруге умершего художника, женщине по имени Ниеса. Будьте великодушны к женщине, которая умеет думать о жизни и людях, любить и быть верной и которой не осталось в жизни ничего, кроме тротуаров рю Пигаль и бульвара Роше-Шуар».

Витович дочитал письмо и поднял голову и увидел отраженные в зеркале широко раскрытые глаза, неподвижные, черные, как антрацит зрачки и ресницы, загнутые кверху, как хлыст.

— Ты уходишь?

— Я приду.

— Ты придешь ночью в Буль Нуар — ты придешь? — спрашивает задыхающимся шепотом Ниеса. — Дай мне память о себе. Память. — Ее пальцы цепляются за пуговицы пиджака и путаются в галстухе. Витович опускает руку в карман. Он находит высохший, свернувшийся в трубку, фотографический снимок, фотографию, снятую на бульваре. Ниеса берет снимок и, не глядя, прячет его в сумочку, прячет рядом с седой прядью волос, перевязанной черным траурным крепом.

— Ночью, в «Буль-Нуар».

III

Через два часа — светает. Облака раздвигаются и открывают бледную, слабо мигающую утреннюю звезду. Две багровые полосы, одна над другой, вспыхивают на востоке. Разорванные клочья пара плывут над виадуками, над светящимся чертежом рельс, над железным плетеньем семафоров и стрелок вокзала Сен-Лазар. Первые утренние поезда уходят из Парижа на запад к океану и на юг к морю. В тоннеле метрополитэна с жужжащим сквозным гулом пробегает шестичасовой поезд. День начинается и проходит по разному для Витовича, Мишеля и женщины из Орана по имени Ниеса. Когда же приходит вечер и ночь, — пьяницы опять расстреливают последние заряды в тирах, одни за другими останавливаются лодочки и золотые быки каруселей и на бульваре Рошешуар опять пахнет жареными каштанами и горьким дымом бензина.

Ниеса спускается по лестнице в дансинг «Буль Нуар» и смотрит вниз сквозь алкогольный пар, и пахнущий косметикой дым сигарет.

— Ниеса, — говорит ей гарсон с лицом посланника, — это направо в углу.

Красивый солдат и студент, одетый, как танцор из Фоли-Бержер, поднимаются с мест, но она проходит, раздвигая танцующие пары и отстраняя руки, протягивающие ей бокалы. Она проходит в угол залы. На столе рядом с рюмкой тускло-зеленого ликера лежит котелок и трость. Мишель показывает ей на стул рядом с собой. Третьего стула нет и высокого человека с мягкими светлыми волосами тоже нет.

— Он не пришел? — спрашивает Ниеса.

— Гарсон, — говорит Мишель, — еще одну Тарагонь…

— Он не пришел? — повторяет Ниеса.

Улыбка раздирает губы Мишеля и маленькие глазки пропадают в глазных щелках.

— Он не мог притти. Но он ждет тебя.

— Где?

— У меня.

— Тогда — идем.

— Если хочешь…

Он стучит тростью о мрамор.

Площадь Пигаль сияет, как цирковой манеж, кафе и синема площади светятся, как ложи. Дальше они едут по тихим улицам. Такси обгоняют их и пропадают, скрестив свои двойные, золотые огни с их огнями. Зелено-золотым многоточием уходят на закруглении фонари. Отражения огней в мокром асфальте похожи на плоские, изогнутые ножи янычаров. В темноте Мишель находит твердое и круглое колено, почти горячий от тепла ее тела скользкий шелк платья. Розовый свет ночного кафе вдруг падает в темную коробку такси и Мишель видит черные круги бровей и ресниц, но глаза закрыты. Руки ее лежат вдоль туловища и она сползает по коже сидения и напоминает Мишелю какое-то отвратительное и вместе с тем привлекательное живое существо. Они находятся на авеню Фридланд. Мраморный Бальзак в длинной, ночной рубахе, как театральный призрак промелькнул в окне, и такси остановился. Мишель открывает своим ключом желтую, отполированную дверь, еще одну дверь и пропадает в темноте. Затем щелкает выключатель. Это маленькая квартира холостяка. Мебель, зеркала и люстра, и кровать под балдахином, все, как в других, таких же квартирах, в которых не живут. Все здесь, как пятьдесят и семьдесят лет назад, когда сюда приходили дамы в кринолинах и мужчины в сюртуках синего и зеленого сукна. На маленьком столике у камина бутылка тускло-зеленого ликера, виноград, бананы и две рюмки.

— Однако, здесь не тепло, — говорит Мишель, — но мы зажжем газовую печь.

Он поворачивает рукоятку, подносит спичку, и синие у основания и белые вверху огоньки, струятся и мигают в решетке камина. Затем Мишель уходит в туалетную комнату, слышно, как шумит вода, шипит пульверизатор, Мишель возвращается в черной с зелеными разводами пижаме, от него пахнет горькими и острыми духами. Ниеса сидит на ковре. Она сняла туфли и чулки и ее коричнево смуглые ноги упираются в цветы и листья ковра, так как если бы это был горячий песок пустыни или твердая, обожженная глина — земля Африки. Ниеса распускает волосы, наматывает тяжелые пряди на руку и оттягивает их назад. Мишель смотрит на эту, вдруг ставшую плоской голову, и на стянутое черным шелком сильное, подтягивающееся к огню тело и опять не понимает, почему эта женщина одновременно желанна и отвратительна. Она подползает к теплу и плоская голова вдруг напоминает ему удава.

— Я не люблю цветных, — говорит Мишель и наливает две рюмки, — но ты другое дело. Ты — другое дело.

— Когда он придет? — спрашивает Ниеса.

— Через пять лет, не раньше, — отвечает Мишель. Он медленно переливает зеленую жидкость из рюмки в рот и смеется. Губы его раздирает смех. Ниеса наклоняет голову, обхватывает руками колени и черные зрачки, не мигая, глядят в подернутые стеклом и влагой глазки Мишеля.

— Ты меня обманул. Он сказал, что придет.

Она качает голову из стороны в сторону, узел волос распадается и черные пряди падают на грудь и плечи.

— Я знаю людей, — говорит она звенящим, металлическим голосом, — я знаю людей, как знает собака или лошадь. Он хороший человек. Человек, который привез меня сюда тоже хороший, но он много кашлял, потерял кровь и умер.

Мишель бросает две диванные подушки на пол. Он берет с собой бутылку и две рюмки, долго выбирает место и садится на ковер рядом с женщиной. Он наливает рюмку себе и женщине, следит за тем, как она пьет маленькими глотками и вдруг ударом локтя выбивает у нее из рук рюмку, хватает ее за волосы и притягивает к себе. В эту же секунду он падает на подушки, опрокинутый сильным ударом в живот.

— Животное, — задыхаясь шепчет Мишель, — ты сумасшедшая!

Она лежит на ковре, опираясь на руки и втянув голову в плечи.

— Животное, — говорит Мишель упавшим голосом, — проклятый удав… Я думал, что ты обыкновенная «poule», ты сумасшедшая. Стоило бы тебя за такие штуки выгнать назад, в колонии. Ты еще смеешься? — он морщится и растирает живот, — ты смеешься? Посмотрим, как ты будешь смеяться, когда тебя поведут в полицию. И я поговорю с тобой не как Мишель, а как господин старший инспектор Мишель Пти. Глупая тварь.

Он все еще тяжело дышит и гладит живот. Затем медленно поднимается с пола и идет согнувшись к дивану.

— Можешь убираться. У меня нет охоты возиться с тобой.

— Я буду ждать его, — говорит Ниеса, придвигается к огню и смотрит в белые и синие огненные ручейки.

— Дура. Жди, если хочешь. Тебе придется долго ждать. Не менее пяти лет во всяком случае.

— Почему ты сказал пять лет? Скажи, где он.

Она подползает к дивану и ловит его руку, пухлую руку с бриллиантом и сапфиром на безымянном пальце.

— Животное, — успокаиваясь говорит Мишель, — если хочешь знать, он — в тюрьме.

Он видит черные остановившиеся, непроницаемые как антрацит, зрачки и пробует улыбнуться:

— Пять лет он получил за дезертирство. Затем он приехал из России — это тоже чего-нибудь да стоит. Ты этого не понимаешь, глупый зверь.

— Пять лет, пять лет, — повторяет Ниеса, — я не могу ждать пять лет. Мне девятнадцать лет. Через пять лет я уже не буду здесь…

— Ты будешь в Бресте или в Шербурге. Или в Марселе, в Старом порту, в доме за пять франков.

Короткие пальцы Мишеля цепляются за ее платье. В узких щелках слабым, зеленоватым отблеском вспыхивают глазки, но сразу потухают.

— Надо ждать утра… Как жарко. — Мишель протягивает руку, ощупью находит рукоятку газовой печи. Белые и синие ручейки огня гаснут, как срезанные бритвой. Ниеса лежит на полу и глядит вверх в стеклянную бахрому люстры.

— Кто же это сделал, — говорит она задумчиво и протяжно, — кто?

Мишель лежит на спине и тоже глядит в потолок. От тепла и густого и крепкого ликера его разбирает сон. Зачем он привез эту женщину?

— Кто же это сделал?

— Кто-нибудь да сделал. Он дезертир.

— Это сделал ты, — покачиваясь говорит Ниеса. — Ты сам сказал, что служишь в полиции. Это сделал ты.

— Он сам виноват, — невнятно бормочет Мишель. — Со мной промахнулся, уверяю тебя. Я понимаю, что такое долг! Наши койки были рядом на «Руане». Но долг прежде всего. Я не тот, за кого он меня принял. Тоже ложный прицел. Он промахнулся.

Колокольчик каминных часов ударил три раза. Мишель лежал с закрытыми глазами. Ниеса смотрела в его красное влажное лицо. Он засыпал, сложив руки на животе. Он засыпал своим привычным мертвым сном. Ниеса встала. Она нашла свои чулки и туфли. Она надела их медленно, не торопясь, сильно натягивая чулки. Затем положила руки на бедра и подошла к Мишелю. Он спал, всхрапывая и брезгливо оттопыривая губы. Несколько мгновений она смотрела на него, медленно покачиваясь из стороны в сторону. И в эту минуту она походила на удава, удава, свернувшегося кольцом и медленно раскачивающего тяжелую, плоскую голову. Затем Ниеса прошлась по комнате. Слабо тикали часы. В туалетной комнате тоненькой струйкой бежала вода. Она подняла с ковра свое пальто и подошла к окну. Железные ставни с прорезами были плотно закрыты. Она задернула драпировки. От остывающей газовой печи в нише камина шла последняя теплота. Ниеса подошла к печи и протянула руки, согревая пальцы этим последним теплом. Затем она нашла рукоятку печи и сильно повернула ее. Кислый, тяжелый, металлический запах газа ударил ей в ноздри, она отшатнулась, закрыла лицо и бросилась к дверям. В передней Ниеса тихо и плотно закрыла дверь, задернула драпировку и нашла задвижку выходной двери.

По улице она шла не торопясь, остановилась у газового фонаря и вынула из сумочки свернувшуюся в трубку фотографию. Это был скорей фотографический курьез. Нос и брови Витовича удлинились до неестественных размеров, но брови и освещенные вспышкой магния глаза смотрели, как живые. Дальше, вне фокуса, можно было рассмотреть квадратный лоб и толстые губы Мишеля.

В маленькой квартире холостяка спал Мишель и этот сон скоро будет сном мертвого. Волна газа, тяжелый металлический запах, шел из печи. Серая мышь выбежала из-под складок портьеры, слабо заметалась и затихла, как серый комочек, на цветах и листьях ковра. Мишель застонал, но не шевелился. Ему снился удав, тяжелые сжимающиеся кольца и плоская голова удава.

Еще не светало, но осенние густые облака раздвинулись и утренняя звезда слабо блеснула в синем просвете над черно-серым массивом Триумфальной арки.

Елисейские поля

I

Артур Ричель приехал в Париж в среду, в шесть часов вечера, и остановился в отеле «Клэридж». Уже неделю в отеле жили Фолл и Блэкбёрд. Фолл дал короткое интервью журналистам. Было опубликовано, что Артур Ричель собирается строить заводы в одном государстве Средней Европы, что в Париже состоится ряд деловых свиданий, что Ричель совершит прогулку в автомобиле по югу Франции. Газеты воспользовались этим интервью, чтобы сообщить новые данные биографии Артура Ричеля, сумму подоходного налога, уплаченного им в прошлом году, и чистый доход Артура Ричеля в год, месяц и секунду.

Блэкбёрд имел совещание с шефом отеля «Клэридж», выбрал апартамент в бельэтаже для самого Артура Ричеля и шестнадцать комнат в третьем этаже для сопровождающих Ричеля. Далее он сообщил в гараж, что вместе с мистером Ричелем на пароходе следуют два автомобиля со штатом шоферов и механиков. И таким образом, в среду, в шесть часов вечера, собственная машина и шофер доставили Артура Ричеля с вокзала Сен-Лазар в отель «Клэридж». Мальчики в красных куртках, расшитых позументами и пуговицами, выстроились в вестибюле отеля. И шеф встретил Артура Ричеля у входных дверей. Несколько элегантных дам прогуливали своих собачек на тротуаре у входа в отель именно в тот момент, когда приехал Ричель. Но Ричелю было шестьдесят шесть лет, он не обратил никакого внимания на дам с собачками и, спрятав нос в шарф, сказал мистеру Фолл:

— Я схватил насморк в океане.

Он не сказал ни слова больше, и двадцать репортеров в негодовании покинули отель. Фолл предложил им притти в субботу, между тем, в пятницу утром Артур Ричель должен был выехать в Ниццу.

В среду утром торговое представительство Советского Союза переслало Ивану Андреевичу Донцову письмо. На четырехугольном продолговатом картоне в левом углу было напечатано «Артур Ричель». Внизу круглыми разборчивыми буквами было написано по-английски:

«Дорогой сэр!

Окажите честь позавтракать со мной в четверг в отеле «Клэридж». А. Р.»

В четверг, в половине первого, Иван Андреевич Донцов и Миша Тэрьян находились еще в Луврском музее. Они стояли у картины Делакруа «Резня в Хиосе», и Миша рассказывал о бакинской резне в восемнадцатом году.

— Иван Андреевич, — вдруг вспомнил Миша Тэрьян, — половина первого. Пора.

Однако Донцов хотел показать Мише портрет республиканского генерала и посла конвента в Мадриде, написанный художником Гойя в 1796 году.

— Военком! — восклицал Донцов. — Прямо военком!

Они вышли из Лувра в час без четверти. Обоим хотелось пройти пешком под Триумфальной аркой Карусели и дальше Тюльерийским садом до Елисейских полей. День был душный и теплый, в такой осенний день Париж запоминается навсегда. Но был поздний час, они сели в такси, и Миша Тэрьян смотрел по сторонам широко раскрытыми, блестящими глазами и запомнил черный от времени фасад Лувра, зеленый газон и розовый, как бы живой, мрамор арки короля Людовика. Донцов хвалил камень, из которого строился Париж. «Вот камень, с годами все крепче и чернее. Крупный камень, потому и дома скоро строятся. Затем обрати внимание — леса легкие, тонкие, как спички. Все дело в подъемнике».

Железный подъемник медленно ворочался на крыше строящегося дома, подтягивал и двигал в воздухе обтесанные белые, как пиленый сахар, каменные глыбы. Донцов и Тэрьян следили за подъемником, но такси повернул на набережную, и они поехали вдоль тихого течения глубокой и медленной реки. Чистенький, новый буксир тащил широкую, белую баржу. На корме баржи — домик, каюта, похожая на деревенский домик. Человек в длинной, до колен, блузе поливал цветы, и тут же дети играли с собакой. Тучи автомобилей двигались по обоим берегам реки, и оттого еще удивительнее казались деревенский французский домик и деревенская идиллическая жизнь на барже. Колонна машин повернула на площадь Согласия, и здесь машины разбежались, рассеялись в разные стороны, огибая обелиск и фонтаны. Но автомобиль, в котором ехали Донцов и Тэрьян, втиснулся в новую колонну машин и покатился по Елисейским полям. Широкая асфальтовая полоса улицы походила на застывший морской канал. Зелеными берегами подступали скверы к самому асфальту, и тротуары походили на набережную. Этот асфальтовый канал точно прогибался под тяжестью тысяч машин, и только в самом конце дуга улицы выпрямлялась и поднималась вверх. Здесь Елисейские поля завершала серая кубическая арка с голубым и чистым просветом внутри, как будто тут кончался город и дальше была голубая даль, а не другие улицы и другие дома. У Ронд Пуэн задержал конный полицейский. Пешеходы, перепрыгивая с островка на островок, медленно переходили широкую, обмелевшую реку улицы. Миша Тэрьян держал перед глазами часы и тихо ругался. Стрелки пододвинулись к часу. За Ронд Пуэн улица менялась. Зеркальные витрины автомобильных магазинов отражали и повторяли солнце. Саженные буквы реклам отвоевывали каждый свободный метр фасадов и футляры строящихся домов. Люди совершенно бесцельно бродили по тротуарам и с рассеянным видом сидели на верандах кафе.

— Здесь, — сказал Донцов и постучал в стекло шоферу.

— Ну, ни пуху, ни пера.

Донцов рассмеялся. Автомобиль остановился у подъезда отеля «Клэридж».

II

У Ивана Андреевича было необыкновенное представление о роскоши. Однажды в жизни он был в Зимнем дворце, но это было на следующий день после выстрелов «Авроры» и ночного боя на Дворцовой площади. Затем в двадцатом году штаб его дивизии занимал дворец князя Сагнушко на Волыни. И в Зимнем дворце и во дворце Сангушко наследили тяжелые солдатские сапоги. На малахитовых столах лежали расстрелянные гильзы, караваи черного хлеба, а поверх них — солдатский жестяные манерки. Все же Иван Андреевич понял, что простор и глубокая перспектива пустынных двухсветных зал, бронза канделябров, хрусталь люстр и мрамор колонн — это и есть роскошь. Вестибюль отеля «Клэридж» почти не изменил представления Ивана Донцова: величественная колоннада вестибюля, бар, напоминающий тронный зал, жемчужины светящихся в расписном потолке люстр, зеркальный блеск полированных стен — это и была роскошь. Стены отражали Ивана Донцова и сопровождающего его, грузного, рыжего с сединой, мистера Фолл. Элегантные, похожие на актеров из великосветской фильмы, парочки совершенно неслышно шли им навстречу по голубому и мягкому ковру. Человек в темно-зеленом фраке с золотым аксельбантом, переставляя ноги, как автомат, бежал впереди, и, пока они шли, Донцов соображал, что величие и импозантность этого здания происходят главным образом от удивительной чистоты, от натертых до сияния зеркал, стен, хрусталя, бронзы и стекла. Уют, симметрично-спокойные линии, перспектива коридоров напоминали ему первый класс трансатлантического парохода. Первый класс он видел однажды в открытый иллюминатор, в доках Гамбурга, когда чинили обшивку парохода «Кайзер Вильгельм». Коридор упирался в тяжелую, белую с золотым ободком дверь, человек в зеленом фраке распахнул обе половинки двери и отодвинулся в сторону. Фолл пропустил Донцова, и Иван Андреевич увидел зал, в котором при случае можно было разместить батальон пехоты. Противоположные двери распахнулись, два человека: один высокий, худой с зачесанными назад седыми волосами, другой — худой плоский человек с выбритой верхней губой и русой квадратной бородкой вышли на встречу Донцову.

Донцов узнал Артура Ричеля по портретам, по бледным оттискам стертых клише вечерних газет. Сначала он показался Донцову моложе, чем на фотографиях; только нижняя часть лица, мягкий и круглый подбородок и сухая старческая шея выдавали годы Ричеля. Человек с русой бородкой согнулся и протянул обе руки Ричелю, тот взял его обе руки одной левой, а правую протянул Донцову, и Донцов пожал холодную, сухую, с деформированными суставами, руку старика. Мистер Фолл невозмутимо и почти незаметно переменил диверсию и оказался впереди человека с русой бородкой, оба пошли к выходу, между тем Ричель, не выпуская руки Донцова, повел его в боковую дверь. Другая комната была маленькой гостиной, но здесь почему-то стояли стоймя высокие чемоданы и на сдвинутых столах лежали пестрые, разрисованные картоны. Похожий на Фолла, но совершенно лысый человек рассматривал на свет рисунки. Ричель взял этого человека за борт пиджака:

— Вилэм, переведите мистеру Донцов…

— Я говорю по-английски, — сказал Иван Андреевич.

— Хорошо, очень хорошо… — И Ричель улыбнулся усталой и неожиданно приятной улыбкой. Он стоял против света, и Донцов мог рассмотреть седые, редкие, зачесанные назад волосы, прозрачные, почти белые, глаза с неуловимой, вспыхивающей и погасающей точкой в середине зрачка и мягкий, круглый, старушечий подбородок. Концы черного галстука высовывались из-под острых, торчащих углов старомодного отложного воротника. Мешковатый, двубортный пиджак висел, как на вешалке, и в костюме была небрежность, неаккуратность, причуда, ставшая привычкой.

— Не обращайте внимания на эти рисунки, — продолжал Артур Ричель, похлопывая Донцова по руке выше локтя. — У вас хорошие мускулы; только что у меня был Майльс, большой художник, великий мастер. В Европе и у нас он стоит очень дорого, вы видели его работы, не правда ли? — Они шли об руку, и Донцова удивлял звонкий, почти молодой голос старика.

Что это — юношеский жар, молодой задор, чудом сохранившийся у шестидесятилетнего старика, или искусственное, временное возбуждение?

Они вошли в столовую. Окна, вернее все стены, были совершенно закрыты тяжелыми, непроницаемыми для света драпировками, и одна люстра из черного металла бросала правильный световой круг на скатерть, серебро, хрусталь и цветы. Стол был круглый и очень большой, но были накрыты только три прибора.

— Сядьте рядом со мной, мы обойдемся без переводчика.

Только сейчас Донцов увидел, что в тени, за световым кругом, вдоль дубовой панели, стояли люди. Металлические пуговицы их фраков неподвижно блестели в темноте. Донцов молчал и следил за тем, как Ричель подносил к губам бокал с минеральной водой и как цепко охватывали стекло желтые, бескровные пальцы.

— Я люблю здоровых людей, здоровые люди хорошо работают. Кушайте, мистер Донцов. Не обращайте на меня внимания. У меня особый режим. Шестьдесят шесть лет, вы меня понимаете, мистер Донцов?..

— Я перебью вас, — сказал Иван Андреевич, смущаясь от того, что давно не говорил по-английски, — вы говорили о Майльсе, разве вы собираете картины?

— Нет, я не коллекционер. Но вы, конечно, слышали, что я купил марку «Франклин». Правду сказать, я профан в автомобильном деле, но мне кажется, это к лучшему. Я свежий человек. У меня нет предвзятости и устарелых навыков. К будущему году я совершенно реорганизую заводы. А в двадцать девятом году «Франклин» будет стоить дороже Пакарда и Ройса. Майльс предлагал мне свой проект раскраски кузова и колес. И, знаете ли, я убедился в том, что он мне не нужен. Художники мне не нужны, я буду учиться у природы.

Ричель остановился и, подготовив эффект, продолжал:

— Я остановился на попугае.

Донцов перестал есть. Его раздражали почти невидимые. быстрые и ловкие руки лакеев, неслышно наливающие вино в бокалы и неслышно меняющие приборы. Немые, как бы несуществующие свидетели этой встречи раздражали его.

— Я остановился на попугаях, — с увлечением маниака продолжал Ричель, — именно на бразильских попугаях и некоторых видах ящериц. Вы имеете некоторое представление о расцветке попугаев и ящериц? Или расцветке колибри? Именно такие тона надо сочетать в окраске кузова и колес. В Лондоне, на нашем стенде, мы выставили нашу модель 1928 года…

Лакеи привозили и увозили серебряные блюда. Маленькие столики откатывались в сторону, и на их место из темноты выдвигались другие. Перед Ричелем стыла на тарелке жидкая, серая кашица. Он опустил глаза в тарелку и скептически рассматривал ее, прищурив глаза.

Этому человеку принадлежала половина мировой выплавки железа и стали.

— Слушайте, мистер Ричель, — громко выговорил Донцов, — давайте поговорим о деле. Вы знакомы с единственным вопросом, который меня интересует.

— Очень немного, очень немного, — сказал Ричель, отодвигая тарелку с серой кашицей, — то есть я знаю то, что читал в «Hutte» и в наших справочниках. К моему стыду Россия меня мало интересовала, однако, я могу вам перечислить ваши заводы на Урале и Кривом Роге, процент серы, содержащийся в коксе Донецкого и Кузнецкого бассейнов, анализы чугуна Брянского и других заводов.

Цифры и названия он произносил быстро, не задумываясь, упершись глазами в скатерть, точно читая с невидимых диаграмм и таблиц.

Донцов встал. Он не мог говорить сидя. Его смущала скатерть, хрусталь и цветы. Он сделал несколько больших шагов и сразу почувствовал себя тверже и, не глядя на Ричеля, заговорил в пространство — во враждебную, настороженную темноту.

— С вашей точки зрения вы правы, мистер Ричель, правы, когда говорите о количестве выплавленного нами чугуна и ничтожной доле его, приходящейся на душу населения нашего Союза. Я знаю ваши цифры и с завистью думаю о них Я знаю анализ Коннесвильского кокса и ваши Питсбургские копи, но вы забываете о наших резервах. Наши копи идут по поверхности земли, мы еще не проникли в недра, мы не израсходовали тысячной доли наших богатств Вы, один из первых дельцов Америки, имеете представление о русских и России по книгам ваших соотечественников, по запискам ваших секретарей. Другие ее знают по пьесам Толстого, по книгам Достоевского, по музыке и танцам и театру, которые идут из России. Но прежней России нет. Прежних русских нет. Мы вытащили новых людей из гущи, из ста тридцати миллионов. Нет кающихся дворян, нет камаринских мужиков и темных мастеровых. Впрочем, вы этого не поймете. Ваши секретари дали вам как будто точные сведения, и вы уверены в нашей слабости. Однако же вы знаете, сколько мы восстановили доменных печей, вы знаете, как растет выплавка чугуна. Все это вы можете увидеть своими глазами через неделю на Урале и в Кривом Роге.

Ричель поднял руку и почти беззвучно сказал:

— Кокс.

— Да, вы правы. Уголь. Уголь и железо. Одно цепляется за другое. Кокс.

— Вы восстанавливаете доменные печи, вы тратите кокс на полуфабрикаты и у вас нехватает его на выработку фабрикатов. Надо реорганизовать, надо совершенно переоборудовать ваши заводы…

— Верно. Поэтому я и говорю сейчас с вами. Не ради же остендских устриц, чорт их возьми, я здесь!

Донцов расстегнул пиджак и вытер выступивший на лбу пот.

— Вы можете нам помочь. С вами мы сделаем три шага вперед, без вас — один. Но мы не погибнем. Я знаю вашу биографию, Ричель, я знаю, с чего вы начали сорок лет назад. И мне кажется, что вы сохранили здравый смысл, несмотря на пять долларов чистого барыша в секунду. Я уверен, что вас интересует это дело, несмотря на ваш безразличный вид.

— Оно меня интересует.

— Конечно, я уверен, что вы много думаете о том, куда поместить несколько сот свободных миллионов. Поэтому вы схватились за «Франклин» и думаете о раскраске кузова, о люкс-автомобилях для кокоток и богатых дураков. Вы взяли все у настоящего и у прошлого, но будущего у вас нет. Вот новое дело. Дело будущего. Дайте нам машины, и мы будем работать не хуже Питсбурга. Я говорю с вами так, потому что вы не банковская акула с Уолл-Стрит, а настоящий промышленник. Вы захватили железо и уголь обеих Америк, при чем же тут попугаи и ящерицы, чорт их возьми?

Они были совершенно одни. Лакеи незаметно ушли в ту самую минуту, когда Донцов встал из-за стола. Ричель сидел неподвижно, еле заметным движением пальцев подтягивая к себе скатерть. Донцов смотрел в темноту, в тяжелые, непроницаемые драпировки, и в этой темноте, за плечами старика он как бы видел огромные пространства изрытой шахтами земли, горы каменного угля, гигантские подъемные краны, спокойное, слегка загибающееся коптящее пламя плавильных печей, подвесные, двигающиеся в воздухе вагонетки и заводы, дивизии заводов, армии заводов, теснящие железнодорожное полотно. Вчера ночью, именно такой он видел Бельгию в окне экспресса, пятнадцать лет назад он видел Питсбург — Пиренеи руды, Альпы, Гималаи чугуна, железа и стали. И все это было в руках усталого, скучающего старика.

— В сущности мы враги, — наконец выговорил Ричель. — Я люблю примеры из библии. Голиаф и Давид. И вот Давид приходит к Голиафу и говорит: «Сделай мне пращу, и я когда-нибудь убью тебя из этой пращи». Вы меня понимаете?

— Какое мне дело до библии? Какое вам дело до библии? Когда вы разорили тысячи людей, когда вы организовали Всеобщую Металлургическую Компанию, вы не искали примеров в библии. Мне кажется, что я вас понял. У вас просто нехватает смелости. Это старость.

Ричель слабо улыбнулся.

— Вы боитесь. Двадцать лет назад у вас хватило бы смелости работать с нами. В сущности, мы должны бояться вас, Голиафа, а мы зовем вас работать. Я понимаю. Гораздо больше нас вы боитесь финансистов с Уолл-Стрит, банковских акул, которых вы презираете, затем вы боитесь Пятой авеню и прессы наших кредиторов. И, знаете ли, Ричель, это — старость. Не гипнотизируйте себя «Франклином» и попугаями. Это — старость.

Донцов посмотрел на часы.

— Вы уходите? — спросил Ричель и встал. — Но, я думаю, мы еще встретимся. Я люблю живых и здоровых людей.

Донцов спустился в вестибюль. Красивые женщины в пышных мехах заглядывали ему в глаза — может быть, потому, что его провожал секретарь самого Ричеля, а может быть, и потому, что Донцов был стройным и складным малым. Он шел и думал о Ричеле, о старом Ричеле с ревматизмом и язвой желудка, и смотрел на открытые плечи и ноги женщин с любопытством и легким озорством.

Ричель сидел в одной из одиннадцати комнат апартамента и растирал ладонью мертвеющий мизинец. Он не болтун, русский молодой человек, но он сказал именно то, о чем иногда думал Ричель.

— Помните, Фолл, — вдруг сказал он, — помните, сорок лет назад, когда мы были молоды, в Портланде, в лесу, мы говорили о смерти. И вы сказали: «Люди придумают что-нибудь к тому времени, когда нам придется умирать». Вот прошло сорок лет, и ученые люди ничего не придумали. Мы даем им деньги, много денег, и все-таки они ничего не выдумали.

— Ничего.

— Старое уходит, — думал вслух Ричель, — в сорок, пятьдесят лет человека режет бритва. Это — зрелость. Затем лезвие не годится, и это — старость. Надо бросить лезвие.

Между тем, Иван Андреевич Донцов вышел из подъезда отеля «Клэридж». Шофер такси перегнулся и открыл дверцу машины, но Донцов покачал головой и пошел направо по Елисейским полям. Он почувствовал волчий голод, удивился и вспомнил, что ничего не ел, и рассмеялся.

Около Инвалидов есть ресторанчик для шоферов. Там в любое время можно получить телячье филе и сухое, легкое Анжуйское вино. Донцов повернул влево и, прыгая через две ступеньки, сбежал вниз, в душную и сухую ночь метрополитэна.

Лед и пламень

Осенью 1926 года Иван Иванович Зайцев выехал на пароходе «Пестель» из Новороссийска в Крым, в Севастополь. Пять недель Иван Иванович жил у начальника Энской дивизии, Яна Карловича Шерна. Эти пять недель они провели вместе, частью в лагерях, частью на конском заводе в Северном Кавказе. Горы и воздух, люди и лошади понравились Зайцеву. Он мог бы прожить у Шерна до осени. У них были грубовато-приятельские, давние отношения, отношения бывшего командарма и его начальника штаба девятнадцатого и двадцатого годов. Когда Зайцев сказал, что уезжает в Новороссийск, а оттуда с первым пароходом в Севастополь, Шерн пожал плечами и протяжно свистнул: «Не видали тебя в Крыму?» Зайцев показал ему телеграмму. В телеграмме было сказано, что их старый товарищ, по фронту, бывший член революционного военного совета армии, Яков Егорович Петров, находится в последней стадии туберкулеза и, по-видимому, умирает. Телеграмма была подписана неизвестной Шерну и Зайцеву фамилией, Анна Морозова. Вечером Зайцев выехал в Новороссийск. Шери проводил его на вокзал. Весь день они промолчали, потому, что сыграли шесть партий в шахматы. По дороге на вокзал Шерн рассказал Зайцеву смешную историю о четвертой женитьбе знакомого командира полка Ткаченко и, неожиданно вздохнув, сказал: «Застанешь в живых — поклонись. Слышишь, поклонись старику». Шерн уехал задолго до отхода поезда и Зайцев понял, что бывший командарм не в духе и взволнован. Не останавливаясь в Новороссийске, Зайцев проехал прямо в порт, на пароход. Пароход отошел в час ночи и всю ночь Зайцев просидел на палубе. Не было свободных коек, затем Зайцев хорошо спал в вагоне и ему не хотелось спать. Он лежал на скамье верхней палубы, слушал удары винта и плеск воды за кормой. Внизу бренчали на мандолине и пели «Вниз по матушке по Волге», но на море была значительная и строгая тишина и голоса и звон струн рассеивались и пропадали в необъятном пространстве воды и воздуха. Небо поголубело и в небе, под мигающей серебряной звездой, обозначались мачта, обруч и сеть проволок радио. Мачта наклонялась вперед и назад, перед рассветом слегка качало. Черно-синие, упругие валы подкатывались под пароход, уходили на восток, похожие на расплавленный, стынущий металл. Зайцев лежал на спине, упираясь ногами в белый ящик на палубе и сильно нажимал каблуками на ящик, точно старался ускорить бег корабля. Поймав себя на этом, он понял, что боится опоздать, боится никогда не услышать знакомый, глухой голос Якова Егоровича Петрова. В последний раз он видел его на торжественном заседании совета. Двадцать минут они стояли в курительной комнате, в театральном буфете и Зайцеву показалось, что за последние десять лет он не заметил никакой перемены в Петрове. Те же седые, вперемежку с черными, пряди редких волос, то же сухое, обтянутое смугло-желтой кожей лицо, и та же молодая стройность, несмотря на пятьдесят прожитых лет, лишения и долгую и неизлечимую болезнь. Эта сохраняющаяся у немногих стройность, легкость движений, страстность и молодая горячность Якова Егоровича сначала обманула Зайцева. Но затем он заметил, что голос Петрова стал глухим и прерывистым и кашель стал звонким, как звук туго натянутой струны. Яков Петрович сердился, спорил, ругал бюрократов и головотяпов так же горячо и неугомонно, как десять лет назад ругал пессимистов и нытиков. Он не докурил папиросы, зажег другую о недокуренную, кто-то окликнул его и, уходя, он почти весело закричал Зайцеву:

— Позвони в конце недели! Завтра я на Урал! Позвони, слышишь? В конце недели буду…

Дальше Зайцев слышал, как он обещал кому-то принять его и выслушать сегодня в первом часу ночи или завтра, до поезда в восемь утра.

Тогда был июнь, начало июня. Сейчас — десятое июля кармане пиджака Зайцева лежит телеграмма: «Яков Егорович безнадежен мнению врачей конец неизбежен ближайшие дни Анна Морозова».

Почти шесть лет они были рядом, вместе в штабе, на фронте, на собраниях и в бою. Даже теперь, когда Петров работал в Совете Народного Хозяйства, а Зайцев читал лекции в академии, они встречались раз или два в месяц и всегда было такое чувство как будто они только что виделись и разговор их начинался именно на том месте, на котором оборвался в прошлую встречу. Теперь, вместе с горьким предчувствием, Зайцев ощутил некоторую гордость и радость оттого, что Яков Егорович вспомнил о нем, позвал его и при этом был уверен, что Зайцев придет к нему, за тысячу верст, также, как приходил к Якову Егоровичу на Воздвиженку в любой час ночи по внезапному телефонному звонку. Вместе с тем, он был уверен, что Петров вызвал именно его, потому, что Зайцев был в отпуску и мог располагать собой. Может быть это была раздражающая, немного мелочная принципиальность, но надо было знать Петрова, чтобы верить, что он искренен, что Петров не хотел и не мог оторвать человека от дела ни ради себя, ни ради близкого ему человека. Это были врожденные, неотъемлемые, неотделимые взгляды Петрова. У Петрова это было естественно, искренно, нелицемерно, ему можно было верить и ему верили.

День, ночь и еще день на корабле. Крымский полуостров, как неграненый драгоценный камень поднимался из синей эмали моря. Медведь Айю-Дага, припал к серо-синей воде залива. Дальше — почти прямой угол Ялтинского порта и круглые форты и желтые горы Севастопольского рейда. Пароход долго подтягивали к пристани и еще дольше опускали сходни и, когда Зайцев сошел на плоские, вытертые тысячами ног плиты набережной, он почувствовал холод вблизи сердца и явную, физически ощутимую боль дурного предчувствия.

На море — штиль и цвет моря был серебристо-голубой, редкий для этого моря цвет Адриатики и Неаполитанского залива. В двусветном зале бывшей виллы табачного фабриканта, окна были открыты с обеих сторон настежь, но не было даже легкого сквозняка. Воздух был неподвижен и только слегка дрожал над нагретым резным камнем крыльца и лестницы. Неподвижные, острые листья пальм и миртовые ветви казались нарисованным театральным занавесом. В середине залы, в раме темно-алых гвоздик стоял гроб и знамена острыми углами повисли над черно-седыми прядями волос и острым, серо-желтым профилем Якова Егоровича Петрова.

Зайцев сидел на скамье в саду и смотрел вниз, на сияющий нестерпимым для глаз сиянием песок, на девичьи загорелые ноги в сандалиях и слушал сидящую рядом с ним девушку:

— Послали мы с Яков Егорычем телеграмму. Он малость заснул, а я пошла к себе, а меня тут же и позвала докторша. Сидит на постели и держится за грудь. «Я думаю, Ася, напрасно мы послали», — это он о телеграмме. «Человек отдыхает и пусть». Я только рот раскрыла, а докторша мне мигает: «не надо мол перечить». Полчаса так сидел и вдруг сильно пошла кровь, горлом. Однако остановили. Ночью я с ним сидела и слышу, чего-то он редко дышит. Вдохнет воздуху и затихнет, и до сорока можно досчитать пока: еще раз вдохнет. Потом еще реже стал дышать. Утром открыл один глаз и губами шевелит. Я по губам прочитала: «Приехали». Я думала, он про вас спрашивает. «Нет еще, — говорю, — не приехал». Он только губами повел, нагнулась: «Станция, — говорит, — приехали» и как будто даже усмехнулся. Однако прожил он еще часов шесть. Но уже ничего не говорил.

Зайцев поднял голову. Девушка стояла перед ним в выгоревшем на солнце ситцевом сарафане и красной повязке, вся медная от загара и светло-золотые волосы резко отделялись от медного загара на лбу.

— Вы — родственница?

— Дальняя, — сказала девушка. — Очень дальняя, хотя звала дядей. Вы меня у Якова Егорыча видели. Забыли, вероятно.

— Забыл. Да, забыл.

— Я пойду, — сказала она, — из города звонили, выехали представители организаций, скоро должны быть.

И она побежала по лестнице, прыгая через две ступеньки.

— Спросите у завхоза, — крикнула она, наклоняясь через перила, — комната вам в третьем флигеле. Там и ванна.

Зайцев, не глядя, взял со скамейки чемодан и встал. Но он не сразу пошел во флигель, а остановился у окна залы.

Яков Егорович лежал в гробу, в раме из темно-алых гвоздик. Позади гроба открылась дверь и вошли двое. Они принесли лед. Лед. Это было первое острое и жгучее ощущение Зайцева в это утро. Лед. Смерть. Яков Егорович умер. Якову Егоровичу в гроб положили лед. Яков Петров — огонь, страстность, неугасимое пламя, черные, с отблеском угля антрацита глаза и лед в дубовом гробу, в продолговатом ящике. Лед и пламень. Зайцев знал, что еще год назад, как бы в завещание, Яков Петров сказал «сжечь». И завтра багажный вагон увезет тело Якова Егоровича в Москву для огненного погребения, а через два дня Яков Петров уйдет в огненное жерло, во всесжигающее пламя и сам обратится в пламя и пепел…

Рабочий лежит на постели в цветах,

Очки на столе, пятаки на глазах,

Подвязана челюсть, к ладони ладонь,

Сегодня — в лед, а завтра — в огонь.

«Сегодня в лед, а завтра в огонь», в пламя, в стихию Якова Петрова. За горячность и страстность и неугасимую молодость любили Якова Егоровича и еще любили за то, что он был замечательный человек из того класса, который должен владеть миром. Ученый Зайцев, окончивший два факультета и военную академию, понимал, что именно таким скромным, чистым, верным и пламенным представляли себе революционера-рабочего несколько ушедших поколений и таким он пришел в мир и ушел из него, называясь Яковом Петровым. Так думал Зайцев и удивлялся тому, что ему приходили в голову именно эти, использованные, много раз сказанные слова, которые он так не любил в газетах и надгробных речах.

В гору, в облаке белой пыли, к вилле бывшего табачного фабриканта поднимались четыре грузовика. На последнем грузовике солнцем и золотом сияли трубы музыкантов. Грузовики остановились у ворот. Из грузовика на землю прыгали юноши и девушки. Другие принимали цветы и венки из миртов. Затем они выстроились по четыре в ряд. Иван Иванович Зайцев переоделся в военную форму. За месяц он отвык от нее. Он взял ее с собой на случай поездки верхом, в горы. Но когда он натянул сапоги, затянул пояс и одернул гимнастерку, он сразу сросся с этой одеждой, вошел в эту одежду, к которой привык за последние десять лет. На площадке перед домом стояли люди, приехавшие из города. Музыканты негромко пробовали инструменты. Двери зала были открыты настежь. Юноша в золотой тюбетейке и с черно-красной повязкой на рукаве посмотрел на алую эмаль и серебро ордена на груди Зайцева и тихо сказал:

— Почетный караул.

Рядом с Зайцевым стала Ася Морозова и двое в синих блузах — рабочие электрической станции. «Пошли», — сказал разводящий, и они вошли в зал. Зайцев подходил справа, и, посмотрев через плечо, увидел черные с сединой пряди волос, острый желто-серый профиль и сжатые в нить губы Якова Петрова. Выше, он увидел алую повязку, светло-золотые волосы и синие, печальные и внимательные глаза Морозовой. Он перевел взгляд на знамена и алые гвоздики, поднял голову, выпрямился и сказал себе «смирно». Какая-то щекочущая влажность накипала у него в углах глаз. Он судорожно сжал губы, еще раз сказал себе «смирно», вытянулся во фронт и застыл. Торжественно и скорбно запели трубы.

«Парадиз»

В Берлине, на обратном пути, я снова остановился в пансионе господина Эшенберга на Таунценштрассе. Пансион Эшенберга мало походил на пансион. В сущности, это — большая, немного запущенная квартира, в которой до инфляции, по-видимому, жили состоятельные люди. После инфляции здесь поселился господин Эшенберг и сдавал комнаты приезжающим. Господин Эшенберг дал мне два ключа, похожие на ключи от Варшавы, врученные Паскевичу-Эриванскому. Эшенберг объяснил мне, как обращаться с ключами, чтобы после девяти часов вечера проникнуть в пансион. Он показал мне комнату с балконом, выходящим на две улицы. В комнате все выглядело, как четыре месяца назад: монументальная кровать, высокие, пышные, взбитые подушки и пуховики, зеркальный шкаф и мраморный умывальник, кружевные занавески, этажерки и швейцарские пейзажи по стенам. Все сияло сравнительной чистотой и умиляло особым уютом, созданным старенькими, уютными вещами, о которых много заботятся. Господин Эшенберг наружностью походил на профессора провинциального университета. Седой, гладко выбритый, благодушный старичок обмахивал пыль щеточкой из перьев, похожей на султан итальянского берсальера. Не знаю, где собственно жил сам господин Эшенберг, где была его комната, но с шести часов утра он находился рядом с моей комнатой, в том углу коридора, где поставлена белая садовая мебель. Здесь находился камин и на каминной полке в черной рамке — портрет молодого человека в военной форме. Над портретом, тоже в черной рамке, висел красивый диплом королевского прусского казначейства, выданный господину Эшенбергу в благодарность за то, что в 1916 году, в год войны, он добровольно сдал королевскому казначейству сто золотых марок. В этом же году он отдал Прусскому королевству и Германской империи своего сына, который погиб под Верденом. По утрам господин Эшенберг читал газету «Крейц-цейтунг», «Крестовую газету». Каждый день он читал ее вслух, вполголоса, мохнатой, черной круглой собаке, у которой шерсть торчала во все стороны, как мокрые перья. Эта порода называется «ризеншнауцер», Мюнхенский ризеншнауцер. Собака имела свирепый вид, но была умна, добра и благовоспитанна.

— Also, Рекс, — начинает господин Эшенберг, и читает собаке от слова до слова передовую статью, — also, ты понимаешь, чего они хотят: они хотят погубить Германию.

Трудно сказать, кто именно хотел погубить Германию: ротфронт, коммунисты, а может быть, социал-демократы, или центр. Ризеншнауцер стучал коротким, твердым хвостом о пол и строго смотрел из-под своей косматой черной папахи. Господин Эшенберг читал собаке всю газету. Затем он вел долгие беседы с мюнхенским ризеншнауцером. Собака, конечно, молчала и стучала хвостом, но, как известно, она происходила из Мюнхена, из католической добродетельной и строгой Баварии и, по-видимому, разделяла взгляды господина Эшенберга и «Крестовой газеты».

Но господин Эшенберг любил поговорить и с людьми. Он рассказал мне о молодой даме, которая живет в маленькой комнате. Муж этой дамы — еврей, капельмейстер. Они жили в Румынии, а в Румынии не любят евреев. Румыны выслали капельмейстера и его жену. Однако, этот капельмейстер, должно быть, очень нужен румынам, потому что они выписывают его каждое лето в казино, на курорт возле Констанцы. Он дирижирует оркестром на курорте ровно три месяца, затем его высылают. Когда он уезжает, жена остается здесь, в Берлине, в пансионе Эшенберга. Очень милая дама, она скучает, ей очень скучно… И господин Эшенберг поднимает голову, голову провинциального профессора, и глядит на меня как бы с готовностью. Выцветшие голубые глаза щурятся и подмигивают сквозь стекла очков в золотой оправе. Удивительный и вместе с тем неожиданный контраст с такой благообразной наружностью. Я молчу, и господин Эшенберг продолжает:

— В комнате, возле кухни, живет пожилая дама с двумя дочерьми. Она — жена профессора. Ее муж читал лекции в лицее цесаревича Николая в Москве. И вот что случилось, мой друг. Они приехали ко мне весной из Праги и поселились в самой дорогой комнате — восемнадцать марок с утренним завтраком. Господин профессор получил французскую визу и уехал на неделю в Париж. Фрау профессорша с дочками осталась здесь. Профессор обещал выслать им визу в тот же день. Прошел месяц, два и три. Она прожила все деньги, теперь у нее нет ни гроша. Я сам не богат, вы это знаете, мой друг. Я перевел их в маленькую комнату возле кухни. Кажется, вы видели их сегодня?..

Я вспоминаю черноволосую, худенькую девочку-подростка, трехлетнюю девочку и седеющую, подстриженную даму с папироской. Я встретил их в коридоре.

— Я думаю, что он их бросил, — продолжает Эшенберг. — Он совсем им не пишет, а главное — он не посылает им ни гроша. Я пошел к одному богатому человеку — у него дом на Курфюрстендам. Я объяснил ему — «профессор бросил жену. Они — русские. Они ваши компатриоты. Помогите же им». Он ответил: «Мне надоело». — «Но дети же не виноваты!». «Да, — сказал он, — дети не виноваты. Так и быть, для детей я даю пятнадцать марок в неделю». И он дает им шестьдесят марок в месяц. Их трое, — разве можно жить в Берлине втроем на шестьдесят марок в месяц? Они сидят у меня на шее.

И он показывает на затылок, горестно вздыхает и обращается в пространство:

— Что же вы думаете об этом, господин профессор?

Но господин профессор в Париже и не думает, вернее, старается не думать обо всем этом.

— Я сказал ей: «Фрау профессорша, пусть ваша старшая дочь помогает моей Мине работать на кухне. Я ей буду платить, — немного, но я ей буду платить». «Моя дочь — не прислуга», — отвечает она. Очень хорошо, она не прислуга, но чем это место хуже места на улице, на Фридрихштрассе. Она уже мажет губы и подводит глаза. Что же ее ждет, мой друг, что ее ждет? — спрашивает господин Эшенберг, по привычке обращаясь к своей собаке. Собака молчит и стучит хвостом об пол.

Вечером господин Эшенберг надевает черную пару и берет котелок и зонтик. Это очень странно, он редко выходит из дома. Он замечает мой взгляд и говорит:

— Сегодня мне шестьдесят четыре. Благодарю вас. В сущности, меня не с чем поздравлять. Слава богу, я сохранил силы и работаю не хуже тридцатилетней Мины. Но сегодня я устроил себе маленький праздник. Я еду в Луна-парк.

Я тоже беру мою шляпу.

— Минуту, господин Эшенберг. Я еду с вами. Я еще не был в Луна-парке в Берлине.

— Вы не были в Луна-парке! — удивляется он. — Все иностранцы бывают в Луна-парке. Это — третий Луна-парк в мире. Первый — в Нью-Йорке. Я долго думал над тем, как провести этот день моей жизни, день моего рождения, но лучше Луна-парка не придумаешь.

Рекс поднимается со своей подушки и идет следом за хозяином.

— На место, Рекс. Спи, Рекс. Это не для тебя, — говорит Эшенберг, и мохнатый мюнхенский пес поворачивается и обиженно возвращается на подушку у камина.

Мы с Эшенбергом выходим и в коридоре встречаем профессоршу. Она опускает глаза и старается проскользнуть между мной и хозяином пансиона И хозяин, господин Эшенберг, смотрит на нее строго и многозначительно.

Мы плывем на империале большого белого автобуса по зеркальной глади Курфюрстендам. Немцы доводят берлинский асфальт до зеркального сияния, чуть не до прозрачности. Огни домов и реклам и самые дома кажутся поставленными на зеркало. Полицейские на перекрестках играют оранжевым, красным и зеленым огнями семафора. Автобус плывет, и мимо нас проплывает готический шпиль Гедехнискирхе. Позади церкви встает электрический контур и светящийся, как экран кинематографа, кафе Ам Цоо. Дальше плывут одинаковые шестиэтажные дома с палисадниками, веранды кафе с белой плетеной мебелью, пестрыми абажурами и цветочными вазами на балюстраде.

Бывший император Германии, Вильгельм второй, — музыкант, драматург, художник — считал себя и архитектором. На плане, который он утверждал, над крестом Гедехнискирхе Вильгельм сделал карандашей черту и звездочку — нота бене. Почтительные академики архитекторы поняли эту черту и звездочку буквально и воздвигли над крестом Гедехнискирхе — стальную мачту и чудовищную золотую звезду на ней. После революции мачту и звезду сняли.

Курфюрстендам — гостиницы, кафе, кабаре, бирхале и вайнштубе — развертывается по обе стороны непрерывной, успокаивающей глаз панорамой. От белых квадратиков на каретках таксомоторов рябит в глазах и все чинно, чисто и благопристойно в машинах, домах и людях Берлин-Вестенс — «W» в этой части города.

Двадцать пять лет назад здесь были огороды, — говорит господин Эшенберг, и неизвестно, жалеет ли он о прошлом или гордится настоящим.

Мы подъезжаем к Луна-парку. Розовое электрическое зарево дрожит в небе над большим участком земли, от которого отступили дома. Сотни и тысячи людей оставляют автобусы и трамваи и толпятся у турникетов. Нельзя понять, где живет и где работает молодой человек в сером пальто и. мягкой зеленой шляпе впереди меня. Возможно утром он продавал мне запонки в универсальном магазине «КДВ», а, может быть, я видел его в собственном Паккарде на Унтер-ден-Линден. Но, очень может быть, он приехал из далекого Нордена, из рабочих кварталов, и его зеленая шляпа и серое пальто пахнут копотью фабричных труб и бензином, которым он отчищал свое единственное праздничное платье. Это радужное, расточительное сияние электрических лун — обманчивое, миражное сияние. Оно скрывает морщинки, и смягчает резкий грим у состарившихся женщин, оно скрывает вытертое сукно и заштопанные локти бедняков. Мы идем галереей витрин, — это магазины Унтер-ден-Линден, Фридрихштрассе и Курфюрстендам выставили здесь обувь и зонтики, одетые в шелк манекены, приборы для маникюра и духи, английские чемоданы и трости, котелки и цилиндры и перчатки, — все, о чем вожделеют Карлы и Мицци, Лины и Гансы. Мы идем довольно долго вдоль витрин и выходим на террасу.

— А… — протяжно и глубоко вздыхает господин Эшенберг.

Мы стоим как бы на террасе египетского храма. Широкая лестница ведет вниз, — широкая и монументальная лестница, выкрашенная в кирпично-коричневый цвет. Все вместе похоже на грандиозную декорацию из Аиды в обыкновенном оперном театре. Но внизу развертывается неограниченное пространство, заполненное шатрами, киосками, павильонами, куполами, башенками, шпилями, поддельными утесами, прудом, похожим на озеро, и искусственным островком среди пруда, и непонятным скелетообразным сооружением на островке.

Все это залито чуть ли не полуденным светом электрических ламп и глушит и ошарашивает оркестрами, оркестрионами, рожками, саксофонами, сиренами и гудками.

— Парадиз! — говорит широкоплечая, мальчикообразная девица.

— Парадиз! — повторяет господин Эшенберг и спускается по египетской лестнице так, как если бы мы спускались в Дантов ад, в чистилище, а не «парадиз» — в рай мальчикообразной девицы.

Господин-обыватель любит быть честно обманутым. Он любит неуклюжие шалости, грубоватые мистификации Луна-парка, комнаты с фальшивыми дверями, вращающиеся полы, проволочные лабиринты, горы, которые у нас в России называют «американскими», а в Америке — «русскими». По бетонным скалам вверх и вниз скатываются платформы, проваливаются в темноту, вылетают на свет и, наконец, с сумасшедшей быстротой сваливаются в пруд, в воду, поднимая саженную волну. Наконец, обыватель любит тайну, завлекательную таинственность, вход в виде пасти дракона, и за таинственной драпировкой черного бархата — многоголосый, пронзительный, интригующий визг.

— Что там происходит? — спрашивает господин Эшенберг и, действительно, что может происходить за таинственной драпировкой. Что надо делать с людьми, чтобы они визжали такими звонкими, пронзительными голосами? Мы платим марку, входим и видим крут, составленный из странного вида табуреток. На кожаных сидениях сидят дети в возрасте от десяти до двенадцати лет. Они подпрыгивают на табуретках и визжат так, как могут визжать дети в этом возрасте. Трюк же состоит в следующем: предполагается, что солидный мужчина средних лет, уплатив пятьдесят пфеннигов, сядет верхом на кожаное сиденье, которое представляет собой скрытые меха. От мехов вверх идет тонкая резиновая кишка и заканчивается цветным гуттаперчевым пузырем. Взрослый и солидный человек до тех пор подскакивает и подпрыгивает на кожаном сиденье, пока воздух из скрытых в сиденьи мехов не надует гуттаперчевый пузырь и пока этот пузырь не лопнет. Пузырь лопается, и первый из счастливцев получает приз-ордер на кружку пива в баре напротив. «Хорошо, но при чем же тут дети?» — спрашивает обстоятельный Эшенберг. Дети, разумеется, не при чем. Детям давно надоело подпрыгивать и визжать, но дети специально наняты на предмет визга. Они, вернее их родители, получают от импрессарио аттракциона определенную плату за визг. Они визжат за плату и привлекают публику в аттракцион. «Неглупо придумано» — говорит господин Эшенберг. Действительно, неглупо придумано. Каждый зарабатывает, чем может. Но какой смысл солидным дядям платить пятьдесят пфеннигов и, обливаясь потом, подпрыгивать на кожаных сиденьях, развлекая нас? Не все, однако, глупо в Луна-парке. За одну марку вы можете сами себя снять в автоматической фотографии и через восемь минут получить ленту из двенадцати более или менее схожих с вами снимков. Здесь, в Луна-парке, можете попробовать управлять автомобилем. Маленький автомобиль двигается по металлическому полу, покорно слушается руля, поворачивает вправо и влево, но, разумеется, двигается без мотора, по принципу движения обыкновенного трамвая, причем вместо трамвайного провода вверху находится сплошная проволочная сетка, по которой проходит ток.

Мы бродим от аттракциона к аттракциону, от тира к тиру, от бара к бару, от манежа с настоящими живыми лошадьми к каруселям с кукольными лошадками и лебедями из Лоэнгрина. Мы буравим толпу во всех направлениях. Господин Эшенберг розовеет и выглядит моложе своих лет, и я думаю о том, будут ли мои сверстники в шестьдесят четыре года находить удовольствие в суете, суматохе и толкотне Луна-парка.

Первый привал — в баварской пивной Мюнхенер-брей, в настоящем храме темного и светлого пива и сосисок с картофельным салатом. Семипудовые колоссы — специально подобранные кельнерши-баварки — разносят тяжелые пивные кружки. Четыре больших кружки располагаются в их толстых пальцах, как лепестки чудовищного цветка. Из баварской пивной мы приходим к искусственному пляжу. После двадцатитысячной толпы благопристойно одетых с головы до ног мужчин и женщин, совершенно странное впечатление производит несколько сот полуголых мужчин и женщин в купальных костюмах в одиннадцать часов вечера. В бассейне с проточной водой величиной в теннисную площадку, набегает искусственный вал, искусственная волна. Плеск воды, визг и смех, полуголые тела и электрические солнца под стеклянной крышей — иллюзия настоящего пляжа, а молодые люди за столиками вокруг бассейна — иллюзия щеголей морских купаний в Свинемюнде.

Господин Эшенберг ведет меня в кабаре над прудом. Кабаре — плохое подражание Монмартру, но выглядит оно живописно. Венецианские цветные фонарики отражаются в воде. Далеко впереди, над открытой площадкой, на высоте пятиэтажного дома, как заводные куклы, перелетают с трапеции на трапецию акробаты. Достаточно обнаженные девицы в малиновых перьях танцуют под джазбанд, и каждые четверть часа с высоты сорока метров в тихие воды пруда сваливается платформа с дюжиной любителей американских гор. Отчаянный женский визг и хохот, плеск саженной волны заглушают даже джазбанд и пение девиц в малиновых перьях. Вокруг пруда гаснут огни, девицы уходят, акробаты слезают с вышки, и платформа американских гор больше не обрушивается в пруд с бетонного утеса. На островке, посередине пруда, готовятся к фейерверку. Скелетообразное сооружение на островке оказывается произведением пиротехника. Несгораемая часть этого сооружения — греческий портик. Хотя вокруг погасли огни, но с балкона восточной кофейни нам отлично видно трех дам в халатах, которые располагаются в картинных позах в греческом портике. Взрываясь и дымясь, как гейзер, начинают бить фонтаны, и снизу их освещают разноцветные лучи прожекторов. Дамы в греческом портике снимают халаты и оказываются, как и следовало ожидать, совершенно раздетыми. Лопается ракета, и рядом с водяными начинают бить огненные, вращающиеся фонтаны фейерверка. Три дамы на островке принимают позы трех граций, и прожектора добросовестно показывают их тысячам людей на берегу. Тысячи людей почти одновременно вздыхают: «Ах!..» Через две, три минуты, шипя, угасают последние угли фейерверка, и три мокрые грации, закутавшись в купальные халаты, уезжают в лодке на берег. Однако, трудно сказать, что они промокли до нитки, так как на них во время их номера не было ни клочка, ни нитки материи.

Господин Эшенберг и я уходим. Оркестры и джаз-банды провожают нас маршами. С террасы мы смотрим вниз — на фонарики, лампы, лампионы, прожекторы, потоп электричества, которого хватило бы на электрификацию многих и многих волостей.

Дома господин Эшенберг желает мне спокойной ночи. Сегодня — день его рождения, шестьдесят четыре года. Завтра — будни, метелка из перьев, споры с Миной, неисправные плательщики, неоплаченные счета, «Крейц-цейтунг», диалоги с Рексом. А пока в стеклышках его очков еще отражаются миллион разноцветных лампочек и фейерверк Луна-парка.

Парадиз!..

Я прохожу по коридору. В комнате возле кухни свет и голоса. Дочь профессорши из Москвы читает по-русски вслух матери:

«Есть в русской природе усталая нежность…»

Но акцент у девочки уже немецкий.

Зуб

Американцы начинают телефонный разговор отрывистым, гортанным кличем, приблизительно так: «Хэллоу!» Французы — мягким и слегка удивленным восклицанием: «Алло!» Но если вы услышите непонятный и вместе с тем настойчивый окрик «Алё», значит — к вам взывает соотечественник. И даже если вы находитесь в бюро гостиницы на Монпарнасе, в Париже, и в телефонной трубке ужасного парижского телефона звучит хор разнообразных мужских и женских голосов, смех, плач, свист, пение, номера телефонов, названия арон-дисманов — Элизе, Литре, Отей, — все-таки вы не можете не узнать голос Емельяна Михайловича Савчука, знаменитого Емельяна Михайловича из славной Таращанской дивизии, красы червонного казачества. «Алё! — кричит сквозь тысячи голосов Емельян Михайлович. — Алё! Слышишь, уезжаю из этого Парижа. Заходи до нас в номера на рю Делевильэвек. А не можешь, заходи вечером; в кафе де ля Пе. Наши сегодня в театре. Алё!»

Ночь. Без четверти двенадцать. Мы сидим с Емельяном Михайловичем в кафе де ля Пэ на площади Оперы. Электрические заголовки световой газеты летят в розово-синее небо на высоту шестых этажей. Из зева подземной дороги, огражденного балюстрадой, неиссякаемым ключом бьет толпа. Сравнительно узкий бульвар Капуцинов выдавливает из себя на площадь струю мокрых от дождя, сверкающих эмалью и лаком машин, и машины лезут густым, черным, сверкающим током, как лезет из тюбика с краской густой черный лак. Фасад Оперы весь в серебряно-голубом сиянии, и театр давит на мокрую клеенку — мокрый асфальт, отражающий все огни площади и летящие в небо рекламы. Колонна машин выстроилась в боковых улицах, и шоферы терпеливо ждут конца спектакля. Громоздкие белые автобусы поворачивают к вокзалу Сен-Лазар. Мужчины и женщины, одинаково одетые придирчивой модой, сидят на веранде кафе и ждут. Одни ждут знакомых и близких, другие — уличные ротозеи, небогатые туристы — сейчас увидят знаменитый театральный разъезд из Большой Оперы.

— Вставил себе зуб, — говорит Емельян Михайлович, оттягивает нижнюю губу и показывает сияющий, как новенькое обручальное кольцо, золотой клык. Он щелкает широким ногтем по зубу и смеется, показывая два ряда белых, ровных, крепких зубов. И золотой клык меркнет рядом с их сиянием.

— Дома времени нет и денег не густо, а тут вставил. — Емельян Михайлович стучит палкой о стол: — Закажи-ка мне «дьявола».

Ему приносят сладкий, рубиновый напиток, смесь сиропов с содовой, называемую «диаболо». Он смотрит стакан на свет и пьет, жмурясь от удовольствия. Емельян Михайлович сдвигает на затылок серую фетровую шляпу и откидывается на спинку стула. Емельян Михайлович уезжает на рассвете в Шербург. В Шербурге, один за другим, на грузовой пароход грузят двести пятьдесят чудовищных, слононогих коней-першеронов, Купленных во Франции для транспортного отдела коммунального хозяйства родного города Емельяна Михайловича. На пароходе «Фрунзе» Емельян Михайлович снимет фетровую серую шляпу и спортивный костюм из универсального магазина и пойдет на палубу к лошадям в привычной фуражке, гимнастерке, бриджах и сапогах. А пока он сидит в кафе де ля Пэ, на площади Оперы, бритый, подстриженный, одетый как будто не хуже парижан, и ночные девицы заглядываются на статного румяного Емельяна Михайловича Савчука. Ночь, площадь и город ведут свою соблазнительную ночную игру, перемигиваются огнями реклам, перекликаются автомобильными рожками и слепят и кружат нас непрерывным движением людей и машин. Емельян Михайлович пьет свое «диаболо» и усмехается, и начинает один из своих удивительных рассказов, которые звучат совершенно странно в эту чужую карнавальную ночь, в чужом городе и чужой стране.

— Сроду мне зубы не болели. Заболел я зубами в первый раз в городе Казани, аккурат в восемнадцатом году, и, по правде сказать, сам я виноватый. Отмечал зубом пулю, для чего отмечал — не припомню, только хрустнул зуб и, скажи на милость, зачал он сверлить под Царицыном, сверлит и сверлит. Даже щека припухла, и братва смеется: «Омелька, кто тебя так поцеловал, Омелька?» Хорошо. Захожу до госпитального доктора. Доктор знакомый, положил у дупло вату запечатал — и до свиданья. Месяц прошел и год, я и думать про него забыл, делов — слава богу! Однако подходит время, забираем мы у Деникина назад Курск и Харьков, и Сумы, и Нежин, и заходим понемногу у самый Киев. Аккурат зашли мы у Киев в субботу под воскресенье. Деникинцы из Киева выбираются, однако с боем. Не то, чтобы бой, а так, суматоха. Зашли мы у Киев ночью, темно, над городом бахают с пушек, с Броваров бьют, с Дарницы бьют, кто бьет — неизвестно, стрельба идет, на Демиевке дома горят — суматоха. Ну, зовет меня до себя комкор и говорит: «Омелька, читай приказ, назначаешься ты комендантом города Киева. Оправдай себя, Омелька, наведи порядок». Хорошо… Слышишь, закажи мне пива. Пиво дают стопками, смех…

Я заказал Емельяну Михайловичу страсбургского пива. Сдавленное шипение моторов, шорох, шум, смех и восклицания на чужом языке заглушали Емельяна Михайловича.

— Комендант города? Пожалуйста. Тут самая работа, связь налаживай, патрули посылай, даешь пароль — отзыв, уголовники, шпана из тюрьмы поразбежалась, грабежи, налеты, жара. И что ты скажешь, в самое время заныл у меня окаянный зуб и сверлит, и ноет, мама моя… Самая работа, а он меня крутит, а он докучает. Ну, что тебе сказать, я в старой армии был, у меня два ребра вынуто, я два раза контуженный был, и ничего. А тут — беда. Не оправдаю себя, какой из меня комендант, — шляпа! Позвал я своего адъютанта Костю Рубцова и говорю: «Костя, будь настолько любезный, покамест подойдут госпиталя, вырви у меня проклятый мой зуб чем ни попадя». — «Катись, — говорит Костя, — я на доктора не кончал, случалось мне и быков холостить, и бандюг в расход пускать, ты мне начальник, я твой адъютант, но на это я не согласен». — «Вот, говорю, гад вот ты весь и сказался! Кто тебя под Ворожбой у казачьего сотника из-под коня достал, а ты вот какой гадюка. Хорошо». — «Не серчай, товарищ начальник, — говорит Костя Рубцов, — а лучше всего сделай приказ скатить с платформы «Васю-коммуниста». И вот мой совет — сядем мы с тобой в броневик и поедем в город до зубного врача». — «Правильный совет, — говорю я, — все-таки ты не совсем дурной, Костя». Скатили мы с платформы «Васю коммуниста», завели, сели и поехали. Выехали на мост, зажгли прожектор. Как зачали нас крыть из винтовок! «Туши пока, — говорю, — в потемках получше будет». Дали мы ходу, и так в потемках поехали. Стрельба идет, пули стукаются, суматоха. «Омелька, — говорит Костя, — даешь к дому, что на две улицы. Не может быть, чтобы в таком большом доме не было хоть одного зубного доктора». Надоела эта стрельба, и дали мы из «Максима» две очереди прямо по Крещатику и в бок. И тихо стало, как на пасху. Стали мы против самых ворот, подошел Костя к воротам и тихонечко постучал: «Граждане, кто тут есть, граждане?» Могила. Стукнул еще раз. Могила. Я ждать не могу: во-первых, меня зуб ломает и крутит, дело тоже не стоит, — как дал я раз прикладом, забегали люди за воротами, забегали и зачали голосить и в тазы бить. Спорили мы с ними, спорили, кто такие, где мандат. «Мандат, — говорю, — у нас с собой; где комендант, там и мандат, и будьте настолько любезны, откройте, не хочется ворота гранатой рвать». Услышали про гранату — открыли. Стоит домовая охрана — восемнадцать человек в исподнем белье, польтах и калошах и трясутся. «Извиняемся, — говорит Костя, — будьте настолько любезны, не имеется ли у вас в доме зубной врач, очень товарищ начальник зубом мучается». — «Есть, — говорит с удивлением домовая охрана, — как же, имеется, но только не врач, а врачиха». И ведут они меня черным ходом в подъезд, на третий этаж. И, действительно, выходит к нам молоденькая зубная врачиха, и руки у нее трясутся. «Успокойтесь, — говорит Костя, — гражданка, вы должны быть абсолютно спокойная, вам придется освободить товарища начальника от проклятого зуба». Садитесь», — говорит врачиха, надевает халат, а сама вся белая, как этот ее халат. «Успокойтесь, — говорю ей, — мы, таращанцы, — страшные для одной буржуазии, а вы, как я вижу, спец, в которых у нас постоянно нужда». Выбрала она занозистый крючок, глянула в рот и говорит: «У вас, товарищ, временная пломба, а может быть и вата, я ее выну». «Не знаю, — отвечаю, — что именно, но это у меня из-под самого Царицына, аккурат с восемнадцатого году». Копается в дупле крючком, и как тебе сказать, глянул я, вокруг как бы посветлело, хотя была ночь, третий час. «Костя, — говорю, — как тебе сказать, но кажется мне, что опять я Емельян Михайлович Савчук, Таращанской дивизии». — «Правильно, — говорит Костя и снимает с себя английский трофейный термос, заработанный под Архангельском, и с благодарностью вручает зубной врачихе. Сели мы в броневик и поехали в прежней компании на вокзал. Вокруг стрельба, а я довольный, Костя довольный и братва вся довольная. Пробыл я на той должности в Киеве два с половиной месяца, и положила мне эта молоденькая врачиха пломбу, и держалась пломба у меня восемь лет, до самого Парижа, тут я ее и сменил. Вот какая история».

Он допил пиво, стукнул себя слегка ладонью по губам. Из-за театра на площадь выдвигалась колонна машин. Женщины в прозрачных и легких платьях, сияя драгоценностями, спускались по ступеням на площадь.

Автомобили казались дорогими футлярами для женщин и их драгоценностей. Подагрические старики в черном, твердых, как латы, белоснежных сорочках, покидали театр и накрывали цилиндрами желтые восковые лысины. Праздные толпы стояли на тротуарах и смотрели на чужие драгоценности, чужих женщин и чужие машины.

— А между прочим, — сказал повернувшись ко мне Емельян Михайлович, — а между прочим, тот самый Костя Рубцов и та самая докторша восьмой год муж и жена. Ничего живут. И дети есть, хорошо живут. Вот тебе и вся история. Кто на гражданской войне был — знает. Всякое бывало. И страху натерпелись, и крови было немало, ну и другой раз весело тоже было. Вот, скажем, зуб. История…

Ночь, площадь и город вели свою привычную соблазнительную игру, перемигиваясь огнями реклам и перекликались автомобильными рожками. Но Емельян Михайлович невидящим, рассеянным взглядом смотрел на площадь, похожую на танцевальный зал. Он видел темные пустынные улицы, черные, насупившиеся дома, слышал громы пушек, грохот перестрелки и тяжелую поступь грядущих, последних побед.

Загрузка...