Антони Адверс, том 2

Глава XXIX. Дом Силена

Вампаноаг", и первый помощник, стоя на вантах, неотрывно глядел на берег, пока августовское солнце у тропика Рака не заставляло его отвести взгляд.

Утром, едва заслышав, что матросы трут пемзой палубу и плещут водой, он взбирался на ванты с маленькой подзорной трубой в кармане. Здесь, зацепившись коленом за штаг, он полной грудью вбирал сочный береговой бриз, об эту пору мягко шепчущий в парусах.

Ветер навевал тысячи пряных, диковинных ароматов с пляжей, лагун и высоких плато, запахи саргассовых водорослей, можжевельника и лантаны, пахучего квебрахового дерева, индийского финика и прелых масличных листьев. Удушливая, мглистая сладость плыла с плантаций сахарного тростника и плодородных низин. Стосковавшиеся по сухопутным запахам ноздри скорее вкушали, чем обоняли это благоухание. Язык причмокивал и слюнки текли, словно в ожидании пиршества.

Пока гасли звезды, судно шло вдоль самого берега. Ночью дул морской бриз, потом стихал, так что ухо мало-помалу улавливало далекий островной шепот. Казалось, тропическая ночь вот-вот поведает свою сокровенную, жутковатую тайну. Потом паруса начинали хлопать, реи перебрасопливали, и береговой бриз раздувал полотно на правом галсе.

В эти минуты лучше всего клевало. Каждое утро яростная барракуда или молодая акула извивались и бились на мокрой палубе. Но Антони скоро утратил к ним интерес, ибо в этих широтах чудо восхода поражает поочередно обоняние, слух и зрение.

Стоило теплому аромату берегового бриза коснуться палубы, как ухо различало принесенные этим же ветром далекие, загадочные крики темного острова. Протяжные, нестихающие, они волнами накатывали с востока и распространялись, словно слухи о благой вести, подхватываемые все более тихими голосами на западе. Антони, цепляясь за ванты и восторженно глядя поверх темных морщинистых вод, слышал в дальних голосах отзвук собственной глубокой радости быть живым на этой звезде.

Первый раз заслышав утреннее многоголосье, он растерялся. Это не походило ни на что, слышанное прежде. Непрерывному лирическому потоку, в котором нельзя было различить отдельных нот, вторили все петухи Кубы. Антони мнилось, что где-то на неведомых ему холмах возвышают голоса петуший король и сонмы его ликующих придворных. Значит, так звучит всякая земля - всякая обитаемая земля. Антони вспоминал Италию, утренние поездки с Анжелой. Но здесь, на Кубе, кукареканье звучало еще мощнее. Оно походило на многократно усиленный смех, мелодичный, однако нечеловеческий. При первых проблесках серого света гимн превращался в ликующий вопль.

Тогда вступали попугаи со своим "что-что-что? что-то-то, что-то-то". Казалось, они громко рукоплещут кукареканью, возбужденные первым робким хлопком. Мириады насекомых наполняли воздух еле слышным гудением. Утренний голос Кубы достигал крещендо и переходил в адскую какофонию, стихавшую по мере того, как корабль лавировал от берега.

Тем временем приходила очередь зрения. Звезды меркли. Остывали раскаленные шары планет. В белой топке за кормой таяла утренняя звезда. Одним махом свет заливал полнеба. Обязательная облачная полоска на восточном краю окоема, вспыхнув, превращалась из черной в багровую, алую, золотисто-белесую и, наконец, испарялась, пронзенная горячими солнечными лучами. Яркая морская дорога бежала на восток к раскаленной добела полосе.

Тогда немыслимое чело солнца вставало из воды. По толстым щекам сбегали красные капли тумана. Мир сверкал от края и до края. Какие-то секунды, пока сияющий солнечный шар вылезал из воды, море, казалось, тянется за ним огромной окровавленной чечевицей. Потом ее отсекала черная линия горизонта. Чечевица падала в воду, и больше в ту сторону смотреть было нельзя. Волны горячего воздуха уже били Антони в лицо. Когда проходила слепота, он открывал глаза и видел длинные берега, расходившиеся в нестерпимую голубую даль.

То было мощное зрелище. Антони не уставал разглядывать берег в подзорную трубу и видел то заросший пальмами мыс, то глубоко врезанный каньон, то лиловую горную долину и солнечную лужайку с крестьянской лачугой. Он чувствовал себя простым матросом на вантах "Ниньи" или "Пинты", глядящим из-под руки на златоверхие храмы того первого, знаменитого похода.

Они проходили мимо сотен заросших пальмами речушек с травянистыми дельтами и белым песчаным валом в устье. Там, где берега были обрывисты, эти речушки таинственным образом поворачивали вглубь острова. По утрам, до того как в долины заглядывало солнце, над водой висела легкая дымка. Если удавалось навести трубу, Антони различал даже буйные заросли папоротника в ущельях. Однажды он разглядел водопад и рыбачье каноэ в озерце внизу. Из ближнего леса струйкой поднимался дым. Это был новый мир!

Для Антони это был его собственный новый мир. Он открыл его сам. Теперь он знал, как огромна земля, как широки ее океаны. Разве он не пересек моря пространства, чтобы попасть сюда? Почему с восходом солнца корабль неизменно удаляется от берега? Когда же он сам вступит под кроны этого острова? "Смотри в трубу, Антони, смотри. Cuba, gloria mundi!"[4]

За пляжами вспыхивали зеркальцами солончаки, потом начинались широкие низины, травянистые, песчаные, за ними деревья, а дальше распускались перистые пальмы и пинии, их фестончатый лес вползал по склонам голубых гор, мягко перекатывался с вершины на вершину в пятнах облачной тени. Над ним плюмажами вставали исполинские королевские пальмы, то рощицами, то поодиночке, перпендикулярные, глядящие на все свысока. Куба и королевская пальма - высокая, раскидистая королевская пальма. Антони мог вообразить, как они прохладно шелестят в порывах пассата. Солнце дочерна сожгло его смуглое лицо, пока он стоял на вантах, сотый и тысячный раз обводя подзорной трубой берег и получая в награду свет, тени и зрелище острова, некогда справедливо сочтенного Раем. Солнце высветлило концы его волос и корни зачесанных со лба прядей, так что он стал похож на золотисто-бронзового юношу с проседью в голове.

"Хотя европейцы, - сообщал путеводитель, хранившийся у Антони в сундуке, - за три столетия завладели кубинской землей, внутренние части острова по-прежнему не исследованы и география их остается неясной". Глядя день за днем на дикие холмы и прибрежные островки, проходящие мимо "Вампаноага", Антони в это верил. Однако солнце пекло невыносимо, и он с неохотой спускался на палубу.

В полдень паруса повисали, наступал одуряюще-жаркий штиль. Взмокшая от пота команда обедала под парусиновым навесом. Миссис Джорхем постанывала, вспоминала холодный ячменный отвар и морозец на клюквенных болотах. Капитан молчал. Он искупал грехи. Через часок с моря налетал прохладный бриз. Они начинали лавировать. Ибо капитану Джорхему отнюдь не улыбалось, чтобы их взяли на абордаж двуногие кайманы из устья или кайо-дель-Коко. Число "кораблекрушений", происходивших у этих берегов даже в тихую погоду, давно тревожило Британское Адмиралтейство.

"Экспулисис пиратус, реститушиа комерция", - говорил капитан Элиша, вынимая из кармана свой талисман и украдкой поплевывая на монетку. Так что к вечеру они отходили миль на десять дальше в море, и берег оставался голубой волнистой грядой. Ночью они тихо дрейфовали обратно. Так длинным зигзагом "Вампаноаг" лениво полз вдоль берегов Кубы. Однажды утром впереди встали две округлые горы, похожие на женские груди.

- Видите, мистер Адверс? - спросил Коллинз, вращая штурвал на румб и обратно, чтоб сполна использовать любое дуновение капризного берегового бриза. - Гаванские сиськи. Морро увидим еще дотемна.

Когда в полдень они заштилели, из моря уже вставала башня со знаменем наверху. Потом ветер задул к берегу, и под вечер они различили сернистый клуб закатной пушки в Эль-Морро. На борт поднялся лоцман в неописуемых лохмотьях с цветущим букетом для капитана и цветистой испанской ложью на языке. Словоизвержение прекращалось лишь на то время, когда рот его был занят длинной черной сигарой. Одну такую сигару он предложил Антони, и взамен получил доллар.

- Из vuelta abajo, сеньор, самого темного табака. Вот мы и обменялись подарками, bueno[5].

Антони, предчувствуя удовольствие - он много слышал о гаванском табаке - зажег сигару. Через несколько минут его прошиб пот, пятки похолодели. Не желая испытывать судьбу, он выбросил сигару за борт. Чуть позже наступило умиротворение, очень приятное, вроде как от хорошего вина, но не совсем.

При самом мягком освещении, какое бывает между заходом солнца и восходом луны, они проскользнули в длинный мешок залива между сумрачными батареями Ла-Пунты и Эль-Морро. Антони никогда не видел столько укреплений. Городские стены тянулись по правому борту, миниатюрный гибралтар Сан-Карлоса, ряды и ряды батарей за грозными парапетами - над урезом воды по левому. Вскоре корабль уже полз вдоль маленьких плоских домишек длинного полуострова. Антони слышал топот конских подков на Пассео-Аламеда-де-Паула и скрип колес.

Как радовали его эти знакомые звуки, стук копыт по твердой земле! Он и не знал, что их-то ему и недоставало! Он только сейчас понял, как тихо в море, где все звуки - лишь перепевы одного голоса. Залив гудел от самых разных голосов, и все взывали к Антони: крики, смех, скрип снующих туда-сюда экипажей, городской гул! Кислый запах пота, гнилостные испарения тропической гавани ударили в нос в ту минуту, как лоцман бросил якорь в заливе Антарес. За этот подвиг он потребовал сто двадцать пять мексиканских долларов.

Раскаты капитанского "Боже милостивый!" и других библейских выражений, обращенных к лоцману, неслись из каюты и мешались со странными окриками проходящих мимо лодок, с ударами крепких кулаков по парусине - это матросы убирали паруса и болтали на реях. Завтра они сойдут на берег. "Muchacha, muchacha..."[6]. Через час лоцман удалился с десятью долларами в кармане и пожеланиями buenas noches[7].

Миссис Джорхем вышла посидеть в кресле-качалке под дивной луной: она бы повязала, но москиты рассудили иначе. Антони залез на мачту, где не так кусали, и любовался неземными холмами.

В нескольких сотнях ярдов от корабля в Регле, маленьком оживленном предместье с тесными доками и низкими белыми домишками, заиграли банджо и гитары. Несколько матросов пустились на палубе в пляс. Миссис Джорхем фыркнула. Они перестали. Она некоторое время отбивалась от москитов, потом ушла. Антони остался один с гитарами, банджо и лунным светом.

Ах, какой это был сумасбродный, мягкий лунный свет. Господи, что за музыка на берегу. В танцевальном зале Реглы отплясывали румбу... и вот снова, снова заквакала по-лягушачьи гитара. Антони качал ногами над пустотой, в горле встал комок. "Habana, Llave del Nuevo Mundo y Ante Mural de los Indios Occidentales"[8], тонко-тонк-тонк, тонко-тонк-тонк - звучала музыка.

Роса омочила одежду. Антони схватился за штаг и соскользнул вниз.

- Ну, вам бы так не спуститься, когда вы поднялись на борт в Ливорно, - сказал Коллинз с ноткой гордости, как будто это его заслуга. - Он понизил голос. - Ну вот старушка и уцепилась якорем за Гаванскую грязь. И я скажу вам, мистер Адверс, мы знаем, кто привел ее сюда через океан. - Он исхитрился многозначительно прикрыть один глаз. Потом открыл. - Ну, думаю, теперь вы нас покидаете.

Они с минуту молчали. Антони затосковал по кораблю, с которым успел сродниться. Коллинз погрустнел.

- Знаю, - сказал он, - но если скинуть со счета желтую лихорадку и вонь, городишко довольно славный, да-а-а... - Последний слог прозвучал протяжно, музыкально, словно гудение натянутого лось-штага на ветру. Антони спустился в каюту и начал укладывать вещи. Капитан Джорхем как раз снимал носки. До сих пор он ни разу не заговаривал о прошедшем плавании. Антони взял секстан, смазал, убрал.

- Вы славно им потрудились, мистер, - сказал капитан, трогая пальцы на ноге. Прочистил горло. - Мы все у вас в долгу. - Он подошел к "Элише", вынул мешочек, звонко отсчитал семьдесят серебряных долларов. Заслышав звяканье монет, из-за перегородки высунулась миссис Джорхем в ночном чепце. Она внимательно наблюдала.

Капитан разложил монеты в семь столбиков и остановился.

- Еще пять, - сказала жена.

Он с некоторым сожалением добавил полстолбика.

- Ваше жалованье, мистер, - сказал он. - Не спорьте, вы их заработали... как мне говорят. Ну, я хочу попросить вас только об одном. Хошь вы и списываетесь на берег, может, пособите пристроить святых статуев и статуиц в здешних церквах? Вы вроде умеете болтать с попами. Замолвите за меня словечко, а?

- Конечно, сэр, - сказал Антони. - Располагайте мной, сколько потребуется. Пока вы в порту, я к вашим услугам. И про мрамор я буду помнить.

- Само собой, - сказал капитан. Миссис Джорхем кивнула.

Антони подмывало напомнить капитану про спрятанную бутыль. Интересно, она еще на месте? Он подошел к статуе. На месте. Но не хотелось будить неприятные воспоминания, и он промолчал.

Капитан откинулся на койке и зажег трубку. Москиты звенели. Капитан задремывал и машинально охлопывался. Пятно лунного света бегало по палубе. Миссис Джорхем в чепце и длинной рубахе выбралась из-за перегородки с маленьким флакончиком в руках. Резкое благоухание заполнило каюту. Она брызнула несколько капель Антони на подушку.

- Лаванда, - объяснила она, - отгоняет гнус. - Она робко мазнула ему лоб.

Он и не думал, что старушечьи пальцы такие мягкие и гладкие. Они помедлили на его лбу, потом мазнули волосы.

- Ах ты, - вздохнула миссис Джорхем. - Никого не мазала лавандой с тех пор, как умерла Джейн. - Глаза ее увлажнились. Она поцеловала свои пальцы.

- Всего вам самого лучшего, - сказал Антони.

- Мы оба горюем, что вы уходите, - прошептала она. - Возьмите деньги. Старик откупается от своей совести. Ему страсть как стыдно. А вы их честно заработали.

- Миссис Джорхем, хотите, я как-нибудь свожу вас по церквам и по кладбищам, почитаю вам надписи на могилах? - предложил Антони порывисто.

- Ах, как это будет мило, - вздохнула она. - Возьмем экипаж. - Она хихикнула. Потом сбрызнула лавандовым маслом постель капитана и легла спать.

Антони встал и переложил серебряные доллары в свой сундучок. Обернувшись, он увидел, что капитан глядит на него удовлетворенно. Он щедро повел рукой.

- Сынок, - сказал он, - я хочу кое-что рассказать об этом городе. Не захаживайте в ихние отхожие места. Подцепите такое, что будет казаться, будто вам провели по заду конской скребницей. Мучачи еще хужее. Помню, в девяносто третьем... - Он смущенно отвернулся.

Антони махнул рукой, дескать, все понял, и улегся спать. Лавандовое масло еще холодило ему лоб, домашний запах пронизывал сны. Ему было очень хорошо в Новом Свете. Капитан Джорхем храпел, миссис Джорхем тихо покашливала. Как будто родители.

Спозаранку Коллинз привел двух матросов, чтобы те перегрузили в вельбот его багаж. Коллинз вез на берег первую партию отпускников. Матросы получили четверть жалованья и рвались в город.

Миссис Джорхем с вязаньем подошла к фальшборту попрощаться. И она, и капитан говорили с Антони, пока загружалась шлюпка.

- Разыщете меня через Карло Чибо, торгового представителя в Регле, сэр, - сказал Антони. - Он - доверенное лицо мистера Бонифедера. Его дом - сразу за заливом, вон тот розовый, как мне говорили. Видите?

- Так точно, - отвечал капитан Джорхем. - Было дело, покупал у него провиант, и не раз. Смотрите в оба! Если он не ваш друг, может и облапошить. Держит гостиницу для заезжих офицеров, или держал. Не забывайте про статуев, мистер. Думаю, скоро увидимся.

- Не забуду, - улыбнулся Антони. - У меня еще свидание с вашей женой. Церкви и кладбища.

Капитан хохотнул. И он, и миссис Джорхем выглядели очень довольными.

- Ну ладно, тогда до скорого.

- Отваливай, - рявкнул Коллинз. - Весла на воду.

Шлюпка заскользила по маслянистой воде залива, еще хранящей в глубине ночную лиловатость. Косяк серебристых рыбешек взмыл перед ее носом и осыпался дождевыми брызгами. Филадельфия стоял на вантах, махал фартуком, лицо его светилось теплотой, подогретой полученными недавно пятью долларами.

- Удачи, масса, удачи!

Антони встал на кормовое сиденье и оглянулся на "Вампаноаг" ажурное сплетение мачт, реев и такелажа на фоне розовеющего города. От аллей Реглы доносился грохот влекомых волами колымаг. Шлюпка коснулась каменного причала у розового дома, Антони спрыгнул на terra firma[9], и подошвы его коснулись гальки нового мира. По спине пробежал легкий холодок.

"Я стребую, что причитается мистеру Бонифедеру, - сказал он себе. Помедлил с минуту. - Что бы ни случилось, я получу эти деньги". Он чувствовал, что добьется успеха. Не из личной корысти. Ради мистера Бонифедера.

Он радовался, что матросы, составлявшие на берег его сундуки, держались со сдержанным уважением, как если бы провожали обычного первого помощника. Жалеют, что он оставляет корабль? Интересно бы знать. Молодой испанец, тот, что отпустил ласточку, вызвался посторожить багаж. Коллинз поднял брови, но Антони кивнул. Коллинз взял под козырек, шлюпка отвалила и молодцевато взяла курс на Гавану. Вдруг она остановилась. "Весла на валек!" Весла мелькнули в воздухе и замерли стоймя. Коллинз размахивал шляпой. Антони был растроган и польщен. Сидящий на сундуке испанец ухмыльнулся.

- Знаешь Гавану? - спросил Антони, когда шлюпка двинулась дальше.

- Си, си, сеньор, я же Родригес, - отвечал, улыбаясь, матрос. - Как и вы, я распростился с проклятым еретическим судном. Си, си, это чудесный город. Я ваш слуга, сеньор. Целую ваши руки и ноги.

Антони рассмеялся. Что-то в молодом матросе ему нравилось. Стройный, тонколицый юноша, смуглый и черноглазый, на груди пламенеет оранжевый шейный платок.

- Отлично, - сказал Антони. - Беру тебя пока на неделю, платить буду, как на корабле. Там посмотрим.

- Bueno! - вскричал юноша. - Я ваш hombre[10]. Клянусь ласточкой!

Он подбросил в воздух невидимую птицу, дрыгнул ногами и откинулся назад, смеясь. Снова на берегу!

Оставив его стеречь сундуки, Антони двинулся к зданию из розового ракушечника. В кармане у него хрустело письмо мистера Бонифедера. Он поднял тросточку и выбил бодрую дробь на больших воротах. Открыл ему совершенно голый негритенок, ничуть не смущенный здоровой утренней эрекцией. В просторном патио расхаживали другие голые дети, мулы, дворняжки, негритянки в цветастых тюрбанах. Зобатые голуби ворковали у ног, хлопали крыльями, вспархивали на дышла и спицы пустых телег. Антони подозвал женщину и дал ей письмо вместе с мелкой монеткой.

- Синьору Карло Чибо.

- Сеньор говорит по-итальянски! Значит, хозяин обязательно его примет. Подождите.

Она подкатила бочку, чтобы он сел.

- Пшел вон, охальник! - воскликнула она, звонко шлепая по заду юного привратника. - Madre de Dios![11] - И она исчезла.

Антони прождал с четверть часа. Бесстыдные ангелочки обоего пола обступили бочку и, жуя сахарный тростник, разглядывали гостя большими карими глазами. Наконец одна девочка решилась его угостить. Он дал ей монетку, которую та мигом проглотила. Остальные глядели с сожалением.

"Надо полагать, - размышлял Антони, - она отыщет ее позже вдали от посторонних взоров".

Из дальней части здания временами долетал громоподобный рык, требовавший того или другого. Женщины всякий раз начинали суетиться, голуби вспархивали. Но вскоре все успокаивалось. Наконец посланница вернулась.

- Сюда, сеньор, - сказала она, вывела Антони на улицу, за угол и по аллейке к темной зарешеченной двери. Отомкнув замок, негритянка двинулась вверх по лестнице на веранду, выходившую в другое патио, засаженное пальмами и банановыми деревьями. Здесь сидел в гамаке грузный мужчина и расчесывал спутанные тугие завитки черных волос. Перед ним качалась подвешенная к балке длинная запотевшая глиняная бутыль. Женщина внесла плетеный стул и удалилась. Мужчина в гамаке закончил свой туалет и пошел к Антони, протягивая пухлые белые руки.

- Я - Карло Чибо, сеньор Адверс. Большая радость, - произнес он на великолепном тосканском, - поговорить с соотечественником. Я несколько раз писал вам, сеньор, по поводу бразильского кофе. Так что знакомство наше состоялось давно.

Антони отвечал в лучшей деловой манере:

- И, я уверен, перерастет в дружбу.

Оба рассмеялись чеканной формулировке.

- Ну, ну, - сказал торговый представитель, - мы держимся сущими кастильцами. "Целую ваши руки и ноги". Но это в сторону. Вы завтракали?

Не дожидаясь ответа, он выкрикнул что-то, включавшее слово "almorzar"[12]. Попугай, сидевший на жердочке под тряпицей, вынул голову из-под крыла и затрещал. Потом коготками стащил тряпицу и скосил на Антони глаз. Он был бесподобен.

- Almorzar solo, maestro?[13] - спросил мягкий женский голос из патио внизу.

- Por dos[14], - крикнул хозяин.

"Dos, dos, dos," - передразнил, охорашиваясь, попугай.

Несколько детишек, явно мулаты, выглянули из прилегающей к веранде комнаты. Один мальчик вышел вперед.

- Иди, оденься для гостя, пащенок, - с нежностью сказал Чибо. Мальчик убрался, но малышка, тоже в первозданном виде, выбежала из комнаты и вскарабкалась Чибо на колени.

- Поцелуй мою куколку, папа, - сказала она, тыча отцу в рот дорогую куклу, разодетую, как французская фрейлина.

- Ах, Кикила! - хохотнул он, громко чмокая фарфоровое личико, вскочил и затанцевал с куклой в одной руке и голым ребенком в другой. Девочка повизгивала от восторга, ерошила отцу черные кудри и высовывалась из-за его жирного плеча при каждом подскоке.

- Папа Карло! - кричала она, глядя на Антони. - Милый, гадкий папочка!

Мальчик выбежал в рубашонке.

Вдруг Антони вспомнил, где он видел Карло Чибо. На медальоне в двери бывшего винного погреба в Каза да Бонифедер. Карапузы с огромной виноградной гроздью тянулись за толстым, добродушным божеством, и это был Карло Чибо. На руках у него тоже смеялся голенький ребенок. И бахромчатый кушак на жирных, обтянутых нанковыми штанами ягодицах, и белые чулки огромного размера, и маленькие черные лакированные туфли, которые выстукивают по веранде, как копытца - все это Антони видел прежде.

- Ха-ха, - заливался попугай, - ха-ха-хейо! - Он вскарабкался на плетеный стул и устроился на спинке, поглядывая на Антони умным глазом, отпуская вежливые замечания и щелкая клювом.

Чибо, запыхавшийся, опустился на стул. Багровый румянец медленно сходил с его щек.

- Ах, - просипел он. - Я старею, avejentado, avejentado![15] Это очень печально.

Он обмахнулся пятерней. Девочка все еще висла на нем, поглядывая в сторону Антони. Наконец он удостоился ослепительной улыбки.

- Ах! - сказал Чибо. - Люблю их такими. У меня их много. Когда вырастают, завожу еще. У меня всегда есть маленькие детки, чтобы плясать на веранде. Занимаясь бакалейной торговлей, я могу себе это позволить. - Он спустил девочку с колен и велел ей пойти побегать.

- Куба - хорошее место. Я процветаю. - Он наклонился и похлопал Антони по колену. - Надо вам здесь обосноваться, синьор, и попробовать самому. - Он повернулся на стуле и исхитрился всем торсом указать на высокую молодую мулатку, которая как раз вкатила столик на колесиках. - Видите, я уже даю вам хороший совет.

Антони посмотрел на девушку. Под его взглядом ее походка слегка изменилась. Оба чуть заметно улыбнулись. Антони отвернулся, убеждая себя, что все это чепуха. Однако "совет" Чибо его взволновал. По ночам на "Вампаноаге" было одиноко. И эти сны - про "мисс Юдни". Странно, ему снилась Флоренс, не Анжела. Однако он решил хранить верность Анжеле. Взгляд его, устремленный на зеленую тень банановых листьев, затуманился. Чибо усмехнулся себе под нос.

Столик, который вкатила девушка, был красного дерева. На двух одинаковых подносах стояло по кружке черного кофе, белый кусковой сахар, какого Антони раньше не видел, сердцевины спелого ананаса и спинки ломкой бескостной рыбы, зажаренной в оливковом масле со сладким перцем. Они поставили подносы на колени и стали есть. Чибо поглощал пищу с изяществом, которого Антони не мог не заметить. Пальцы его играючи управлялись с блестящим стальным ножом и длинными овальными ложками. Руки были белые и холеные, без колец; их можно было бы назвать изысканными, если б не слишком короткие толстые пальцы. Ананас таял во рту солнечным ароматом. Они откинулись на спинки и зажгли длинные тонкие сигары.

Антони поддался дивному самообману. Казалось, он в тысяче миль от "Вампаноага", от слепящего залива. Где он? Как попал сюда? Голос Чибо доносился как бы издалека, кольца голубого табачного дыма плыли к потолку. Чибо тронул письмо мистера Бонифедера, лежащее рядом с ним на столике.

- Извините меня, синьор Адверс, если я сразу повел себя слишком по-свойски. Ваш патрон в этом и других письмах был очень четок и откровенен. Насколько я понял, вы - его младший партнер. А я вот уже пятнадцать лет имею честь представлять Каза да Бонифедер на Кубе. Я безуспешно пытался получить долги от Дома Гальего, долги, за которые в некотором роде несу ответственность. - Он забарабанил пальцами по столу. - Наверно, мне следует начать с самого начала.

...Мы оба, насколько я понимаю, в определенном смысле должники Джона Бонифедера. О вас я кое-что знаю, - он коснулся письма, - и кое о чем догадываюсь. Много лет назад я приехал сюда из Ливорно конченым человеком. Меня с позором выгнали из Дома Франкетти. Управляющий этим старинным заведением растратил крупную сумму. Чтобы замести следы, он бросил тень на нескольких мелких служащих, в том числе и на меня. Я был невиновен, но не мог этого доказать. Меня и еще четверых уволили. Я продал дом в Росиньяно, доставшийся мне от матери, отправился в Гавану и вскоре потерял все свое небольшое состояние, вложив его в опрометчивую сделку. В отчаянии я написал мистеру Бонифедеру, который меня знал, и за чьим памятным столом мне доводилось сиживать. Я правдиво обрисовал ему свое положение и написал, что если кто-нибудь не передаст мне на комиссию груз, я вскорости умру от желтой лихорадки в испанской тюрьме. Сеньор, это было, как в пьесе. Пристав в треуголке явился за мной одновременно с вестью, что груз, присланный мне мистером Бонифедером, уже в заливе. Я очень выгодно перепродал груз Дому Гальего. И сразу пошел в гору. - Он стряхнул столбик пепла с сигары и продолжил еще более страстно.

- Доверие мистера Бонифедера создало мне репутацию. Со мной стали заключать сделки другие купцы. Я был осторожен, и поминал власти кое-чем посущественней молитв. Через несколько лет я стал испанским подданным и занялся работорговлей на паях со старым сеньором Гальего. За пять лет я сделал состояние, о размерах которого ни одна собака на Кубе не догадывается. Однако работорговля - дело рискованное, и я постепенно от нее отошел. Я вообще свернул торговые операции, ограничившись закупкой вина, деликатесов и бакалеи для выходящих в море капитанов. Это дает мне посильное развлечение. Несколько лет в моем доме останавливались капитаны и судовые офицеры, но даже этим я стал тяготиться и давно никого не поселяю. Собственно, я практически удалился от дел и занимаюсь лишь продажей деликатесов и редких яств, да и то всю черновую работу выполняют несколько доверенных приказчиков. Исключение я делал лишь тогда, когда наш добрый патрон из Ливорно присылал мне груз для перепродажи. Его товар я всегда пристраивал как можно выгоднее, обычно моим бывшим партнерам Гальего. Как вы знаете, вести дела с работорговцами очень прибыльно, хотя выручка иногда задерживается. По разным причинам, которые я объясню позже, плата от Гальего перестала поступать. Но не будем об этом сейчас. Я скажу другое.

...Из всего сказанного вам понятно, что я постараюсь всячески содействовать в получении причитающихся мистеру Бонифедеру денег. И еще, - добавил Чибо с улыбкой, - что вы будет в моем доме желанным гостем, даже если решите провести на Кубе остаток жизни. Прошу воспринять это как намек, что вы выставите меня неблагодарной скотиной, если поселитесь в другом месте. Синьор, мы должны были встретиться! Мой благодетель, как я вижу из письма, питает к вам самые теплые чувства. Мне этого довольно. К тому же, не поймите меня превратно. Я верю в первое впечатление и хочу быть с вами откровенным. Вы мне нравитесь. Ну, ну, синьор Тони. - Он рассмеялся. - Где ваши вещи? Есть у вас слуга? Отправьте их сюда. Старый Карло не часто упрашивает.

Антони ответил бы раньше, если бы не был несколько ошеломлен. Однако никто бы не устоял перед пылкой прямотой Чибо. "С моей стороны было бы неблагодарностью, синьор..." "Карло", настойчиво поправил собеседник. Антони сглотнул. "...Карло, сказал он, - если бы я начал отнекиваться. Я уверен, что мне невероятно повезло. Я вас понимаю. Я тоже должен мистеру Бонифедеру, и не только деньги, которые приехал получить. Я знаю, он бы улыбнулся своей доброй улыбкой, услышь он ваши недавние слова. Я напишу ему, что в Регле, возле Гаваны, отыскалось то, что, по его словам, встречается крайне редко - благодарность. Карло, я принимаю ваше столь же редкое гостеприимство.

- Браво! - вскричал Чибо, откидываясь на стуле. - Вы оратор, друг Тони. Пламенный! Мы с вами столкуемся. Я предрекаю это в счастливое утро нашего знакомства.

- Чича! - взревел он, бросая сигару в патио. Дети внизу принялись ссориться из-за окурка.

- Хотите посмотреть мое заведение? - Он со стоном поднялся. Как видите, у меня лишь один повод жаловаться на судьбу. Я жирею. Ноги трутся одна о другую. Чича! - Он снял кушак и повесил на перила.

Вбежала девушка.

- Принеси мне сухой кушак и убери посуду. Ты же знаешь, она привлекает мух. Скажи Фонсо, пусть принесет вещи этого господина. С сегодняшнего дня он живет здесь. Кстати, синьор Тони, где ваши сундуки?

- В доке, где их выгрузили.

- Надеюсь, не без присмотра. Каррамба, их могли утащить!

- Я оставил с ними слугу, матроса-испанца, которого нанял на неделю, возможно, не подумавши.

- Нет, нет, вы поступили правильно. Пусть спит внизу и прислуживает вам. Впрочем, я на него взгляну. Быстрее, Чича, мой кушак!

Когда кушак принесли, Чибо дважды обмотал его вокруг пояса, потом, аккуратно согнув пополам, пропустил между ног и связал концы на животе.

- Теперь я могу ходить, - сказал он, - шелк тонок и позволяет толстым окорокам скользить. - Он, слегка отдуваясь, двинулся вдоль длинной веранды. - Очень жаркий климат. все время потеешь. Да, уже слишком жарко идти смотреть заведение. Мы проговорили дольше, чем я думал. Солнце пришло в патио. - Он перегнулся через перила и начал отвязывать циновку, которая упала, словно занавес, и они остались в прохладном зеленом полумраке.

- Чича!

- Си, си, сеньор, - отвечала снизу женщина немного запыхавшимся голосом.

- Забери у маленького Хуана окурок, а мне принеси лимонов, сахара и... - Он упал на стул. Внизу завопил ребенок. Потом двое малышей вошли и стали играть с попугаем. Мальчик снова снял рубашонку.

- Ах, так оно и лучше, - сказал отец, глядя на него сверху вниз. - Август в Гаване, друг мой! Знаете ли вы, что это такое? Dios, снимите этот сюртук. Забудьте, что он у вас был. Вам надо завести полотняные костюмы. Дюжину. Мерки снимем немедленно, mañana[16]. Кушак вроде моего вам не понадобится - покамест.

- Я надеюсь собрать долг быстрее, Карло, - Антони уже без усилия называл его по имени, - до того, как изношу дюжину полотняных костюмов.

- Por Dios, вы будете менять по три штуки в день. Сегодня... сегодня в этом костюме вы не шевельнете пальцем. Я не шевельну пальцем. Мы будем сидеть здесь, говорить, выпивать и покуривать. Будем есть и спать. Чего мы этим достигнем? Многого! Мы проживем еще день в свое удовольствие. Можно ли желать большего? Случалось вам так проводить день? Спорю, что нет. Попробуйте.

- Я помню такие дни в раннем детстве.

- Не вспоминайте, это утомительно, - вскричал Чибо, - помните только, где вы сейчас. Вот мой рецепт сохранить настоящее.

Вернулась девушка с лимонами и сахаром. Чибо смешал ром, сахар, лимонный сок, и, вытащив из висящей бутыли затычку, подлил воды.

- Здесь на веранде вода всегда прохладна, - сказал он и, бросив в кувшин нарезанных фруктов, взболтал винтообразным движением. Поверхность напитка запузырилась. Гранатовый сок орозовил его. В приготовленных бокалах ждали колечки апельсиновой кожуры. Чибо плеснул пунша и, протянув Антони бокал, опрокинул другой себе в глотку.

Его горло пошло волнами. Это было горло пьяницы, просторное, ведущее прямиком к желудку. Силен, форменный Силен, только венка не хватает.

Антони сидел, посасывая кусочки отдающего ромом ананаса. На веранде сквозило ветерком. Яростный свет и зной за пределами зеленого прохладного укрытия казались все более угрожающими. Часы проходили за часами, и все яснее становилось, что действовать сегодня уже невозможно. Они немного подремали, поговорили тихо, но пылко, снова подремали. Оба были у себя дома.

У Карло Чибо был дар, умственное и физическое свойство располагать к умиротворению. Он не навязывал его, а излучал. Рядом с ним люди веселели, даже возбуждались. В его доме невозможны были нервозность, беспокойство. Из неведомого источника изливались изобилие и плодородие. Ни это изобилие, ни даже некая беспечная расточительность, сопровождавшая Карло словно мажорная, с чувством играемая музыка, не тревожили. Это было естественно и неосознанно. Это было правильно и спонтанно.

Чибо интересовался не только собой, но и тем, что говорят другие. Он был король слушателей, и потому считался блестящим собеседником. Когда вы рассказывали ему занятный случай, ваша память обретала неведомые доселе свойства. События прошлого начинали лучиться тихим светом, которого вы до встречи с Чибо не замечали. Но теперь, говоря с ним, вы убеждались в огромной значимости и пьянящем аромате этих событий. Вы чувствовали, что наконец отыскали желанное зеркало для вашего драгоценного "я"; зеркало, которое расцвечивает ваши слова, побуждая приукрашивать, и чуть высветляет их мягкой, и потому почти неуловимой иронией. Думая об этом после, на вдруг поскучневшей аляповатой улице, вы дивитесь.

Дело в том, что на первый взгляд Чибо представлялся всего лишь милым, курчавым, не очень молодым толстяком, который обмяк на удобном стуле и, словно альгвасил, препоясан алым шелковым кушаком. Может быть, обаяние таилось в этом самом несколько экстравагантном кушаке? Вряд ли. И тем не менее все, от генерал-губернатора Кубы до последнего раба, только что привезенного с Рио-Понго и купленного Чибо, раба, которому, чтобы он не сбил мозолистые ступни о каменные плиты патио, новый хозяин тут же распорядился подобрать сандальи, чувствовали это обаяние и расцветали.

Хотя Карло и предложил выпить за "настоящее", говорили они все больше о прошлом, об Италии, Ливорно и Генуе. С долго сдерживаемым пылом изгнанника Чибо выспрашивал о миллионах вещей, тысячах людей, сотнях мест. Понуждаемый этим пытливым интересом, Антони неожиданно для себя воспроизвел жизнь сообщества, к которому некогда принадлежал.

Именно так, отвечая на заинтересованные вопросы, Антони говорил лучше всего. В последнее время он обнаружил в себе замкнутость, которая часто пробуждала в его собеседниках доверительную откровенность, на которую ему не хотелось отвечать тем же. Может быть, дело было в загадке его рождения, из-за которой он не мог в обычных выражениях объяснить, кто он и откуда. Поэтому обычно он молчал и слушал. Однако говорить он любил. А Чибо сумел затронуть его любимые струны, и теперь музыка переполняла его. Это было... Это было забавно.

Утро еще не кончилось, а он уже поведал, как капитан Элиша закупил в Генуе священные статуи и что произошло в плаванье. Живот Чибо колыхался от смеха при рассказе о том, что большая мадонна в каюте прижимает к сердцу бутылку красного вина. Хитроватое выражение смеющегося фавна проступило на толстом лице. Чибо сел.

- Знаете, - сказал он, - я помогу вашему шкиперу пристроить святой груз. Между нами, Тони, я горький скептик. Мое счастье, что англичане, завоевав Кубу, упразднили Инквизицию, и с тех пор она не восстановлена. У меня на полках есть книги, которыми даже я предпочитаю не хвалиться. Знаете ли вы, что я большой книгочей, ученый, хотя и беспорядочный, и уж, разумеется, философ. Судя по тому, что вы говорили о вашем друге Туссене, я с ним солидарен, хотя во взглядах на политику мы расходимся совершенно.

...Я дружен с испанским священником в Регле. Мы часто спорим. Вам надо познакомиться. Сегодня же! Только еда не вызывает у нас разногласий. Как все испанцы, он захолустный еретик в том, что касается вина, но вот в еде, ох, в еде, - Чибо облизал губы, - мы оба исключительно правоверны. Так что за столом мы достигаем полного единения. За последние пять лет мы погребли наши мелкие разногласия касательно природы духовного мира под грудой яств. Мы понимаем друг друга, отец Хуан и я. Я зову его отец Траян. Помните бюсты цезарей, Тони? Когда увидите отца Траяна, поймете. В его теле вернулся на землю древний испанский шельмец[17]. Я настаиваю, что имело место переселение душ. Это даже тревожит... отца Траяна. Вы знаете католическое учение о душе? Нет? Ладно, сейчас слишком жарко объяснять, - он потянулся к кувшину, - но это существенно. А отец Траян из Сеговии. Это очень древний, римский еще город. Хорошенько разглядите голову отца Траяна, когда он придет, но так, чтоб он не заметил. О чем бишь я? Ах, да. Я куплю статую Мадонны-дель-Вино и пожертвую церкви отца Траяна. Вместе с бутылкой. Вот посмеюсь я через несколько лет, когда попрошу его заглянуть в одеяние. Вы говорите, портвейн? Значит, все это время он будет кадить вину, которое не выносит на дух. Ха, клянусь тенью Вольтера, я это сделаю. Давайте пригласим вашего капитана-янки отужинать с отцом Траяном. Соберем всех заинтересованных лиц вместе. Что? Пригласить его супругу? Нет, нет, мой мальчик. Почему? A cause de la scandale, mon ami[18]. Мне все равно, пусть она страшна как смертный грех. Гаванские сплетники исходят из более существенных соображений. - Предвкушая занятный вечер, он глубоко затянулся четвертой сигарой. Потом они задремали.

На том же столике вкатили второй завтрак, потом увезли посуду. После еды они почти не двигались. Карло смешал еще пунша. Наружный зной угрожал заползти в их тенистое убежище. Желтовато-белесые солнечные блики просачивались через жалюзи.

Один раз Антони выглянул в патио и увидел, что его матрос спит в гамаке под тенью пальмы. Негритенок отгонял от него мух. Все смолкло, кроме гудения насекомых. Ага, значит, сундуки принесли.

Надо же, значит, его мадонна в этом доме. В свете задуманного Чибо подарка Антони впервые подумал о ней насмешливо. Как Чибо посмеется. Попугай подмигнул и продолжил лузгать семечки. Словно тиканье замедленных часов, щелчки, казалось, отмечали ход иного, более растянутого времени; подчеркивали сонную праздность дома. Взгляд Антони затерялся в зелени кокосовых и финиковых пальм. Ящерицы бегали по веранде. Двое незаконных детишек Чибо вышли в дальний конец патио помочиться. Потом возвратились, свернулись калачиком и уснули, девочка головой на животе брата. Антони опустился на стул, обессиленный. Где-то далеко по-прежнему гремели колымаги... где-то...

В половине шестого тени в патио удлинились. Сразу стало почти холодно. Они встали; вымылись.

В комнате с высоким потолком и бамбуковой мебелью, под свисающей с кольца призрачной сеткой от москитов, Антони переоделся в безупречный полотняный костюм, оставленный кем-то из прежних постояльцев Чибо. Само прикосновение легкой ткани освежало, радовало. Поспав и вволю напившись апельсинового сока, Антони чувствовал себя легким, очень чистым и прохладным, особенно в этом беспечном настроении и внезапно проснувшейся любви к полумраку. Внизу громыхал голос капитана Элиши. В вестибюле кто-то говорил на звучном испанском - наверно, отец Траян. Антони услышал смех Чибо и заспешил вниз.

Все уже собрались за столом. Хотя в этом доме, похоже, только ели и спали, Антони проголодался. Отец Траян его покорил. Они говорили о рыбалке. Отец Траян поведет его ловить рыбу, mañana. Mañana статую Девы установят в часовне отца Траяна в Регле, в часовне святого Павла. Приход отца Траяна составляют главным образом жены рыбаков. "Вполне апостольский дух", - сказал Карло и фыркнул. Капитан Элиша не понял. Однако трудно было сказать, кто больше доволен приобретением мадонны, он или священник.

- Выгодная сделка для еретика и благочестивый дар церкви от язычника - случалось ли такое прежде! - смеялся Чибо, когда гости, условившись обо всем, разошлись.

- Завтра обязательно сходите с падре на рыбалку, - сказал Чибо, зевая. - Это будет любопытно... для вас. А потом займемся долгом. Mañana, mañana. - Он с улыбкой потянулся.

"Господи, - думал Антони, - неужели он снова заснет?" Заснули оба!

- Ну, как вам понравился первый день на Кубе? - спросил Чибо. - Привольная жизнь, а?

- J'en suis ravi, monsieur[19], - честно отвечал Антони.

Он забрался в большую кровать и поглядел через москитную сетку. Яркий лунный свет серебрил кисею. В отдалении звучали гитары и банджо. Через окно из патио плыл сладкий, дурманящий аромат ночных цветов. Сейчас бы сюда Флоренс... что это он? Анжелу. А как бы оно было - обеих!

Что это с ним? Гавана? Или вино Карло Чибо? Mañana, mañana! О, дивный новый мир!

Глава XXX. Чудо в церкви св. Павла, Регла

Мадонну-дель-Вино (как упорно именовал ее Чибо, если поблизости не было отца Траяна), завернутую в лоскутное одеяло миссис Джорхем, рано утром доставили к боковой двери убогой церковки святого Павла, что на окраине Реглы.

Привезли ее Коллинз с матросами, они же забрали одеяло. Карло, отец Траян и Антони стояли рядом, и каждый думал о своем, когда моряки опустили на пол и раскутали статую.

Каменщик уже установил легкие разборные леса и готовился вмуровать статую в нишу за алтарем, на место жалкого гипсового изваяния, давно приводившего отца Траяна в отчаяние.

Карло был потрясен светлой красотой статуи. В полумраке церкви яркая синева одеяния померкла и ниспадала складками, словно воспоминания уходящего дня. Чибо удерживал отца Траяна поодаль "для лучшего обзора" - и для того, чтоб священник паче чаяния не заглянул в складки.

По правде сказать, Чибо стало бы неловко, найдись бутылка сейчас. Это выглядело бы так, будто он сам ее и подложил.

Отец Траян был донельзя растроган подарком; тайно простил многие высказывания своего собутыльника и колкости по поводу "современного мракобесия". Теперь он получит у епископа индульгенцию для Чибо. Его другу простятся грехи. А как порадуются простые прихожане, когда он будет освящать статую!

Может быть, немного против правил, что он пригласил каменщика установить фигуру, не уведомив вышестоящих. Но, в конце концов, это его приход. Какие могут быть возражения? А теперь он наберет денег на новый стихарь для служки. Старый просто неприличен! Хей-хо! ни у кого в Гаване нет такой прекрасной мадонны. Он преклонил колени на каменных плитах и прочитал короткую молитву.

Матерь Божия, мы очень простые и бедные люди, те, кто приходим в церковь святого апостола. Мы служим тебе скорее сердцами, чем приношениями. Прости нас и помилуй, благодатная Мария. Свечи не лучшего качества. Но ты живешь в свете Отца. Озари нас его светом. Пусть сети тех, кто преклоняет пред тобой колена, наполнятся рыбой. И помяни своего раба, который ловец человеков, и брата Франсуа, который окучивает овощи в моем саду. Воздай ему по его доброте, ибо ты добра, Santa Madre de Dios[20].

Он перекрестился и встал.

- Идем, Карло, - прошептал Антони. - Молчите про вино. Видели лицо падре, когда он молился? Обещайте мне, что не расскажете. Это было бы жестоко. Я бы почувствовал себя кощунником.

- Возможно, вы правы, - сказал Чибо.

- Возможно! - воскликнул Антони.

- Ладно, ладно, успокойтесь, - сказал Чибо. - Я не намерен веселиться за счет чужой боли. Вы же знаете, священник мне друг. Нас связывает обоюдная приязнь. Я подарил ему статую от чистого сердца. Мы с вами просто забудем про бутыль. В конце концов, это всего лишь нелепая случайность. Мы тут не при чем. Могу попросить каменщика, он ее вынет.

Они стояли у боковой двери и переговаривались вполголоса.

- Не стоит, - сказал Антони. - Начнутся расспросы. Забудем про нее.

Карло кивнул и мечтательно добавил:

- Через сто лет какой-нибудь любознательный служитель церкви обнаружит отличный портвейн. Хотел бы я воплотиться в этом человеке. - Он чмокнул губами.

В церкви отец Траян и каменщик почтительно водрузили статую мадонны в нишу.

- И запомни, - говорил священник, - там, где уберешь старый раствор, положи новый гладко и в цвет остальной стены. Ты мог бы украсить постамент... немного. Мне это было бы приятно.

- Си, си, падре, я уже два года делаю лепнину в соборе. - Острием тяжелого мастерка он начал чертить на постаменте вьющийся стебель с цветами. Откинул голову и с одобрением поглядел на рисунок.

- Приступай, - сказал священник. - Нет, погоди! Цена!

- За все заплатил щедрый сеньор бакалейщик, - нехотя признался рабочий. - Еще пару красивеньких цветочков. - Он пожал плечами. - За несколько молитв о моей покойной матушке я добавлю целую лозу.

- По молитве за каждый лист, - пообещал падре. - Акант. Умеешь лепить акант?

- Си, - пробормотал рабочий. Он начал смешивать раствор.

- Не забудь опустить что-нибудь в кружку для бедных, друг мой, - сказал падре, выходя к Антони и Карло.

"Ах, торгуйся после этого с попами, - бормотал себе под нос каменщик. - И все же я не в накладе. Расти, лоза! Вытащи мою матушку из чистилища!" - Кончик мастерка и палец замелькали. Нежные зубчатые завитки аканта раскрывались на гладком постаменте у ног Девы. Голоса отца Траяна и его друзей замерли в отдалении. В церкви было очень тихо.

Каменщик работал споро. Время от времени он клал мастерок на верхний ярус лесов и утирал заливавший глаза пот. В десять он слез с подмостков и утолил жажду в ближайшей харчевне. Он вернулся, слегка пошатываясь, и продолжил работу. Завитки листьев были почти закончены.

Пальцами он вылепил последнюю щедрую россыпь бутонов. Леса немного раскачивались. Мастерок, который он положил на них, подползал к краю. Ну! Последний бутон! Он вылепил его из раствора. Вдруг раздался звон и бульканье жидкости. Рабочий беспокойно огляделся, но все было вроде в порядке. Можно собираться и уходить. Каррамба! Мастерок исчез!

Он поискал. На полу нет. Нет ни на алтаре, ни под алтарем, ни рядом. Нет на лесах. Он разобрал их. В ведре с раствором нет. Он вытащил из ведра руку и с отвращением отряс.

"Madre de Dios!" Отличный новехонький мастерок, он сам утяжелил рукоятку свинцом. Ах эти голые беспризорники, хоть в церкви могли бы не воровать! Благодарение Богу, его воспитывала благочестивая матушка! Славное поколение растет после отмены Инквизиции!

Он вышел, качаясь под тяжестью ведер и разобранных лесов.

Тем временем отец Траян и его спутники брели по рыбачьим кварталам Реглы к домику у моря. Маленький коралловый мыс вдавался в залив, и здесь, между перистых деревьев, наклоненных в самые разные стороны, ибо в разные времена года ветра дули тут с разных сторон света, стоял домик священника, осененный зеленью, окруженный цветами и кустами. Ограда шла от одного берега узкого мыса до другого, и за ней мотыжил овощи еще один священник, худой, благообразный, в рясе и сандалиях нищенствующего францисканца.

Они вошли в шалую от раннего цветения гибискусовую аллею, где пурпурные цветки чуть слышно лепетали длинными желтыми язычками. Дальше, через полумрак дома и синий квадрат дверного проема в палисадник отца Траяна. Мало кто из входящих сюда оказывался готов к безупречной красе крохотного сада. Он расположился на самой оконечности мыса. Дом полностью заслонял его от города.

Сюда за долгие годы безмятежного управления своим небольшим приходом отец Траян постепенно пересадил из островных зарослей все виды пальм, кустарников, травянистых и вьющихся растений, которые присмотрел в своих прогулках по Жемчужине Антильского архипелага. Редкому цветку в подарок он радовался больше, чем подаянию на церковь. Рыбаки приносили ему живых моллюсков для пляжа, диковинные губки и водоросли для коралловых гротов. Он был прирожденным садоводом. Почти все, что он сажал в землю или в воду, принималось.

Из дверного проема казалось, что глядишь на девственный уголок природы. Глаз, уставший восторгаться лиловой массой юкки, отдыхал на прохладном ложе травы. Атласные лилии, пестрые или одноцветные, выглядывали из самых неожиданных мест. Тлеющие кустики анемонов лезли из трещин кораллового известняка. С пальм свисали немыслимой формы орхидеи, и на фоне тусклой коралловой стены пышно цвели четыре дерева желтых мавританских роз.

Да, хотя все это, за исключением нескольких исполинских пальм, падре посадил своими руками, сад оставался восхитительно диким. Скользя к оконечности мыса, глаз примечал все более мягкие краски. Здесь под раскидистыми финиковыми пальмами зеленели темные лужайки, колеблемые ветром папоротники и, наконец, трава; траву резко и неожиданно отсекало белое полукружье миниатюрного грота.

- El paraiso del padre[21], - сказал Чибо, обводя рукой.

- Ах, друг Карло, вам следовало позволить мне хвалиться самому, - вскричал отец Траян, тем не менее розовея от удовольствия. - Это моя единственная суетная гордость.

- Идемте, сеньор, - продолжил он, обращаясь к Антони, - я вижу по вашему лицу, с вами можно говорить о цветах. Вы имеете глаза видеть, и видите! Я обязательно должен показать вам кое-что еще. И мы собирались порыбачить. Карло, идете с нами?

- Что, жариться на солнцепеке ради корзины глупых рыбех, которую можно купить на песо! - вскричал Карло в неподдельном ужасе. - Я предпочитаю свою веранду и патио. Но вы идите, мой мальчик. Не позволяйте мне себя отговаривать. Возьмите мою шляпу из пальмовых листьев. Adios, - воскликнул он с кислой миной снимая головной убор и надевая взамен полученную от Антони шляпу из итальянской соломки, которая оказалась ему мала. - Удачи. На обед будет черепаха, - крикнул он, оборачиваясь. - Хватит на двоих. Не вздумайте приносить рыбу!

- Золотое сердце, - сказал падре, с сожалением провожая взглядом удаляющегося Чибо. - Какая жалость, что он отравляет себе душу жалкими домыслами рассудка. Но, простите, сеньор, я надеюсь, вы истинно верующий?

- Я воспитывался в монастыре, падре, - сказал Антони, заминая разговор. Сохранил ли он веру? Он нащупал в кармане ключ от cундучка... там она заперта... надежно?

- Вот и хорошо, - сказал отец Траян, словно одно логически вытекало из другого. - Идемте, я покажу вам, где мы ловим рыбу.

Они пошли по узкой вьющейся тропке к мысу.

- Взгляните! - вскричал падре, останавливаясь на небольшом пригорке. - Взгляните! Отсюда как раз видно!

Казалось, облако опустилось на прибрежный песок и скрыло от глаз оконечность мыса. Оно походило на розовую рассветную дымку, оторвавшуюся утром от облачной гряды и зацепившуюся за выступ суши.

- Ума не приложу, что это такое, - сказал Антони.

- Идемте быстрее, - отозвался довольный отец Траян. - Это стоит посмотреть. Самая удивительная вещь на острове, как мне представляется.

Тропинка углубилась в заросли тропического папоротника и вдруг вывела на берег, к сохнущей на песке рыбачьей лодке. Здесь вдоль низкого обрыва, раскинувшись во все стороны, цвела и пламенела исполинская бугенвиллия. Она лезла вверх по источенным ветром колоннам кораллового известняка, оплетала кусты и деревья, но, кроме того, вилась по палубным бимсам и ребрам корабельного остова. Этот остов, лишенный обшивки и до половины ушедший в песок, образовывал величественную беседку. Под ней были скамейки и даже груда камней с разложенной для починки и просушки рыбачьей сетью. От гладкого белого песка, слагающего природный пол беседки, торжественная органная нота цветущей лозы отдавалась царственным свечением, божественно гармонирующим с плотным полумраком.

Дальше в беседке царил пятнистый сиренево-киноварный сумрак, переходящий у входа, там, куда проникал блеск воды, в лиловатое мерцание, которое и разглядеть можно было, только заглянув внутрь. По бокам блики терялись в бесцветной субстанции воздуха, но и там они продолжали мерцать, невидимые, но, похоже, электризующие. Во всяком случае явно из-за них у Антони по коже побежали мурашки. А может, они превращались в гудение. Невозможно было стоять под этой бугенвиллией и представлять ее в чисто зрительных образах. Она походила на приглушенные литавры; на непрекращающийся, далекий тропический гром.

Антони вдруг сообразил, что отец Траян смотрит на бугенвиллию его глазами. Ибо священник глядел на него, словно заплутав в выражении чуть бледного под загаром юношеского лица. Антони стоял, охваченный видением.

"Но кто бы не растерялся?" - думал он. - Здесь все, что я продумал и перечувствовал о Кубе, выражено единым словом! - вскричал он вслух.

- В этом лесу много таких невыразимых мыслей, сеньор, - тихо сказал падре, - но нет более прекрасной. Подумать только! Мне было дано взрастить и выпестовать ее своими руками! - Он простер руки, словно они не принадлежат ему, но одолжены, как инструменты. - Зайдите под лиственный кров и поглядите вверх. Даже небо кажется оттуда еще удивительнее. Я не могу сказать, что об этом думаю. Вы поймете.

Они вошли в беседку и преобразились. Антони оглядывался, не веря своим глазам. Здесь-то, в этой беседке, он впервые столкнулся с братом Франсуа лицом к лицу.

В дальнем конце, куда они поначалу не взглянули, сидел на куче рыбачьих сетей босоногий монах в бурой рясе францисканца. Ряса была бурой на солнце, но здесь, в кружевной тени, казалась цвета запекшейся крови. Увидев, что его обнаружили, монах встал и учтиво шагнул вперед. Он был осанист и даже величав, однако, стоило взглянуть на лицо, и ощущение заносчивости пропадало. В его чертах навечно запечатлелось то редкое выражение, которое возникает, когда деятельная доброта превратит следы пережитых скорбей в некую святую радость. Было видно, что этот человек способен сострадать пылко, глубоко и мудро.

"Хотел бы я знать, как может человек так выглядеть, - думал Антони. - Это не бездумная веселость".

- Ах, брат Франсуа, боюсь, мы помешали вам в вашем уединении, - сказал священник.

- Ничуть, падре, - отвечал брат Франсуа с улыбкой. - Увидев, что к вам пришли, я поспешил укрыться в своем любимом уголке. То был час, когда я предаюсь созерцанию, но он позади. Пора побыть с земными друзьями. Позвольте представиться.

Он выступил вперед и назвал себя с таким милым изяществом, что даже немного смущенный падре успокоился. Услыхав "мсье" вместо "сеньор", Антони ответил по-французски.

При звуке привычной речи глаза у монаха потеплели тихой радостью... "и приятно будет немного побеседовать по-французски, если вы не прочь, - продолжал Антони, - на испанском я пока говорю только по необходимости. Иной мир пока ускользает от меня на испанском".

- Этот? - полушутливо спросил монах, указывая на лоб.

Антони кивнул.

- Боюсь, что так. - Он заметил, что брат Франсуа пристально его разглядывает. Его это смутило - в глазах монаха он угадывал потаенный огонь, который, того гляди, вспыхнет в полную силу.

- Вы учились французскому в Блуа, не так ли? Там прекрасный выговор. В Блуа, я уверен. Быть может, мы встречались раньше? Я уже не сомневаюсь.

- Я никогда не бывал во Франции, - отвечал Антони, донельзя польщенный. - Мой хозяин родом, кажется, с Луары. Я из Ливорно. По крайней мере, я там родился.

- Значит, мы не могли встречаться. Ах! Я вспомнил, что это. Да, очень странно. Однако пардон, мсье, это лишь воспоминания, и я не буду ими вам докучать. Вижу, вы с падре собрались на рыбалку. Завидую вам. Мы с ним оба ловцы.

Падре действительно начал собирать снасти, но чего-то не хватало. Заметно раздосадованный, он извинился и сказал, что сходит домой за недостающим.

Антони и брат Франсуа сели.

Очевидно, монах дорожил случаем побеседовать по-французски. На родном языке он говорил с большим жаром и даже доверительнее. Они с Антони обменялись новостями. Вскоре они уже сравнивали впечатления, причем Антони в то же время мысленно составлял давно откладываемое письмо Туссену о Французской революции. Каким восторгом было обнаружить, что его собеседник побывал в самой ее гуще и своими глазами видел Робеспьера!

В монахе было что-то почти нездешнее, странно волнующее. С ним невозможно было оставаться скрытным, настолько сам он был открыт. Некая запредельная сила тянула поддаться его обаянию.

- Как видите, мсье, меня нельзя назвать эмигрантом в обычном смысле этого слова. Проповедовать Евангелие и жить, как жил Христос, не опаснее в Париже во время Террора, чем здесь и сейчас. Все мы, кто решился на это - изгнанники. Мы идем из одной чужбины в другую к дому нашего Отца. В наших душах - его царствие, сколько они могут вместить. И потому оно может быть где угодно и сейчас.

...Я не проповедую вам, мсье, и не рассказываю о себе. Простите мое волнение. Мне припомнились последние годы в Париже, а о них нельзя говорить обычным кухонным голосом. "Тереза, еще немного фасоли в суп!" Это хуже, чем говорить о них выспренно или шутливо. И я не говорю о них толпам, ни на площади, ни dans l'eglise[22], но мужчине, женщине или ребенку, и не всегда словами. Человек, человечество, государство, добродетель, справедливость, братство - что это? Слова, которым нет соответствия в жизни, только в мечтах философов. Избитые застольные темы греков и римлян. Свобода?

...Мсье Антуан, два года я следовал за повозками с осужденными, и я стоял на эшафоте. Я видел, как острое лезвие свободы падало и вздымалось, чтобы снова упасть, и всякий раз на чью-то шею. Таков обычай государства. И эти сотни глаз! Они заглядывали в корзину, и оттуда тоже смотрели глаза. Невыносимо было думать, что лежащее в корзине - это финал. Те, кто так думал, и впрямь умирали. С теми, кто просил меня поддержать в них надежду, я разделил дарованную мне веру. Сам Робеспьер не мог этому воспрепятствовать.

Знаете ли, ведь я его видел. Mais oui![23] В домике мебельщика на Рю-Сен-Оноре в апреле, всего лишь два года тому назад. А кажется, прошло столетие. Это было на следующий день после того, как Дантона, Камила Демулена и других провезли под его окнами в повозках.

На мой стук дверь открыли двое головорезов, охранявшие тирана. Я спросил Дюпле, мебельщика, и попросил его доложить обо мне маленькому человеку наверху. Робеспьер меня помнил. Мы оба из Арраса. Я из старинного рода, мсье знает эту фамилию. Робеспьер знал, что я мог бы сделаться епископом, но предпочел стать сельским священником. Понимаете, мы вместе читали Руссо. Я помню Робеспьера провинциальным щеголем, когда он декламировал плохие стихи в местном поэтическом клубе. Тогда у него был красивый голос, и он отказался от судейской должности, чтобы не выносить смертных приговоров. Подумать только! Этот же голос я слышал потом в Конвенте. "С глубоким прискорбием провозглашаю я горькую истину! Людовик должен умереть, если родина хочет жить!" Ах, так он скорбел! Однако наверх меня проводили.

Они сидели с Флерио-Леско. Робеспьер был очень бледен. Только вчера, проезжая под его окнами на казнь, Камил Демулен громовым голосом предрек и ему скорую смерть. Я видел, что он боится. Он был все тот же маленький щеголь: панталоны до колен, шелковые чулки и пудреные волосы. Он отложил листок с фамилиями, которые они с Флерио-Леско обсуждали, и поднял на меня глаза.

- Ну, гражданин, чего ты хочешь? - спросил он. - Ах! Я тебя вспомнил. - Он попытался улыбнуться. Это было страшно.

- Я пришел предложить тебе очень простой выход, - сказал я. - Тебе до смерти надоело проливать кровь и быть богом помешанной Катрин Тео. Разве не так? Посмотри, куда завела тебя умозрительная добродетель! Вскоре ты убьешь нас всех. Ты останешься один, ибо один умеешь быть добродетельным. Иная цель нужна. Я говорю о тебе, о тебе, не о Франции или другой выдумке, но о твоей душе. Ты веришь, что она бессмертна?

- Что ты предлагаешь, гражданин? - спросил Робеспьер. Он наклонился вперед и глядел на меня голодными глазами, улыбаясь тонкой усмешкой.

- Чтобы ты ушел отсюда со мной. Ты сменишь имя, исчезнешь. Мы пойдем по миру, как ходил Христос, и будем делать добро. Нам ничего не нужно. Мы не будем произносить речи или проповедовать. Пусть все идет своим чередом, а мы постараемся утешить мужчину, женщину или ребенка, которые нуждаются в утешении. Будем добры, будем им братьями. Не будем никого убеждать, будем идти той дорогой, которая нам открывается, и оставлять по себе доброе дело во имя Христово там и тогда, где это удастся. И все. Это самый простой замысел, делать людям добро в духе Божьем. Разве ты не убедился еще, что любой другой обречен на провал? Оставь все и следуй за мной. Помнишь?

- Почему ты пришел с такими речами ко мне и сегодня? - спросил он. - Разве ты не знаешь, что на моих плечах лежит забота о Франции, о ее спасении, о спасении всего мира! - Он вскочил и заходил по комнате. Флерио-Леско смотрел на него, раскрыв рот.

- Но ты помешанный! - бросил он мне. - Ты потерял близких. Ты аристократ, бывший граф.

- Это не так, гражданин. Ты знаешь, что еще до Революции я стал приходским священником. Я пришел к тебе, потому что ты искренний идеалист. Я вижу это. И ты заблуждаешься, ты избрал неверный способ помочь миру. Ты действуешь через государство и через учреждения. Ты провозгласили разум своим божеством. Узнай же, что приближает людей к Богу. Ты знаешь. В глубине души, ты знаешь!

Он яростно взмахнул рукой, но я продолжал.

- Ты можешь покончить с этим одним махом, гражданин. Есть путь добра и спасения. Я нашел его. Я живу им и он во мне. Идем! Пусть Республика расцветает, как может. Царствие Божье сразу за дверью. Оставь Робеспьера здесь, брат мой, и пойдем вместе.

Многие, с кем я говорил так, мсье, удивлялись. Сквозь все их притворство и сквозь все их изумление я говорил с ними. Они видели, что перед ними открывается путь. По правде говоря, большинство людей хоть когда-нибудь об этом думали. Но они слишком любят мир. Они дорожат своей ущербностью. Благоразумие убеждает их не рвать цепи, связывающие с чем-то ощутимым. И они цепляются якорем за скалу, о которую их разобьет, когда жизнь отхлынет. Так было и с Робеспьером. В какую-то минуту он увидел, он вспомнил, он посмел надеяться. Потом лицо его исказилось. Я думал, он на меня кинется.

Мсье, если бы Флерио-Леско не расхохотался, меня бы гильотинировали. Я верю, что он был добрый человек. Его смех спас мне жизнь.

- Довольно, гражданин, - сказал он, - выстави этого дурачка за дверь. "Покончи одним махом", как он сказал. Нам некогда пререкаться с полоумным приходским святым. Садовая голова! - заорал он. - Огородная! - Он сделал вид, что столкнул меня с лестницы. Я видел, что тиран стоит наверху с тем же листком в руке. Я думаю, он смеялся впервые за несколько недель. Я действительно смешно падал по ступенькам. Но знаете, я и сейчас думаю - я был близок к победе. "Ты едва не убедил меня", говорили его глаза, и руки его дрожали. Однако Господь судил иначе. Я всего лишь предложил себя как орудие. Вы видели, как падре протянул руки и сказал, что ему дано было взрастить эту дивную лозу? Я тоже слышал. Ах, падре - поэт. Мыслью Божьей назвал он эту лозу. Да, лучше думать о себе, как падре думает о своих руках. Тогда вы увидите, как расцветает Божья мысль.

Он поглядел вверх, и лиловый отсвет проникающего сквозь листву солнца упал на его лицо.

Невозможно преувеличить впечатление, которое произвел на Антони этот рассказ. Он слышал, что мольба обращена к нему. Дело было не в том, что монах сказал, а в том, как он это сказал. Этот человек, безусловно образованный и светский, сознательно избрал простоту. Манеры аристократа и придворного превратились у него в благородную кротость, мудрое и бесстрашное смирение. В нем была легкость, идущая от уверенности, которая не раздражала. Просто видно было, что он в ладу с собой и со всем миром. За этим угадывалась спокойная страстность и в то же время скрытые возможности.

"Следуй за мной!". Да, следуй по пути, которым дитя на руках у мадонны шло, возрастая, и дальше к славе, подобной лиловому свету на лице брата Франсуа. Ах, что за путь! Вот что мадонна несет на руках - дитя и его путь. Самый простой, самый короткий, в конечном счете. Почему он прежде не понимал? Слова монаха все расставили по местам. Отец Ксавье велел ему думать про младенца. Теперь он понял, что это значит. Взять свой крест и... Это уже непонятно. У Антони нет креста. Жизнь прекрасна. Как свет в беседке, восхитительна, красочна и светла. Разве мало, что он говорит с мадонной? Однако она что-то протягивает ему, что-то очень для себя дорогое. И это дорогое она готова с ним разделить. Это дар, который она молит тебя принять.

Да, это так. Верить в Бога значит не только обуздывать себя и молиться, "беседовать по ночам", как он называл это прежде. Он улыбнулся и вздохнул. Нет, это дорога. Шел ли он этой дорогой? Брат Франсуа шел. В его голосе звучит музыка этой дороги. Зовет ли он в попутчики? Почему бы не пойти с ним, Антони? Это было бы очень просто. Бог все за тебя решит.

Простые идеи влекут иногда даже очень сложных молодых людей. Антони сидел, подперев голову руками, и смотрел на брата Франсуа.

- Ты знаешь, - очень тихо сказал священник, - кому я это говорил. Ты слышал?

- Да, я понял, - сказал Антони, но продолжать не стал.

Брат Франсуа немного подождал. - Ну что ж, значит, вы поняли. Это уже что-то. Подождите, пока начнете чувствовать. Я говорю об опыте. Тогда вы будете знать, и - тогда вам давать ответ и вам выбирать дорогу. Но я вижу, что еще рано. Только вспомните, что я сказал, если сможете, когда придет время...

Он внезапно поднял голову, разрушая соединившее их напряжение.

- Солнце почти в зените! Сегодня утром вам уже не порыбачить. Сегодняшнее утро прошло. Что задержало падре? Он... ну, он рыбак, и должны быть какие-то причины. Идемте.

Он встал и легко зашагал по тропинке к дому. Солнце пекло. Даже в шляпе Чибо Антони точно чувствовал, откуда падают его лучи. Маленькое предместье лежало перед ними на удивление тихое. Оно уже погрузилось в сиесту. Даже повозки больше не громыхали. Вдруг раскатисто ударил церковный колокол.

- Что это? - удивленно спросил брат Франсуа. Колокол взволнованно гудел. - Никак стряслось что-то. - Они ускорили шаг и вошли в дом. Отец Траян опирался о косяк наружной двери, растерянно прислушиваясь. Он обернулся.

- Простите, сеньор, что я вас бросил, я сейчас все объясню. Меня задержали. Mañana! Чего я не понимаю, так это почему звонят в моей церкви. Наверно кто-то утонул.

Они уже слышали топот бегущих ног в аллее за пригорком.

- Да, боюсь, так оно и есть. Бегут за мной. - Лицо его опечалилось. Схожу за елеем. Кто на этот раз? - вздохнул он.

Две взволнованные женщины подбежали к воротам и закричали: - Падре! Падре!

- Ах, Хуана, бедняжка, что там у вас стряслось? - скорбным голосом осведомился падре из дома.

- Падре! Падре! - голосили рыбачки уже в дверях. - Чудо!

- Что? - переспросил падре.

- Чудо! - выкрикнула женщина.

- Да, да, клянусь кровью Господней! - подхватила другая.

- Что за глупая суматоха? - с досадой сказал священник, выходя из комнаты по прежнему с дароносицей в руке. - Почему трезвонят в моей церкви?

- Чудо! - выкрикнули женщины хором. - В храме новая мадонна и...

- Глупые женщины, мне это известно, - пытался урезонить их священник. - Я сам привез ее сегодня утром, разве вы не видели? Это благочестивый дар...

- Но она истекает кровью! Ее милостивое сердце роняет красные капли на алтарь! Мы видели! Там уже толпа, все смотрят! Господь ниспослал нам чудо!

- Си, си, падре! Идите и посмотрите сами. Хуана и я, мы одни вспомнили вас позвать. - Они стояли, крестясь и дрожа.

- Идемте, падре, посмотрим, к чему все это, - сказал брат Франсуа. - Спасибо, сестры. - Но женщины уже убежали.

Они поспешили вдогонку. Колокольный звон поднял на ноги весь город. Люди бежали к церкви, отовсюду звучал взволнованный говор. Слухи разносились по ветру.

Когда они оказались у церковных дверей, вход уже перегораживала толпа. Еле-еле расчистили проход для падре и его друзей. В церкви было тихо, слышалось лишь тяжелое дыхание толпы и нестихающий трезвон наверху. Ближние к алтарю люди стояли на коленях, дальние тянули шеи и смотрели, как зачарованные. Все лица были повернуты в одну сторону.

Антони оттеснили и прижали к боковой стене. С трудом он заглянул вперед. Отец Траян уже стоял на коленях перед забрызганным чем-то красным алтарем. Колокол затих. Можно было слышать, как упадет волос. Вдруг раздалось кап, отчетливый звук, как от сочащейся воды. Послышался общий вздох. Антони поднял глаза к статуе. Время шло. Тут он увидел. Что-то сочилось из одеяния девы и капало на алтарь. В свете свечей оно было красное и действительно походило на кровь. Колокол снова загудел.

Отец Траян повернулся лицом к плотному скоплению людей. Все, кто мог, стояли на коленях. Он запел: "Величит душа моя".

Радостная дрожь пробежала по толпе. Простодушные лица рыбаков, рабочих, негров, поднятые к чудотворному изваянию, лучились восторгом и благоговением. Лицо отца Траяна преобразилось. Оно сияло гордой кротостью и неколебимой верой.

"В его собственном храме! - думал Антони. - Бедняга! Зря я не позволил Карло вытащить бутыль. Я не думал, что кончится так".

Он убеждал себя, что не виноват, но сердце саднило. Ни в одном лице не было и тени сомнения. "Ну, - сказал он себе, - так оно должно и остаться. Я позабочусь. Что за семя заронил капитан Джорхем в ту ночь! Семя чуда!"

И тут, как это ни ужасно, его начал разбирать смех. Давясь в напряженно-взволнованной духоте, он первый и последний раз в жизни узнал, что такое истерика. Ему хотелось смеяться и плакать, как плакали вокруг женщины.

Колокол ополоумел. Снаружи кричали. Скоро здесь будет весь город. Как выбраться? Антони вспомнил про боковую дверь, огляделся. Беспомощно притиснутый к столбу, над коленопреклоненной толпой возвышался широкоплечий брат Франсуа. Он с пронзительной жалостью и состраданием глядел на сотни восторженных лиц, устремленных к магической глиняной груди Мадонны-дель-Вино.

Через час Антони добрался наконец до двери. "Чудо" продолжалось. Вино медленно сочилось сквозь терракоту.

Глава XXXI. Мировоззрение добропорядочного животного

Было около трех часов пополудни, когда Антони добрался-таки до Карло Чибо. Из церкви он вырывался буквально по дюйму, теперь устал и выдохся, неизвестно, от чего больше - от жары или от волнения. Новость облетела город. Лодки, повозки и кабальеро спешили из Гаваны. Питейные заведения Реглы переживали подъем. Однако в патио было свежо и тихо. Карло спал на веранде в плетеном кресле, подрыгивая во сне короткими ногами.

- Проснитесь, Карло, - сказал Антони. - Произошло чудо. Старый язычник, не стыдно вам спать, когда такое творится?

Карло понял не сразу, а когда понял, живот его заходил ходуном, так что смеяться он под конец перестал из-за чисто физического неудобства. Он откинулся в кресле и продолжал пофыркивать, держась руками за кушак.

- Надо запретить чудеса летом, - сказал он. - Для людей моей комплекции это опасно. Плохо влияет на сердце. Я посоветую церковному начальству. К несчастью, мой друг архиепископ живет в Сантьяго.

Однако, - продолжал он, садясь прямо и прикладывая палец к губам, - если серьезно, мой мальчик, мы должны проглотить язык. Если спросят, мы ничего не знаем. Ничего - вы поняли?

Шум будет невероятный. Гаванский епископ, возможно, заподозрит отца Траяна в излишней предприимчивости. Или сочтет виновником меня, узнав, что это я пожертвовал чудотворное изваяние. Он не дурак, скажу я вам, наш старый епископ. Так что молчок. Без сомнения, предстоит официальное расследование, нотариальное засвидетельствование и все такое прочее. Весь город видел. Но глубоко копать не будут, даю руку на отсечение. Люди на обеих сторонах залива взбудоражены, и нельзя, глупо их разубеждать. Народ взбунтуется. Нет, нет, они признают. Как вы говорите - "случилось чудо!" - Он откинулся на спинку кресла.

- Чича!

- Си, си.

- Еще лимонов и рома, mucha, mucha![24] Черепаховый суп сеньору. Живее, не зевай, поворачивайся. Горячего супа, жирного, и нарезанных лимонов. Бегом!

...Ах, Madre de Dios, что за день. Разве я не говорил, что вы удачливы, сеньор Тони? Глядите - от вас разит удачей! - С видом глубокой убежденности он простер руки над кувшином. Даже лимонная кожура свисала с его пальцев убедительно.

- И что особенно странно, на этот раз все свидетели будут говорить правду. Бедного епископа это окончательно собьет с толку. Чудо должно было произойти в гаванском соборе, который сейчас отделывают. Всего лишь в прошлом январе туда перенесли прах Колумба. А мадонна истекает кровью в Регле, в "предместье за заливом". Это против всяких правил!

Хитрая усмешка блеснула в его глазах.

- Будущее Реглы обеспечено. Пеоны из Морона и Гуаны будут совершать сюда паломничество. Уже сейчас мой дом стоит вдвое дороже, чем стоил до вашего прибытия... Синьор, примите выражения моей горячей признательности! Вы - общественный благодетель. Por Dios! Остатки святого груза эль-капитана Джорхема пойдут нарасхват. Даже черные рясы из Белена будут за него драться. Их обскакал простой падре. Это... это просто великолепно. Пью за ваше здоровье! - Он опрокинул в глотку целый кувшин пунша. Голос его слышался из глубокого сосуда гулко, как из пещеры.

- Вы уверены? - спросил он, - что ваш друг капитан забыл про бутылку?

- Уверен, - успокоил его Антони.

В кувшине довольно загудело. Донышко все поднималось.

- Как вы думаете, - продолжал утробный голос, - почему бутылка разбилась?

- Встряхнули, когда устанавливали статую, - задумчиво сказал Антони, - или каменщик разбил по неосторожности. Не знаю. А вы? - вскричал он во внезапном подозрении.

- Нет, нет, - отвечал Карло, выходя из затмения совершенно умиротворенный и с кругом от кувшина на лице. - Я говорил вам, я здесь чист. Подозреваю, что это каменщик. Я уже об этом думал. Но, может быть, это простая случайность, как вы говорите. Он не скажет, уверяю вас. Чтобы к чуду нельзя было придраться, еще раз убедитесь, что капитан Джорхем ничего не помнит. Осколки и каменщика я беру на себя. Вечером, попозже, я этим займусь. Статую, конечно, осмотрят в ближайшие же дни. Отец Траян - я знаю, мы оба беспокоимся о нем - хороший человек. Мы сделаем так, чтобы на его чудо не упала тень. Когда архиепископ пришлет положительную резолюцию, я закачу обед, какого Куба не видывала. Это тоже будет чудо. Вас я приглашаю первым.

- Пригласить свидетеля - лучший способ закрепить его память. Я замечал это за столом у мистера Бонифедера. Званные гости не забывают, - сказал Антони. Интересно, всякое ли событие оборачивается для Чибо поводом вкусно и обильно поесть?

- Случалось, даже незваные гости запоминали мои обеды, - улыбнулся Чибо, - и это высочайший комплимент хозяину. Вот что! Соберемся все вместе - вы, капитан Джорхем, отец Траян - и конечно я.

- И брат Франсуа? - порывисто предложил Антони.

- Ах да, француз! Он занятный. Вы знаете, что он уже испортил отношения с властями? Он слишком буквально понимает христианское отношение к рабам. Он ухаживает за бедняками, больными желтой лихорадкой, и утешает умирающих, независимо от цвета кожи. Как вы понимаете, беда именно в чернокожих. После того, что случилось на Санто-Доминго, такому человеку нельзя давать волю. Черномазые могут вообразить, что Бог их жалеет. Нет, пока на Кубе есть генерал-губернатор и гарнизон, этого не допустят! Представьте, генерал-губернатор прислал ко мне адъютанта и просил разобраться с этим монахом. Я разобрался. Занятная история, доложу я вам! Немного слишком занятная и слишком необычная. Думаю, долго он тут не пробудет, - сказал Чибо, немного растягивая слова. Он начал смешивать новую порцию пунша.

- Карло, но ведь он мухи не обидит, разве не так? Брат Франсуа - святой человек! - воскликнул Антони. - Что он сделал плохого?

- О, я вижу, вы разговаривали, - сказал Чибо. Лицо его вдруг посерьезнело.

- Да, я согласен с вами, Тони. Брат Франсуа - святой, в этом-то вся беда. Ему мало исполнять предписанные церковью обряды. Он - один из ваших сложных простецов, человек, проникший за кулисы религии и намеренный жить той историей, которую обряды разыгрывают в лицах. Вы видите, он ни на кого не нападает и не старается сорвать спектакль. Это и составляет трудность для его начальства. Он не дает им повода запретить себя в служении. Напротив, он, насколько я понимаю, просто намерен досконально следовать их собственному учению. Это, конечно, ужасно неприятно - для них.

Антони пытался что-то сказать, но Чибо продолжал.

- Такие люди, как брат Франсуа, и делают христианство опасной религией. Как только церковь готовы счесть декоративным и уютным коконом на засохшей ветке священного древа, местом, где несколько тайком заползших жирных слизняков могут безопасно улечься в спячку, пф! кокон лопается, и их него вылетает дивная, живая душа христианства. Тут же вокруг начинают бегать и махать тонкоячеистыми теологическими и политическими сачками. Когда такое чешуекрылое вылетает на волю, больше всего встревожено государство. Собственность! Если государство не успевает тихонько убить данную особь до того, как крылышки ее обсохнут, церковь ловит ее и прикалывает булавкой к табличке с надписью "Святой Такой-то". Приходят верующие и видят трупик в стеклянной витрине - стекло обычно подкрашено. Бабочка здесь, занесена в каталог и пронумерована. Время от времени ей разрешают совершить несколько безобидных чудес. Груда костылей накапливается, житие бедной бабочки наставляет благочестивых читателей. Они подражают ее трепыханию. Тем временем трудолюбивые гусеницы воздвигают новые готические или романские коконы для слизняков, всегда по одному и тому же проекту. Они, конечно, не ведают, к чему предназначен христианский кокон. - Чибо отхлебнул из кувшина и продолжил чуть более сбивчиво. - Возьмите к примеру Жанну д'Арк!

...Государство ужасно беспечно и глупо, когда казнит. Казни, особенно уничтожение патриотов и моральных реформаторов, должны проходить в глубокой тайне. Драматизировать их, позволять слухам о них расползаться - самоубийственно для правителей, вне зависимости от того, казнили они святого или преступника. Да, я часто удивляюсь государственным мужам. Их ничто не учит. Как раз в то время, когда очередной мечтатель окончательно надоел миру своими призывами жить, как ни одно млекопитающее жить не может ха! врывается полиция! Устраивается суд со всеми атрибутами греческой трагедии! Солдаты маршируют, судьи разглагольствуют, женщины рыдают, священники лицемерно сочувствуют. После чего героя варят в масле, или потрошат, или позволяют ему голому скакать в огне, или вешают - или чего хотите. Как его после этого забыть?

...Сам бы я отправлял святых в опасные дикие страны - пусть себе миссионерствуют, дорога за казенный счет. Именно это я посоветовал генерал-губернатору. Потому что за братом Франсуа уже ходят. Если он внезапно исчезнет в Морро, могут начаться беспорядки. У него есть друзья. Слухи о нем разносятся с плантации на плантацию.

- Карло, как вы можете так говорить? Мне показалось, он вам нравится. Неужели вам все равно? Ведь вы приглашаете его к своему столу! - Антони говорил с жаром и сидел теперь очень прямо.

- Вы меня неправильно поняли, Тони. Я смотрю на такие вещи со стороны, спокойно. Я прозаичный итальянец, настоящий римлянин. Я исхожу из чисто житейских соображений; у брата Франсуа нет лучшего друга, чем я. Ах, вы улыбаетесь, но слушайте. Если он останется здесь, ему конец. Он, надо вам сказать, из знатного французского рода. При старом режиме мог бы сделаться епископом. Однако он бросил все и поехал в деревню простым священником. Во время Революции его занесло в Париж. В самом начале смуты он играл какую-ту незначительную роль, кажется, как представитель избравших его крестьян. Думаю, он поверил, что государство в кои то веки будет помогать народу. Потом он увидел все и ужаснулся Террору. Последние розовые мыслишки святого Жан-Жака выветрились из его головы. Тогда он сделался буквальным последователем Христа. Как? Став нищенствующим францисканцем. Побираясь, он дошел до Испании. Сюда его доставил корабль с солдатами. В Кадисе ему сказали, что солдаты умирают от чумы, и он вплавь добрался до корабля, чтобы за ними ухаживать. Так что видите, его знает даже гарнизон. Это тревожит начальство. Теперь он помогает рабам. Нет, он не проповедует, он вообще ничего не говорит. Но очень скоро это кончится для брата Франсуа плачевно.

..И вот, я все это знаю. Много лет я веду дела с местными и с приезжими, и осторожно играю с властями. Я играю, чтобы избежать больших неприятностей. Власти мне доверяют. Да, мне это выгодно, но это не все. Видите ли, я люблю смелых людей. Я не хочу видеть, как их будут убивать, и, насколько могу, постараюсь этому препятствовать. С братом Франсуа дела обстоят так. Он болел. Я убедил доброго падре взять его к себе и выходить. На это время его опасное служение прекратилось. Тем временем генерал-губернатор переговорил с епископом. Вскоре нашего доброго брата отметят за его нищелюбивые труды и по согласованию с местными представителями ордена отправят в Африку - пусть и дальше следует своему призванию! Сейчас ждут только каких-то документов из Сантьяго. И это - в результате того, что я обронил несколько намеков. Я не хочу, мой друг, чтобы ваш святой умер от желтой лихорадки в Морро, ожидая инструкций из Испании. Или вы предпочитаете, чтоб я позволил ему сочинить себе более романтическую и мученическую эпитафию?

Антони затруднялся с ответом. Чувства его были на стороне брата Франсуа, но он не мог возразить и против сказанного Чибо. Он видел за несколько циничными кознями Карло искреннюю человеческую доброту.

- Вы не сочли нужным посоветоваться с самим братом Франсуа? спросил он наконец.

- Ни в коем разе! - отвечал Чибо. - Ваш мечтатель, у которого наготове рецепт всеобщего спасения, естественно, менее кого-либо другого знает, что ему ко благу. Еще бы, если вечность прямо за углом, стоит ли утруждать себя заботой о собственной безопасности. Такой человек кладет голову на облако и идет босиком по битым стеклам и ржавым гвоздям, которые менее возвышенные личности без труда обходят. Когда ему предлагают башмаки, он с жаром отказывается. В данном случае я просто вывожу заоблачного господина с тропы, на которой его ждет западня с острыми кольями, на дорогу, которой он возможно будет идти чуть дольше. Со временем он, без сомнения, отыщет своей собственный болезненный путь на небеса. Даже как равнодушный язычник, не желающий иметь ничего общего ни с какими голгофами, я говорю, что вижу стигматы на руках брата Франсуа.

У Антони странно екнуло сердце. Несмотря на все уговоры Карло, сейчас на него как бы из видения глянуло лицо брата Франсуа, каким оно было в лиловом свете лозы.

- Я думаю, вы правы насчет стигматов, Карло, - отвечал Антони, помолчав. - Возможно, я и впрямь романтик, но сегодня утром мне показалось, что я вижу в этому человеке нечто... божественное, что ли? Я хочу сказать, то качество, которое отличает человека от животного, составляет в нем большую долю, чем во мне. Оно полностью управляет его телом. Я не уверен, что это можно убить. А вы?

Чибо провел рукой по глазам.

- Да, может быть и нельзя. Однако я не хотел бы видеть, как кто-то пытается. Да, должен признаться, Тони, тут вы меня затронули. Говоря о казнях, я должен был добавить, что обыкновенно они не привлекают внимания да и не заслуживают его. У людей есть природное чутье на такие вещи, и обычная бойня редко их возмущает. Лишь когда в сети попадает некто, в заметной степени наделенный качеством, о котором вы говорили, ощущается шевеление.

- Карло, мне кажется, вы совсем не такой и язычник.

Чибо со смехом потянулся.

- Мы заболтались допоздна. А я выпил сегодня три кувшина, отсюда говорливость и непоследовательность. Но все все ли равно, что побуждает людей высказывать свои сокровенные чувства? Сегодня брату Франсуа удалось высказать вам свои. Если честно - он разбередил вас сильнее, чем вы готовы признать?

- Да, - сказал Антони. - Он всколыхнул во мне что-то такое, чего я за собой не знал.

- Вот-вот, - сказал Чибо. - Вы положительно раскипятились, говоря о нем. Вы даже готовы обвинить меня в черствости. Однако я повторяю, это не так. Позвольте немного развернуть перед вами мою собственную философию. Мне кажется, она объясняет происхождение ваших чувств. Мы ведь говорим не просто о французском священнике, да? Его исключительная личность, даже за недолгие минуты разговоры, таинственно вас всколыхнула. Я прав?

- Я уже говорил. Зачем вы..? - Но Чибо не так легко было перебить.

- Спросите себя, Тони mio, так ли он исключителен? Вы молоды! - Чибо презрительно указал на него пальцем. - Когда мы молоды, нам кажется, что чуть ли не все, кого мы встречаем, исключительны. Мы уверены, других таких нет. Равно и наше драгоценное "я" неповторимо. Мы говорим себе и друг другу: "И нас, и наших друзей, таких удивительных, не понимают". Мы думаем, глупому миру нас не понять. Но мы ошибаемся.

...Взрослый мир слишком умен, чтобы тратить на нас время. Он видит нас насквозь с первого взгляда, припоминая себя. Он передумал все наши мысли и устал от наших бурных чувств. Ему незачем тревожиться о молодых, ибо он знает: молодые состарятся. Кроме того, он занят поддержанием жизни, ему некогда теоретизировать. Добрый старый мир! Это молодые не понимают его или себя.

...С пятнадцати до двадцати пяти лет юноша говорит о себе или высиживает прибрежную гальку, квохча над нею в истерике. Под яйцами я разумею события. Они созревают сами. Судьба откладывает их, оплодотворенные, на теплом берегу. Те зародыши, что выживают, развиваются согласно заложенному в яйце. Вы очень мало можете на них влиять. Гораздо меньше, чем полагаете. Да просто не можете!

...Судьба - мудрая старая черепаха. Подражайте ей и примите ее, как есть. Иначе вы будете сходить с ума по яйцам, будете думать, что это вы их высидели, кудахтать и рыться в песке, ища цыплят, только чтобы обнаружить, что утята уплыли. Когда вы поймете это, вы начнете взрослеть. Взрослейте быстрее. Это окупится. Жить стоит между тридцатью и шестьюдесятью, при условии, что вы здоровы и не умерли. Молодые - в рабстве у грез, старые - в плену сожалений. Только в зрелые годы все пять человеческих чувств покорны рассудку. Я, - добавил он, снова прикладываясь к кувшину, - в зрелых летах; в самом их расцвете.

Антони растерялся; он чувствовал себя почти ребенком. Тут он понял, что Чибо искренно потешается.

- Боже! - с жаром продолжал Чибо, еще раз отхлебывая, - вы когда-нибудь задумывались, какую ужасную сумятицу представляет собой молодой человек? Это какой-то передвижной механизм или придаток к трем неугомонным сферам. Он только что перестал быть сумасшедшим мальчишкой и еще не настолько напуган, чтобы сделаться приличным человеком. Его можно только жалеть. Успокоиться он может лишь на несколько часов, после того, как девушка умает его до полусмерти. Остальное время он носится по ветру, громыхая, словно корабль, на котором без остановки бунтуют. Он правит туда, куда указывает его бушприт.

...Молодые считают жизнь игрой, приключением. Вы слышали, как они об этом говорят. Жизнь - загадка, но не игра и не приключение. Рождение и смерть - единственное, что в ней незыблемо. Яйца, и то и другое - яйца! Может быть жизнь - яйцо? Вы не знаете, что высиживаете. Я пьян, но это неважно. Мудрец знает, как глуп он на трезвую голову. Я скажу вам, что такое мудрость. - Он с жаром выпрямился. - Сейчас вы услышите глас глубочайшего из земных оракулов. Он один заключает в себе прошлое и будущее. Внемлите ему, Тони.

Антони сморгнул. Он не знал, что ответить на это внезапную и оскорбительную выходку.

- Ваша речь и ваш оракул звучат для меня одинаково, - выговорил он в отчаянии.

Он удивился и обрадовался, что попал в точку.

- Я тоже считаю, что жизнь - загадка, но не стал бы объяснять ее утробным выдохом, - продолжал он, торопясь закрепить свою маленькую победу.

- Вы зря презираете внутренности, - сказал Чибо наконец. - Что есть мудрая книга, как не легочный выдох, превращенный в доступную для глаз форму? Люди всего лишь испускают смешные звуки и запахи в лицо таинственному. Нет, Тони, не сердитесь на меня. Простите, что я взрослый человек...

- Тогда простите, что я молодой человек, - сказал Антони.

- Простил, простил! Верьте, вы нравитесь мне таким, что бы я ни говорил раньше, - вскричал Карло. - Я даже притворюсь, что трезв.

...Тони, я наблюдаю за вами. Вы мне любопытны. Вы видите и чувствуете так живо, что на это приятно смотреть. Что ж, почему бы вам не удовольствоваться этим? Наслаждайтесь той радостью, которую доставляет вам жизнь. Чего еще вы хотите? Зачем вы спрашиваете "зачем?" Зачем позволяете разуму докучать вам: "Дай мне понятную и достойную цель, объясни мне, для чего я здесь?" Это опасно. Вы погубите радость. Из-за этого вас и привлек сегодня утром брат Франсуа. Вам казалось, что он отвечает на эти вопросы. Разве не так?

- Так, - сказал Антони. - Сегодня утром, когда он говорил со мной, мне показалось, что я вижу путь.

- Путь на Голгофу! Ну, ну, Тони mio, вы же не собираетесь идти этим путем? - Он рассмеялся. - Чепуха, конечно же нет! Вы только увлеклись романтической идеей. Я знаю. Вы проживете жизнь ради жизни. Она того стоит. Кроме того, такому как вы иного не остается. Послушайте, не будем больше о брате Франсуа. Я хочу поговорить с вами о самом занятном в жизни за одним, может быть, исключением. Да, вопреки тому, что я говорил прежде, это молодой человек, о котором я знаю больше, чем он полагает. Ибо, видите ли, как я уже собирался сказать, взрослея и приобретая более основательный фундамент для рассуждений, - он похлопал себя по пузу, - человек больше не удивляется каждому новому знакомцу. Люди делятся на типы.

...Так вот, вы - определенный тип. Вы очень практичны и в то же время осознаете загадочность бытия. Вы еще не решили, какой мир вам выбрать. Вы не знаете, кем хотите быть, практиком или мистиком, и потому не можете заранее предвидеть собственные поступки. С вами что-то происходит, и вы всякий раз удивляетесь своим возможностям или ограниченности. Пока я прав?

- Правы, - пробормотал Антони. - Я и сам порою об этом думал.

- Вот и отлично. Вам полезно услышать это со стороны. Выпейте еще. По крайней мере такую малость может обеспечить хозяин, который любит слушателей. Я предпочел бы, чтоб вы говорили больше. Но нет, знаю, вы не станете. Вы предпочитаете слушать и обдумывать. И ладно. Вам представилась такая возможность.

...Я хочу сказать, что, если вы не придете к определенному решению касательно себя и мира, вы будете метаться всю жизнь. Вы будете рыскать по планете, ища себя. Вы утомитесь, и вы будете повторять: "На следующем привале, дальше, я буду счастлив. Я буду собой. Я найду настоящего Антони". Но окажется - это другая ваша малая часть в другом незначительном месте. Или, что еще хуже, вы устанете и броситесь в крайности. Вы будете убеждать себя, что вы - чистый дух и мир вам мерещится, или что вы - животное, и мир реален и груб. И то, и другое для вас открыто, ибо вы верите лишь тому, что испытали. Ах, это ваша беда, беда молодого человека чужой опыт вас не научает. Тем не менее - выпейте еще - я дам вам совет. Если бы разговор шел не о вас, он бы вам давно прискучил, разве не так?

Антони рассмеялся и сделал большой глоток.

- Значит, настолько я могу продолжить, - сказал Карло, поднимая стакан к лицу и прикидывая на глаз, сколько там осталось.

- Следуйте тому, что я называю добропорядочным животным мировоззрением. Живите ради тела, мой мальчик, но помните, что вы - человек. С одной стороны вашего позвоночника - мозг, с другой нечто, требующее постоянного общения. Обе оконечности всецело зависят от того, что положено в емкость между ними. Половину времени мозг изыскивает средства заполнить эту пустоту. Вторая половина так или иначе уходит на общение - и неизбежные последствия. Остальное время, - Чибо сделал паузу, - посвящается делам интеллектуальным и духовным. Другие мелкие человеческие проявления перечислять не стоит. Они скучны.

...Итак, моя идеальная философия состоит в том, что в основе человеческой природы лежат коротко обрисованные мною проявления. Я претворяю ее в жизнь. Например, мое дело - распространять изысканные бакалейные товары в Гаване и ее окрестностях. Но я не считаю, что это все. Мне оно дает средства наполнить собственную емкость, наполняя чужие, и получить солидный остаток, который позволяет обеспечить некоторые развлечения для мозга - и общение для другой оконечности, а также средства, чтобы немного попутешествовать с комфортом, если бы я захотел, но я не хочу. Большего от жизни не взять. Да и как? Добавьте к этому, что меня уважают и побаиваются соседи, и вы согласитесь, что жизнь моя полна до краев. Я им не мешаю, но если они вздумают мешать мне, им придется худо. Мой кодекс чести включает ограниченное число запретов - то, что я не буду делать ни при каких обстоятельствах. Язычник, вы сказали? Нет! Ибо, вы видите, я люблю ближних как самого себя. - Он прикончил только что смешанный пунш, вытер губы рукой и продолжал.

- Что до грешка души, предоставляю это Церкви; геройствовать предоставляю военным. Я счастлив, что не стремлюсь к славе. Мне она представляется формой умопомешательства. Я предпочитаю спокойное дружество. Оно гораздо реальнее и приносит куда большее удовлетворение. Оно существует здесь и сейчас. Какое дело Карло Чибо до того, что будет пятьдесят лет спустя? Я не пытаюсь заглянуть за донышко моего последнего кувшина, - он хихикнул, - и с теми, кто желает переделать мир, используя как орудие религию или государство, мне не по дороге. Нет теории, которая могла бы вместить жизнь, и я хочу видеть развитие жизни, а не теории. Трудно жить, когда каждая идея хочет все переделать по-своему. Я не хочу, чтобы всю власть захватили священники, или политики, или купцы, или рабы. И те, и другие, и третьи, и четвертые сделают жизнь невыносимой - для меня. Пусть дерутся между собой, а я буду жить по собственному разумению.

...Что ж, делайте собственные выводы обо мне - и для себя. Я советую вам: бросьте тревожиться о всяких докучных пустяках и становитесь добропорядочным, думающим животным - взрослым человеком. Тогда вы не превратитесь ни в чистый дух, ни в грязного тупого скота. Только так вы сможете получить от жизни все. Я не знаю, что с вами будет, но не важно! Выберите образ жизни, который не помешает вам жить, и живите им, а не ради него. И все остальное постепенно встанет на свои места. - Машинально он снова похлопал себя по пузу.

Антони не знал, что на это ответить. Странное дело: и брат Франсуа, и Чибо, когда их слушаешь, одинаково убеждали.

- Вы очень самоуверенны, Карло, - произнес он вполголоса.

- Еще бы, - сказал Карло, - я все это испытал.

Опытом Антони похвалиться не мог.

- По крайней мере, я занят вполне житейским делом, - сказал он. - Я намерен, как бы там ни было, получить долги с Гальего. Это не только деньги, но...

- Отлично! И это может завести вас далеко, - перебил Карло. - Пока вы сегодня творили чудеса, я разузнал, как обстоят ваши собственные дела. Они могут привести вас в Африку. Как вам это понравится?

- Карло, вы решили сплавить меня, как брата Франсуа? - вскричал Антони, отчасти встревожено, отчасти шутливо. - Я не миссионер.

- Нет, нет, - рассмеялся Чибо, - но в Африке вы скорее получите по вашим векселям, чем в Гаване. Сейчас имущество Гальего сосредоточено на Рио-Понго, так что я отправляю вас обращать не язычников, но денежные средства. В любом случае, нам надо повидать генерал-губернатора - возможно, завтра. Тогда я вам все и расскажу. Если честно, хлопот предстоит много. Однако довольно о делах.

...Сейчас уже поздно. Поужинайте у себя в комнате. Я настолько пьян, что могу заболтать вас до смерти. Однако, - сказал он, беря Антони за руку, - не воображайте, что я просто молол языком. Обдумайте это.

...Подождите! Вам чего-нибудь нужно? Вам одиноко? Иногда лучше зарыть свою заботу поглубже. Она оставляет вас - приятно. - Он улыбнулся воспоминанию, по-прежнему держа Антони за руку. - Вот например - Чича.

- Другой раз, Карло, - сказал Антони не совсем твердо.

- Ха, другой раз, другой раз! Тогда adios, сеньор, желаю вам хотя бы приятных сновидений. - Трудно было сказать, смеется над ним Карло или впрямь жалеет.

Антони пошел к себе, вымылся и лег. Чича принесла ужин. Когда он поел, она выкатила столик в коридор, потом вернулась.

- Сеньор желает еще чего-нибудь? - спросила она.

Он поднял на нее глаза. Она немного жалась к стене, однако голос ее звучал покорно и в то же время призывно. Он смотрел на нее довольно долго. Она хихикнула. Наконец, он покачал головой.

- Adios, Чича.

- Adios, сеньор, - отвечала она, и, безутешно опустив плечи, покатила по коридору столик с пустыми тарелками.

Было очень жарко. Докучно зудели москиты. Антони и не знал, что он так сильно утомился за день. Несмотря на усталость, он не мог заснуть. И вот, почти наяву, ему привиделся глупый сон.

Бутыль капитана Джорхема упала на его собственную мадонну и разбила ее вдребезги. Он ужасно расстроился. Казалось, это непоправимо. Вроде бы он встает и лезет в сундучок проверить. Тряпки никак не разматываются. Вера напутала хитрых узлов. Наконец, он добирается до мадонны. Да, вот она. Через складки материи она протягивает ему младенца.

Младенец живой, он выходит из сундука. Он окутан лиловым светом. Но это не младенец. Это брат Франсуа в сиянии лозы. Он хочет что-то сказать, он указывает дорогу, по которой они пойдут вместе. Но тут вбегает отец Траян с криком: "Чудо, случилось чудо!" Отец Траян запускает руки в сундучок и с гордостью вытаскивает мадонну. Она разбита, с нее течет вино. Ее не склеить. Она перемешана с бутылочными осколками.

- Это все ваше чудо! - кричит Антони. Он ненавидит отца Траяна.

Брат Франсуа стоит рядом и смотрит печально. Лицо его исполнено жалости. На сундучке сидит Карло Чибо и смеется. "Какая разница?" - спрашивает он. Он курит сигару.

- Брат Франсуа ее склеит! - слышит Антони свой голос. Он протягивает мадонну брату Франсуа.

- Не могу, - говорит монах и указывает на Чибо. - Он меня отсылает.

Тем не менее Чибо и монах начинают драться из-за мадонны. Она рассыпается на куски. Антони заливается слезами.

Потом, как бывает во сне, все без видимой причины изменилось, оставаясь по внешности вполне связным.

Осколки мадонны рассыпались по полу и слабо мерцают. Оказывается, это кукла миссис Джорхем. Чибо и брат Франсуа дерутся непонятно из-за чего. Антони сразу становится невыразимо легче. Комнату заливает солнечный свет. Чибо и монах дерутся на палубе "Вампаноага". Светает, с берега доносится радостное кукареканье. "Это всего лишь кукла! - кричит Антони. - Отдайте ее Филадельфии, пусть сожжет!" Брат Франсуа исчезает, Чибо попыхивает сигарой.

- Всего лишь кукла? - говорит Чибо. - Ты ошибаешься.

Опять наступает тьма. Кукареканье ближе, но оно пугает. Начинается кошмар.

Антони пытается встать и бежать. Но он опять в комнате. Чибо и жуткая кукла рядом. "Гляди!" - говорит Чибо, указывая светящимся кончиком сигары. Антони не может не глядеть.

Кукла выросла. Она высится у стены, пухнет. В темноте она становится исполинской. Виден только светящийся кончик сигары. Он гаснет. Тьма непроглядная, только кукла окружена каким-то мерзким свечением. Это уже не кукла, а Чича - огромная, голая, ноги ее расставлены, живот колышется. "Зарой свою заботу! - приказывает Чибо, - зарой поглубже!" Он тащит Антони к темной эманации в углу, до боли сжимая ему кисть. От куклы разит потом. Антони сдавленно кричит и вырывается. Это невыносимо. Это омерзительно и ужасно. Антони корчится и вдруг просыпается. Он стоит на коленях на сундучке, по пояс высунувшись из окна в патио.

Кричали все петухи Реглы. Светало. Под окном в патио какой-то куст распространял приторно-сладкое мускусное благоухание. Антони зацепился рукой за железный прут оконной решетки. Если бы не это, он бы вывалился во сне. Даже падение было бы счастливым избавлением от кошмара. Однако от окна он отшатнулся в холодном поту.

Черт побери! Сон был настолько явственный, что Антони не сомневался - он увидел действующих лиц такими, какие они на самом деле. Он долго не мог придти в себя. Зажег свечу, выпил целый кувшин воды и заходил по комнате.

Наконец, москиты загнали его обратно в постель, и на этот раз он мгновенно провалился в забытье. Сны ему больше не снились.

Глава XXXII. В чести у воров

Берясь за важное дело, Карло Чибо стряхивал летаргию и обнаруживал природную живость, с которой никакому климату было не совладать. В то время как Антони молча пил черный кофе, стараясь выбросить из головы призраки прошедшей ночи, Чибо говорил без умолку и победно явил на свет испачканный в растворе мастерок и бутылочные осколки.

- Как вы их добыли? - воскликнул Антони. Осколки казались извлеченными из его сна.

- Несколько пиастров кому надо тоже творят чудеса, - отвечал Чибо, - и вы в этом скоро убедитесь, мой мальчик. Как только начнете вести дела в Гаване. Однако от вас потребуется далеко не столь скромная сумма. Кстати, сейчас мы отправляемся к интенданту и потом, возможно, в торговый дом Гальего, только сперва заедем за костюмом, для которого вам снимали мерку. Я вижу, в своем вы изнемогаете. Поторапливайтесь, чтобы выйти по холодку. После одиннадцати часов деловая жизнь замирает.

Они быстро пересекли залив. Чибо держал хорошенький куттер с четырьмя гребцами-неграми, одетыми в яркие легкие одежды. Под латунным планширем шла блестящая медная полоса. Чибо и Антони важно развалились на плетеных кормовых сиденьях.

- Такого рода затраты окупаются, - объяснил Чибо. - Испанцы ценят внешний вид не меньше китайцев. Даже на борту иностранного военного корабля меня принимают с почестями. Обычным маркитантам вахтенные офицеры велят держаться подальше, но я в такой лодке и при кушаке выгляжу должностным лицом. Как-то раз мне даже устроили торжественную встречу, словно капитану. Почему бы вам не одеть своего человека офицерским слугой? Вижу, вы его прихватили. Хуан, - произнес он резко, - сядь прямее! Не болтай рукой за бортом. Твой хозяин - богатый человек, и едет с визитом к высокопоставленным господам. Не позорь его. Мы должны выглядеть представительно.

Хуан выпустил из кулака пучок длинных водорослей и важно приосанился.

- Си, сеньор. Я благородных кровей. Моя матушка...

- Была умная женщина, - перебил Чибо. - Веди себя как ее сын.

В доке Хуан выпрыгнул на пристань и молодцевато закрепил швартов.

- Видите, - тихо сказал Чибо, когда они поднимались по широким ступеням к улице. - Вот и следите, чтоб он и дальше так себя вел.

Перед ними вставал старый город. Через него шла широкая мощеная улица, повторяющая очертания пальмовых берегов залива. Почуяв добычу, со всех сторон слетелись наемные экипажи, запряженные пони и с чернокожими йеху на козлах. Однако Чибо не стал даже разговаривать. Он отправил своего негра в ближайшие ворота. Пока они ждали, один из отвергнутых пони зубами схватил Антони за рукав и порвал ему сюртук от плеча до локтя.

- Они плотоядны, - сказал Чибо и от души расхохотался. - Не смейся, Хуан, это запрещено.

Через несколько минут из ворот выкатился обитый материей экипаж с лоснящейся упряжкой.

- Да как ты смел, негодяй, явиться ко мне с веревочными постромками?! - обрушился Чибо на чернокожего возницу. - Чтобы мигом все поменял. Помпончики, пряжки и соломенные шляпы! Или хочешь отвезти домой записку с цифрой шесть?

Негр развернул экипаж и действительно мигом воротился, переменив сбрую и надев на своих скакунов шляпы от солнца. Это придавало им изящно-легкомысленный вид, словно обе кобылы - дамочки, не желающие показывать своих лиц. Чибо указал Хуану на козлы, экипаж тронулся.

- Так здесь заведено - если вы недовольны рабом, вы пишете на своей визитной карточке его имя, число плетей и отсылаете его домой с этой запиской, - удовлетворенно объяснял Чибо. - Карточку вам как правило присылают обратно с благодарностью. Обычай привносит в жизнь колониального сообществе некоторую упорядоченность. Помните о нем. Хозяина знать не обязательно. Это просто местная форма noblesse oblige[25]. - Чибо, ухмыляясь, указал на принаряженный экипаж и возницу в чистом белом сюртуке. Даже кнут был перевязан алым бантом.

- Теперь мы выглядим знатными господами, - сказал Чибо, откидываясь. - Voyer-vous, monseigneur![26]

Они прогрохотали через лабиринт узких улочек с бесконечными, тяжелыми, плоскими парапетами, белеными фасадами, зарешеченными окнами и неизменными патио. Ворота по большей части были еще закрыты.

Гавана повсеместно обнаруживала одно и то же выражение, словно насупленное лицо с одной прямой морщиной над бровями, возникшей от долгого смотрения на солнце. За закрытыми ставнями угадывался мрак высоких, бесшумных комнат, стерегущих прохладную тень. Редкие рабы с корзинами на головах проходили легкой вихляющей походкой - удивительно, как они исхитрялись разминуться в проулках. Женщины в черных кружевных мантильях возвращались от ранней обедни. То там, то сям водоносы прибивали пыль перед особо вычурными особняками с витыми железными воротами. Однако всякая вялая деятельность лишь предвещала неизбежное наступление полуденного зноя.

Экипаж остановился перед портняжной мастерской. Это было что-то вроде пещеры в стене здания. Тяжелые деревянные ставни, сейчас поднятые как навесы, на ночь закрывались. Маленький смуглый человечек, который в Регле снимал с Антони мерки, вышел вперед с поклоном.

- Все готово, сеньор, ждем только, пока вы выберете пуговицы. Это займет несколько секунд. - Он достал ящик с деревянными и коралловыми пуговками. - Однако последний крик - это английские матерчатые или чисто-серебряные.

Глядя на суетливого паучка-портного, Антони, кажется, первый раз в жизни понял, что значит "угодливый". Казалось, он тянет изо рта липкую нить, и, когда он кланялся, иголки и булавки на лацканах вспыхивали. У дальней стены на длинном столе сидели еще шестеро худых низкорослых мужчин и шустро работали иголками. У каждого на голове черная ермолка. Запоминающийся вид. Ни до, ни после Антони не видел, чтобы в Гаване свободный человек работал руками. Эти портные всемером одевали модный католический город. Даже в Гаване Авраам процветал на своей исконной ниве.

Примерка заняла определенное время. Чибо высказывал пожелания. Антони потом вспоминал, что именно здесь он окончательно сделался санкюлотом. Короткие панталоны и шелковые чулки свернули и отложили. Впоследствии он надевал их лишь в особо торжественных случаях. Из дыры в стене он вышел в длинных, узких, обтягивающих бедра штанах, расклешенных от икр на испанский манер. Снизу у них был V-образный разрез, из которого выглядывали малиновые носки со стрелкой. Сюртук был короткий, с высоким воротником. Фалд на Кубе не носили. Кабальеро должен быть готов в любую минуту сесть в седло. Под сюртуком была узкая белая сорочка с открытым воротом и гофрированными оборками. Их крахмалили и расправляли. Широкий шелковый кушак с бахромой свисал до левого колена. Бахрома напоминала о шпаге. Но даже в Испанской Америке шпаги теперь носили только за парад.

Новая одежда преобразила Антони. Для него девятнадцатое столетие началось на четыре года раньше календарного в Гаване, в полупещерной комнате под взглядами шестерых шьющих евреев. Он буквально сбросил старую кожу. Он стоял легкий, подтянутый, воздушный в новом костюме из белого тика. Его чресла препоясали скользящим шелковым кушаком. На ноги ему надели легкие туфли с серебряными пряжками в пандан пуговицам. Грязные и вечно истрепанные кружевные манжеты отправились в небытие. Новые рукава заканчивались четкой линией. Никаких подвязок под коленями. Икры защищены. Штаны немного трепыхались при ходьбе и тянули. Это давало физическую уверенность в нижней половине тела. Это штаны, а не украшение! В таком костюме можно делать дела. Никаких лент!

Все эти подробности Чибо заинтересованно обсуждал во время примерки. Приятно, когда кто-то может понять и разделить твои переживания. Для этого нужна глубинная простота итальянца. Бывает час и бывает место, где ощущаешь сдвиг времени. Новое настроение, новый порядок вещей входит в мир. Ты примеряешь его на себя и сживаешься с ним, становясь другим человеком. Антони вспомнил голого мальчика в прихожей Каза да Бонифедер. Одежда, чувствовал он, самое глубинное и вечное в мире. Как он теперь высок и собран, как гибок и легок, как доспех этот зовет побеждать!

- Ах! Карло, - сказал он, поворачиваясь перед зеркалом - и Карло знал, что это не пустое самолюбование. - Я стребую этот долг!

- Хорошо, хорошо, вы понимаете, зачем мы здесь. Расправьте крылышки и кукарекайте, мой прекрасный петушок! - вскричал Чибо.

Еврей зацокал языком над неожиданным английским золотом из свертка мистера Бонифедера. Все рассмеялись. Цепкие коготки тронули Антони за грудь.

- Белый! Настоящий городской кабальеро! - воскликнул портной, с поклонами провожая их на улицу.

- Он хотел сказать, что вы не сгорели дочерна, как наездники с плантаций сахарного тростника, - сказал Чибо, когда они тронулись дальше. - У вас белая полоса на месте воротника. Но на таком солнце она скоро выровняется. - Чибо рассмеялся. Портной ему нравился. Он продолжал говорить о нем.

- Жид видит все и ничем не обольщается. Если он говорит вам обратное, значит, он вам льстит. Вам приятно, и в то же время вы догадываетесь, что он вас раскусил. Нееврей насквозь прозрачен в своем притворстве, и при этом лесть еврея искренно ему льстит. Поэтому евреи вызывают сдержанное раздражение плюс постоянное удивление. Вот почему их либо обласкивают, либо преследуют. Очень простые люди не могут иметь дело с Авраамом - они либо попадаются в его вкрадчивые сети, либо хватаются за дубину. Крестьянин не способен точно отмерять и отвешивать чувства, как нужно, когда имеешь дело с евреем. Крестьянин впадает в ту или другую крайность. Поэтому евреи живут в городах. Я давно веду с ними дела. Многие перебрались сюда из Португалии - в Лиссабоне для них сделалось жарковато. Наш друг портной в том числе. Мы с ним провернули множество мелких делишек. Я ему доверяю.

...Общаясь с евреем, первым делом выясните, над чем он смеется. Если над тем, что ниже пояса, отойдите. Попросту не имейте с ним никаких дел. У таких крысиный взгляд на жизнь. Они видят только ноги и то, что к ним прилагается, даже когда поднимают глаза. Но есть иудеи, которые смеются над тем, как устроен мир. Они шутят с Богом. Берегитесь! Они мудры. Дружите с ними. Они приобретают влияние в государстве. Они разумно жестоки и невероятно добры. Все это заключено в шутке. Я однажды видел, как маленький человечек, который только что снимал с вас мерку, проезжал с женой в закрытом экипаже по Аламеда-дель-Паула. Он только что ввел в Гаване новую моду и теперь наблюдал, как аристократы, распушив перья, прогуливаются по центральной улице. Через занавески я видел, как он сидит рядом с круглолицей женой и смеется. Ах, Тони, это было страшно. Понимаете, он знал. Большинство безземельных богачей Гаваны и Пинар-дель-Рио задолжали ему, и не только за наряды, но и за драгоценности. Он ссужает деньги. Если вам нужно золото, идите к Мозесу из Синтры. Мы с ним смеемся вместе и потому ладим.

Они свернули на Калле-Обиспо. Здесь стояли деловые строения, под навесами в проулках тоже разместились мастерские. Поток экипажей уже двигался в Плаза-де-Армаз. В одном месте они остановились. Чибо вызвал хозяина и очень подробно объяснил, как одеть Хуана.

- Побреешься, и жди нас здесь, - сказал Хуану Чибо. - Не исчезай в новом наряде, друг мой. В каторжных каменоломнях всегда не хватает рабочих рук. Ладно, значит, мы тебе доверяем.

Они тронулись в направлении Каса да Консолидасьон.

На втором этаже в приемной интенданта, куда данная особа редко или почти не захаживала, Чибо потрудился представить Антони нескольким служащим, всякий раз добавляя, что бумаги за подписью сеньора будут сопровождаться двойной оплатой. "Его дела - мои дела", - повторял Чибо, поднимая брови. В ответ следовало заверение, что бумаги сеньора будут проходить без задержки.

- Я ежегодно напоминаю им о себе подарками, - прошептал Чибо, идя в другой конец комнаты. - А это герр Мейер, рейнландер, единственный здесь не окончательный мошенник. Он управляющий.

Последовала приятная беседа. Даже плохой немецкий Антони сразу расположил Мейера. Антони поведал ему все немецкие новости, которые слышал от Винцента Нольте и смог припомнить. Чибо сидел, очень довольный многообещающим началом. Он даже притворился, будто смакует пиво, за которым Мейер послал в собственный ресторанчик. Больше нигде в Гаване пива не подавали, и оно было теплое.

Разбудив в герре Мейере жалость рассказом о бедствиях его соотечественников в Ливорно, нетрудно было заинтересовать его собственными делами. Чтобы понимал Чибо, они перешли на испанский...

- Насколько я понимаю, - сказал Мейер, - вам придется иметь дело с несколькими людьми. Все будет несравненно проще, если вы получите от Гальего официальное признание долга. Без этого, сеньор, еще неизвестно, удастся ли вам преуспеть. По крайней мере, это значительно упростило бы дело. По старым законам в Вест-Индию можно ввозить товары только из Испании. Конечно, в последнее время на это закрывают глаза, и чужеземные векселя оплачивают, ибо в противном случае прекратилась бы всякая торговля. Однако чужеземный купец не может вчинить иск через суд. Он должен передать его испанской фирме, которая предъявит его уже как внутренний и получит деньги в соответствии с законом.

- И вот что занятно, - продолжал герр Мейер, улыбаясь, - только одна фирма выигрывает в суде дела по иностранным задолженностям. Это фирма "Кеста и Санта-Мария". Сеньор Санта-Мария - большой друг интенданта. Он отошел от дел, но живет, как мне говорили, на очень широкую ногу в предместье Салю. Говорят, как-то на официальном обеде он заметил епископу, что не желал бы попасть в рай, поскольку лишь мостовые там сделаны из чистого золота.

- Мы не рвемся благоустраивать небеса для сеньора, - проворковал Чибо. - Нет ли иного выхода?

Герр Мейер вдумчиво допил пиво. Оно было очень теплое. Он с тоской оглядел длинное, безрадостное помещение, засаленных служащих, которые в рубашках без сюртуков писали за богато позолоченными столами.

- Аch Gott[27], Куба! - сказал он, с отвращением разводя руками. Мне жаль вас, сеньор Адверс. Сколько "Гальего и сын" должны "Каза да Бонифедер"?

- Около сорока пяти тысяч долларов.

Герр Мейер что-то лениво подсчитал на клочке бумаги и позвонил в серебряный колокольчик.

- Перепишите набело, - сказал он подошедшему служащему.

- Старый сеньор Гальего недавно умер, не так ли? - спросил Мейер, ожидая, пока принесут чистовую копию. Антони кивнул. - В таком случае возможны затруднения. Вы должны потребовать продажи его имения и принудительного взыскания долга, - он покачал головой, - но, боюсь, никто на это не пойдет. Все купцы-плантаторы на острове возмутятся. Что поделывает его сын?

- Он в Африке, - вставил Чибо. - После смерти отца фирма занимается исключительно торговлей рабами. Их шхуна, "Ариостатика", сейчас в гавани и снаряжается для отплытия в Африку.

- Вот как, - сказал герр Мейер, теребя губы, - вот как?

- Можно ли наложить арест на судно? - спросил Антони. - В таком случае, мы могли бы придти с владельцем к какому-то соглашению, например, договориться о переуступке нам следующей партии невольников.

- Donner! - воскликнул Мейер. - Я вижу просвет. - Он два раза резко прозвонил в колокольчик.

- Принесите мне бумаги по кораблю "Черный Ангел" и по шхуне "Ариостатика", Гальего, снаряжается сейчас к отплытию. - Его тяжелое чиновничье лицо оживилось.

- Ну, сеньор, - сказал он, когда принесли бумаги, - идемте в кабинет интенданта. - Он затворил двери, целую минуту прислушивался, потом прошел в дальний конец комнаты.

Они уселись за пыльный резной стол. Герр Мейер смахнул пыль платком и рассмеялся.

- Тут нам вряд ли помешают, - сказал он с мрачной веселостью и разложил перед собой бумаги. - Ну, господа, попрошу вашего внимания. Давайте посмотрим, не удастся ли нам утопить кота в сметане. El gato Santa Maria[28], разумеется. Вот что переписал мой клерк.

45 000 $ по официальному местному курсу 18 пиастров = 810 000 пиастров.

45 000 $ по текущему биржевому курсу 15 пиастров = 675 000 пиастров.

Отсюда, разница между официальным местным и текущим биржевым курсом составляет 135 000 пиастров.

(1/2 от 135 000 пиастров = 67 500 пиастров)

- Суть необычайно проста, - продолжал герр Мейер. - Если вы перепоручаете свой иск сеньору Санта-Марии, он получает его по восемнадцать пиастров за доллар, по официальному курсу, а вам выплачивает только по пятнадцать. У него на руках остается сто тридцать пять тысяч пиастров. Их он поровну делит с интендантом. Оба, как видите, не в убытке. Однако это не все. Чтобы привлечь внимание этих благородных господ, вам придется выплатить "предварительный гонорар" в размере восемнадцати тысяч пиастров, дабы им не тратить свое драгоценное время на пустые хлопоты. Вдобавок вы заплатите все пошлины и налоги. Суд принимает во внимание только звенящие аргументы. Так что тамошние распорядители церемоний тоже сорвут свой куш. Если через год вы уедете из Гаваны с тридцатью пятью тысячами долларов, считайте, что вам повезло. Теперь вам ясно, почему разведение сахарного тростника так выгодно знающим людям: богатые стебли давят и выжимают дважды, на случай, если в них остались еще соки.

Карло загадочно присвистнул и поглядел на Мейера, качая головой.

- Свистите, свистите, Чибо, - сказал немец. - Однако, я думаю, есть иной выход. Хотите совет, сеньор Адверс? Поскольку то, что я хочу вам предложить, совершенно выходит за рамки закона и относится скорее к сфере политики, возможно, вы пожелаете... э... а... учитывая обстоятельства, воспользоваться моими скромными услугами. Я полагаю, что, избрав этот путь, вы не только получите искомую сумму без досадных поборов со стороны сеньора Санта-Марии, но и кое-что сверх. Считайте, что это будут проценты по просроченной задолженности. Ну, что скажете?

- Надеюсь, вы не откажитесь войти в прибыль от столь благородного начинания, герр Мейер? - спросил Антони.

Чибо расплылся в одобрительной улыбке.

- Оставаясь в тени, в самой глубокой тени, - сказал немец. - Надо договориться о разумной доле, скажем, пять процентов от суммы вашего иска и десять процентов от любой возможной прибыли.

- В любом случае, два процента от суммы иска, - отвечал Антони.

- Три, вы сказали? - проворковал Мейер.

- Конечно, как вы могли ослышаться, герр Мейер. И половина вперед.

- Himmel! Mein junger Herr[29], тебя воспитала сама Разумность!

- Я буду поручителем, - добавил Чибо.

- По рукам! - вскричал Мейер. - Adios, сеньор Санта-Мария! Извольте взглянуть сюда.

...Это документы невольничьего судна "Черный Ангел". По совпадению оно вышло из Сьерра-Леоне ровно семь лет назад. Теперь обратите внимание, - Мейер переложил документы, - за три дня до отплытия все бумаги были в полном порядке. Что происходит дальше? Тринадцатого августа тысяча семьсот восемьдесят девятого года кубинский генерал-губернатор издает приказ о наложении временного ареста на судно. Ревизор, приведенный к присяге как агент Каса да Консолидасьон, назначается на корабль присматривать за получением сумм, которые владельцы корабля задолжали правительству. Дальше, как вы видите, наш ревизор следует на судне, которое по-прежнему ведет нанятый владельцами капитан. Однако, груз невольников, ожидающий в Африке, отходит правительственному агенту. Семью месяцами позже датированы счета от продажи груза на открытом аукционе в Гаване. Правительственный агент проследил, чтобы корабль не зашел тайком в какую-нибудь иностранную колонию, скажем, на Ямайку или на Барбадос, и под покровом ночи не спустил бы на берег груз. Негров продали на Кубе как собственность государства, причитающееся казне плюс издержки удержали, а судно и остаток денег вернули владельцам. Как я вижу, несмотря ни на что владельцы остались в барыше.

- Почему правительство не описало судно и не продало его с торгов? - спросил Чибо.

- Ответ прост, сеньор: по двум причинам. Во-первых, выручка не составила бы требуемой суммы, так как невольничье судно стоит лишь малую толику цены своего груза, во-вторых, генерал-губернатор не может конфисковать корабль. Здесь его власть ограничена. Нет, нет, я отлично помню тот случай! Когда вы сказали, что Гальего заняты работорговлей, он сразу всплыл в моей памяти. Старый сеньор Гальего недавно умер, после него осталось большое имение, а поскольку сын и наследник живет в Африке, налог на наследство и прочие пошлины почти наверняка уплачены не целиком. А если и выплачены, положитесь на меня, я дока по части арифметики. Вам ясен мой план?

- Использовать случай с "Черным ангелом" как прецедент и захватить "Ариостатику"? - спросил Чибо.

- Вот именно! - вскричал Мейер. - Генерал-губернатор распорядится временно арестовать судно. Вашего молодого друга мы приведем к присяге как правительственного агента. Он отправится в Африку присматривать за грузом, от имени короны получит приготовленных к отправке рабов и доставит в Гавану, где они будут проданы. Торги, господа, проведет Каса да Консолидасьон, которой я имею честь руководить. Сеньору Гальего не на что будет пожаловаться. Он получит все, до последнего песо, за вычетом сумм, принадлежащих... э... правительству. Как ни печально, боюсь, на покрытие долгов уйдет вся выручка от этого рейса. В конце концов, мы лишь вынудим Гальего заплатить по своим денежным обязательствам. Если при продаже нечаянно образуется излишек, об этом будем знать только мы и генерал-губернатор. Я уверен, сеньор Адверс, что, если вы получите искомую сумму с разумными процентами, ваше любопытство будет удовлетворено. Видите ли, вы всего лишь стребуете долг и, скажем так, издержки. Ваше время, безусловно... стоит дорого. Говоря откровенно, я убежден, что в данных обстоятельствах имею полное право на то небольшое вознаграждение, о котором мы условились.

- Несомненно, герр Мейер. Пусть вас это не тревожит. Но, тоже говоря откровенно, и не из одного любопытства, я не все понял, - отвечал Антони. Чибо немного встревоженно наклонился вперед. Антони продолжал.

- Во-первых, с какой стати генерал-губернатор распорядится задержать судно? И где гарантия, что в случае вашей смерти или даже отъезда не окажется, что я ездил в Африку за журавлем в небе? Положим, я благополучно доставляю груз. Вас нет. Груз продается и выручку присваивает... "правительство". Разве такое невозможно? Говоря начистоту, мне было бы гораздо спокойнее, если бы я вполне понимал истинную причину вашей заинтересованности.

- Мы с герром Мейером старые друзья, - перебил Чибо, - мы играем друг другу на руку. Наш план немного сложнее, чем это представляется вам, сеньор Тони. В жизни Гаваны есть хитросплетения, не видимые на поверхности. Довольно нашего с герром Мейером слова, что вы получите свои деньги. Вы так не считаете?

Антони на минуту задумался. Он чувствовал, что обстановка немного накаляется.

- Конечно, - сказал он наконец, - я верю на слово и вам, и герру Мейеру. Но я желаю знать хотя бы, почему вы не отвечаете на мои вопросы.

Чибо и Мейер дружно расхохотались.

- Можно подумать, вы учились у иезуитов, молодой человек, - сказал последний.

- Учился, - отвечал Антони.

- Ах! - вскричал Чибо. - Подумать только! А я-то болтаю!

- По этой же причине вы можете рассчитывать на мою осмотрительность в делах, которые затрагивают мои собственные интересы, - заметил Антони с улыбкой.

Карло фыркнул.

- Скажите ему, Герман, или он сам разузнает.

Немец с минуту барабанил пальцами по столу.

- Ach Himmel![30] Вы оба против меня. Что ж, тогда я изреку. Лишь скромность мешала мне открыться раньше, сеньор. Карло, тебе ли смеяться? Я объясню вам, сэр, почему генерал-губернатор распорядится. Потому что я его попрошу. Разве не так, Карло? - Он надул щеки.

- Дела обстоят так, сеньор Тони, - продолжал Мейер, наклоняясь вперед и становясь одновременно развязным и убедительным. - Вы слыхали когда-нибудь о князе Мира? Да! Он настоящий правитель Испании. Многие говорят, что он всего лишь фаворит королевы. Да, фаворит, но это не все. Он намерен вдохнуть новую силу в правительство, истребить гнусное взяточничество и казнокрадство.

- Чтобы обогащаться единолично, - вставил Чибо.

Мейер отмахнулся.

- Наш друг во всем усматривает корысть, - сказал он. - Тем не менее, в каждом правительственном учреждении есть доверенные лица, присланные князем Мира с определенной целью. Их боятся, ибо к их мнению прислушивается всесильный министр в Мадриде. Вот почему я, немец, счетовод и честный человек, теперь возглавляю Каса да Консолидасьон в Гаване. Я, - повторил он, картинно царапая собственные инициалы на клочке бумаги, - доверенное лицо князя Мира! Без этой подписи не совершается ни одна правительственная финансовая операция на Кубе. Она многому могут дать ход. Разве не так, Карло?

- Без всякого преувеличения, - отвечал Чибо.

- Но это не все, мой юный друг. Гавана раскололась на два лагеря, лагерь генерал-губернатора и лагерь генерального интенданта. Положение занятное. Несколько лет назад при большом недовольстве был учрежден пост интенданта для проведения налоговой реформы. Финансовая власть от генерал-губернатора перешла к интенданту. Пф! Что происходит? Второй присланный сюда интендант - родной брат Варравы. В сравнении с его хваткой тиски турецкого паши - нежные ручки молочницы. Корова - Mein Gott! выдоена до капли! Интендант опасный человек, ловкий политик, и он сколачивает свою банду. К моему приезду сюда он, и сеньор Санта-Мария, и им подобные, перехватывают все казенные доходы. Бедный старый генерал-губернатор в отчаянии. Во мне он видит нежданного союзника. Он посылает за мной и плачется мне в жилетку. "Дайте мне возможность, - говорит он, - получать хотя бы мое жалованье. Интендант и сеньор Санта-Мария объединились в Каса да Консолидасьон. Они патриоты. Я - всего лишь вице-король".

...Это было семь лет назад, мой мальчик. Старый генерал-губернатор уехал домой бедняком. Ужасно. Но вот приезжает новый. Он тоже относительно беден, но он великий идальго и очень хитрый человек. Очень тихо мы подкапываемся под интенданта. Солдатам теперь платят из дохода. Я становлюсь главой Каса да Консолидасьон. Какие-то деньги уходят в Испанию. Мы блюдем, гм, относительную честность, ибо нам предстоит сражаться с ворами и мы намерены победить. Но пока остается интендант - и сеньор Санта-Мария. Они сумели привлечь на свою сторону многих купцов, особенно тех, кто торгует рабами. Они защищают их от иностранных кредиторов. Теперь вам ясно? Ибо тут появляетесь вы, мой юный друг.

...Слушая вас сегодня утром, я ощутил прилив вдохновения. Я понял, как устранить мою давнюю головную боль, как припугнуть друзей интенданта, обеспечить генерал-губернатору независимый доход и помочь иностранным купцам стребовать долги. Теперь достаточно будет пригрозить. Сеньор Гальего послужит наглядным примером. Мне нужны были вы, чтобы свести два и два, "Ариостатику" и "Черного Ангела". - Он похлопал по документам.

- Сеньор, я вам благодарен. Вы получите свои деньги, ибо под этим предлогом мы сможем действовать. Испанские власти и моего хозяина можно убедить. Каковы бы ни были старые законы, иностранных купцов надо защищать, а негодяев наказывать. Я считаю, что возмещение вашего иска будет своего рода наградой за вашу поездку в Африку. В таком деле мы можем доверять лишь человеку, кровно заинтересованному в успехе. Вы поняли? Вы едете? От этого многое зависит. Многое! - Герр Мейер внезапно забеспокоился.

- Это может быть небезопасно, сеньор. Думайте сами - и прислушивайтесь к нашим словам. Случалось, гордиевы узлы рассекали мечами. Я сам... - рот его немного скривился. - Jawohl! Верно, что я могу умереть в любую секунду! - Он закончил на этой скорбной ноте.

- Я поеду, - сказал Антони.

Карло похлопал его по плечу.

- Люди не все такие мошенники, как вы думаете, мой юный иезуит, - сказал он.

- Ах, Карло, вы, право слово, перегибаете, - отвечал Антони с досадой. - Я имел право задать герру Мейеру эти вопросы.

- Полноте, полноте! Разве обязательно старым и молодым псам цапаться? - воскликнул Мейер. Он сунул документы под мышку и с победным видом двинулся к дверям. - Мы встретились в счастливый час, - продолжал он. - Теперь еще одно. Получите от управляющего Гальего подтверждение, даже если вам придется вздернуть его на дыбу. Это жизненно важно. Если будут сложности, известите меня. Ах, мой друг Карло, полагаюсь на вас. Давайте и сейчас, как встарь, действовать заодно. Я сегодня же увижу генерал-губернатора и сообщу вам его решение. Не то что бы я в нем сомневался. Приготовьтесь, дон Антонио, посетить дворец. Его Превосходительство желает лично знать своих порученцев.

- Не следует ли удостовериться, что "Ариостатика" не снимется с якоря раньше времени, герр Мейер? - сказал Антони.

- Ах, что за мудрое дитя привели вы ко мне сегодня, Карло, вскричал Мейер. - Его слова - доллары. Jawohl, я за этим прослежу. Приказ портовому начальству, тихо. А теперь, auf wiedersehen. - Он открыл дверь и на виду у клерков поклонился вежливо и отчужденно, словно только что уладил будничное дело.

Антони вышел на улицу как в лихорадке. "В Африку! - крикнул он, садясь в экипаж. Карло хохотнул - и назвал адрес всего лишь по соседству.

На пути к Гальего они подобрали Хуана. Он стоял у обочины в прежней матросской одежде, но с новой, окованной серебром гитарой под мышкой. Вид у него был дурацкий.

- Что это значит? - спросил Чибо, багровея. Однако Хуан отвечал не ему, а Антони.

- Простите, дон Антонио, но деньги, которые вы дали мне на одежду... я купил на них гитару. - Он погладил струны. - Не знаю, как это со мной случилось. Ужасно. Но у меня красивый тенор. Мне не хватало аккомпанемента. Простите! - Губы его были белы.

- Мошенник! - воскликнул Антони. Потом рассмеялся. - Прыгай на козлы, Хуан. Кучер, трогай.

С трубадуром на козлах они подъехали к Гальего.

- Это предоставьте мне, - сказал Чибо и вошел в дом.

В экипаже под кожаным навесом было одуряюще-жарко.

- Сеньор, - сказал Хуан, глядя на Антони собачьими преданными глазами, - спеть вам, пока ждем? Я ваш hombre. Я изолью вам свое сердце - его переполняет страстная благодарность.

- Позже, Хуан, - отвечал Антони. - Это приличный квартал.

- Си, си, - сказал Хуан и вздохнул.

Наконец появился Карло с перепуганным пожилым служащим, который молчал всю дорогу к нотариусу. Там он сделал письменное заявление, что сумма, требуемая мистером Бонифедером - законный долг, причитающийся с фирмы "Гальего и сын" за полученный товар. Он подписался как управляющий фирмы; копия документа, согласно которому он уполномочен вести дела в отсутствие молодого сеньора Гальего, была заверена и приложена. Они оставили управляющего возле нотариальной конторы, все еще перепуганного до полусмерти.

- Эта бумага обошлась вам в пятьсот долларов, дон Тони, - сказал Чибо, когда они ехали к пристани, - но она того стоит. Никогда не нанимайте управляющего с темным прошлым, - добавил он, - такие люди слишком легко сдаются на уговоры осведомленных чужаков.

За старыми воротами блеснул синевой залив.

- Ах, скорее бы оказаться на веранде, - сказал Чибо. - Чича привезет на столике ужин... Сегодня будет помпана. Единственная рыба, которую я...

Его перебил жуткий вопль, от которого обоих передернуло. Хлопанье бича, ответные крики, сочувственные охи негритянок, собравшихся у ворот, мимо которых экипаж как раз проезжал, сливались в ужасном хоре.

- Боже! - прошептал Хуан. Струны его гитары тихонько тренькнули. Экипаж остановился, как вкопанный. Они заглянули через ворота во двор.

В центре просторного патио на ослепительно-белом песке зловеще высилась большая черная решетка, установленная на маленьком помосте. К ней, беспомощно раскинув руки на фоне голубого неба, был привязан за кисти чернокожий великан. Мускулы его вздулись огромными буграми, голова моталась из стороны в сторону, словно силясь оторваться. При каждом свистящем ударе он содрогался с головы до пят и хрипло кричал.

- О, Господи! - сказал Антони, вставая.

В эту секунду они увидели брата Франсуа. Он вдруг появился из калитки и, босоногий, в выцветшем одеянии, пошел через белый, залитый солнцем двор. Он что-то закричал, и голос его наполнил жалостью двор. Человек с бичом обернулся. Его тяжелое, квадратное лицо вытянулось от изумления. Слышны были только стоны привязанного.

- Именем Христовым, - явственно произнес монах, - этот человек - твой брат. - Он вынул бич из руки надсмотрщика. Воцарилась мертвая тишина.

Вдруг надсмотрщик очнулся. Он взревел от ярости, и, схватив брата Франсуа, как котенка, потащил к воротам. За воротами он бросил его в сточную канаву и вернулся обратно.

- Не вмешивайтесь, сын мой! - вскричал монах, спокойно поднимаясь из грязи. Он ухватил Антони за сюртук и потянул его обратно к экипажу. Коснулся холодными ладонями его щек. - Это мне. Вы еще не поняли.

Когда багровая тьма перед глазами Антони рассеялась, он обнаружил, что сидит в экипаже, и Чибо его держит. От ярости колени напряглись и задрожали.

Брат Франсуа опять шел через двор за надсмотрщиком и окликал его. Тот обернулся. Брат Франсуа шел к нему, улыбаясь и протягивая руку.

- Друг! - сказал он. Надсмотрщик что-то ошалело закричал и бросился на него, повалил на песок и стал бить ногами. Потом вернулся к решетке.

- Друг мой, - сказал брат Франсуа, вставая. Он пошел к надсмотрщику, по-прежнему протягивая руку. Все повторилось.

- Сиди смирно, молокосос, - сказал Чибо, удерживая Антони. - Пусть Бог решает. Кто вы такой?

Брат Франсуа снова встал, на этот раз медленно. Он стоял, чуть пошатываясь, однако все так же улыбаясь. Вдруг он зашагал к надсмотрщику. Он поднял маленькое распятие и указал на привязанного к решетке негра. Потом протянул обе руки, будто хотел укрыть жирную голову палача на своей груди. Негр страшно закричал и обвис. Надсмотрщик огляделся, словно взывая к здравому человеческому рассудку, и обратился в бегство. Бич остался лежать на песке.

- Давай! - закричал Чибо. - Давай! - Он выбрался из повозки и вслед за Антони и Хуаном бросился во двор, где лежал упавший замертво брат Франсуа. Втроем они подхватили его и понесли, безжизненного, в экипаж.

- Трогай! - заорал Чибо. - Гони, дурень черномазый!

Хуан на ходу уцепился сзади за несущийся по улице экипаж. Вслед им неслись отчаянные вопли негритянок.

По дороге к Регле брат Франсуа открыл глаза. Они лили ему на лицо и на руки холодную воду. Всем было невыносимо грустно. Стыдясь себя, Антони заплакал, видя как разбитые губы, превозмогая боль, складываются в ответную улыбку. В душе его проносился как бы могучий шумящий поток. Он сидел и плакал. Даже Чибо замолк.

Но в Регле брат Франсуа сказал, что домой пойдет один. От провожатых он отказался наотрез. Они глядели, как он уходит по аллейке к домику отца Траяна, и возле угла забирает корзину с рыбой у негритенка, который еле-еле брел под непомерной ношей. Брат Франсуа понес ее в руке. Негр-гребец засопел.

- Боюсь, теперь с братом Франсуа покончено, - сказал Чибо, когда они шли домой. - Надеюсь, нас не узнали, когда мы вбегали во двор. Вам известно, что ждет человека, помешавшего публичной порке раба? Нет? Не знаете? Ваше счастье, - сказал он, распахивая калитку в зеленую прохладу патио, - аппетит не пропадет. Чича!

Глава XXXIII. Явление мантильи

Жаркие страны, как Антони заметил, действуют на него странно. Чувства в нем вскипают, потом испаряются, а он остается прежним, спокойным, и продолжает жить в свое удовольствие. Всплеск никак не влияет на норму, которая, собственно, есть Чибо в плетеном кресле на веранде, ром с лимонным соком. И табак. Антони стал курить много темного кубинского табака. Это приятно расслабляло и удерживало от порывистости, отучало от глупой северной привычки все время чем-то заниматься.

Хотя происшествие с братом Франсуа всего неделю назад глубоко его потрясло, сейчас, сидя на веранде с Чибо, он вспоминал его как нечто бесконечно далекое и несущественное. Они курили, ущербная луна висела над патио, внизу Хуан, дурачась, перебирал струны новой гитары. У него и впрямь оказался хороший голос. Шутливая песнь, несомненно, обращенная к Чиче, мешала свои нежные звуки с лунным сиянием и заставляла попугая сонно ерзать на жердочке. Прохладный вечер благоухал. Было довольно поздно, но нельзя же спать полдня и потом еще всю ночь! Кончик сигары тлел, освещая лицо Антони, чуть посветлевшее с приезда и погруженное в сонное довольство. Чибо улыбался про себя.

Да, в целом, как Чибо и говорил, он удачлив. Его визит в Гавану обещает стать началом успеха. С братом Франсуа все в полном порядке. Опять окучивает огород. Что за человек! Отец Траян - Антони рассмеялся, вспомнив, как людно в его церковке. Чибо явно повлиял на епископа. Конечно, окончательного утверждения из Сантьяго придется подождать. Да и Мейер что-то не торопится. Впрочем, не может же он подгонять генерал-губернатора. Здесь никого нельзя подгонять, даже самого себя. И "Ариостатика" задержана в порту.

Интересно, как продвигается у портных наряд, в котором он завтра пойдет на аудиенцию? Мозес обещал успеть. Почему Мейер не уладит все с губернатором сам? Занятный старый пес этот немец! Умный, и честный на свой лад. Действительно пытается сдвинуть трудное дело. А на правительственное жалованье в Гаване не проживешь, никто этого от человека и не ждет. Ах, хорошо бы Африка походила на Кубу!

- Доброй ночи, Карло. - Сигара полетела в патио, Антони пошел укладываться.

Завтра утром он везет миссис Джорхем смотреть надгробья. Зря он пообещал. Обещанья даешь в одном настроении, выполнять приходится совсем в другом. "Чертовы жуки!" Как они летят на свет. "Пф!" Свечи задуты, во тьме снова становишься собой. Никого на стене... нет, конечно... в сундучке. Оно и к лучшему... А-ах, простыни миссис Юдни...

Но, поднявшись утром на "Вампаноаг", совсем нетрудно оказалось воскресить в памяти настроение недавних дней. Они уже не казались давно ушедшими. А капитан Элиша и миссис Джорхем искренно обрадовались ему. Коллинз держался по обыкновению сухо. Ишь, насупился!

- Значится, это вы, мистер Адверс, укрываете нашего дезертира.

Однако капитан Джорхем не стал высказывать недовольства из-за Хуана. За свои чудотворные статуи он получил поистине сказочные цены.

- Всех уже забрали, один Исус остался, - рассказал он. - Святого Лаврентия забрали вчера, вместе с огнем, увезли на телеге куда-то далеко. За Спасителя хочу выручить восемьсот долларов. Пока предлагают пятьсот тридцать, но на него положили глаз и епископ, и настоятель новой церкви в Сьенфуэгосе. - Он потер руки. - Как они это устроили со статуей Девы в Регле? Ловко, а? Есть какие-нибудь догадки, мистер?

- Ни малейших, капитан, - серьезно отвечал Антони.

- Ну! - сказал капитан, хлопая его по спине, пока он не закашлялся. - Ладно, хозяйка уже снарядилась смотреть загробья.

Миссис Джорхем действительно приоделась. Из-под индийской шали, заколотой на груди булавкой с гагатом, высовывались длинные черные перчатки без пальцев. Соломенная шляпка с голубком еще поблескивала крупинками камфоры. Маленький зонтик и веер из пальмовых листьев, уступка климату, возвещали, что она готова ехать развлекаться. В очертаниях шали было что-то вдовье, но лицо под шляпкой сияло. Сумочку оттягивали аккуратно переплетенная Библия и четыре серебряных доллара.

Антони церемонно помог миссис Джорхем спуститься в куттер. Она с опаской села на плетеное сиденье и закрылась от кубинского солнца кукольным зонтиком. С чисто женской точки зрения миссис Джорхем была самая загадочная особа, которая когда-либо ступала на гаванскую пристань. Чернокожие прачки сбились в кучу и обсуждали ее.

Антони подозвал одного из плотоядных пони. С такой, на взгляд миссис Джорхем, расточительной пышностью они поехали смотреть эпитафии. Но церкви разочаровали даму из Сичуэйта. Немногочисленные могилы отнюдь не выражали покорности року. Гладкая торжественность мрамора и базальта говорила об уверенности в загробном благополучии, даже об аристократическом презрении к нему. Миссис Джорхем была оскорблена. Ни одной слезинки в тоне эпитафий! "Я убивал час за часом; последний сразил меня. Я пал, не дрогнув". И перед этим горят свечи! Она отвернулась, мечтая найти камень с умильно-смиренным стихом, который протестантская женщина может спеть в благоговейном страхе. У этих церквей вид такой, словно их строили для людей высшие существа. Миссис Джорхем тосковала по беленьким деревянным часовням с окошком над дверью и холодным северным светом внутри. Часовни, которые человек строит для Бога! В таком месте можно определить свое отношение к религии. Здесь, осматривая одну церковь за другой, она видела, что религия давно определила свое отношение к миссис Джорхем. Оскорбленная женщина фыркала и обмахивалась веером.

Антони поглядывал на нее с живым интересом. Ему хотелось понять это протестантское возмущение. Они побывали у Санта-Каталины, Сан-Августина и Санта-Клары. Они видели удивительную масляную роспись на стенах Ла Мерсед. В голой серой известняковой церкви Санто-Доминго они сели на пол передохнуть. Здесь миссис Джорхем почему-то почувствовала себя уютнее.

"Что так ее возмущает? - думал Антони. - И почему она так мрачна?" Ему хотелось свозить ее в собор. Бедняжка, может быть, она так кручинится из-за своего странного представления о развлечениях? Он решил, что не пожалеет для нее времени. В Гаване с миссис Джорхем!

Он вышел и нанял двухместный экипаж, у которого только одно колесо было совсем овальное. Держа за спиной грибок зонтика, словно маленький круглый щит отступающего бойца, они проехали вдоль моря по аллее и дальше по Пасео-де-Такон к Эль-Принсипе.

- Ах ты! - почти с одобрением произнесла миссис Джорхем, когда перед ней распахнулись несравненные сады Лос-Молиноса.

Хорошо, она оттаивает!

Сам Антони чувствовал себя святым Лаврентием, хотя было всего десять часов. Под навесом в старом Парке-де-ля-Индиа они выпили лимонаду. Он повел миссис Джорхем в роскошный магазин на улице Сан-Рафаэль и купил ей дорогой веер. Он повез ее вокруг монастыря Белен по улицам Лус и Компостела и, подгоняя неторопливого возницу, добрался до О'Рейли, где купил ей кружевную мантилью и уговорил надеть. Почему он все это делал, объяснить невозможно. Миссис Джорхем разбудила в нем какой-то задор. Миссис Джорхем в мантилье была чем-то настолько несусветным, что он чуть в нее не влюбился. Под конец он купил ей хамелеона на цепочке.

- Они живут на кладбищах, миссис Джорхем, и меняют цвет, - объяснил он. Она не поверила. Она убрала хамелеона в сумочку к четырем серебряным долларам и Библии. Антони искренно пожалел хамелеона. Сидеть в сумочке в такую жару! О Господи! Он разъезжает по Гаване со старушкой. Он не знает ни одной другой женщины в городе. Ах да, Чича! Он купил хамелеона для Чичи.

- Миссис Джорхем, миссис Джорхем, - повторял он, наклонясь к самому ее уху.

- Что на вас нашло, молодой человек? - сказала миссис Джорхем из-за черного кружева. Он посмотрел на нее. А ведь ей весело! Хорошо бы выпустить на спину возницы Чичиного хамелеона. Может быть, лошади понесут. Нет! Лучше он отвезет миссис Джорхем в собор и покажет ей могилу Колумба.

Миссис Джорхем сморщила нос, когда Антони опустил пальцы в святую воду, над которой роились москиты. Внутри собора еще стояли леса. Внимание ее привлекли незаконченные фрески. Она никогда прежде не видела, как работает художник. Она смотрела, пока не закружилась голова. Они отошли и сели на неубранные каменные плиты перед новой могилой адмирала. Здесь было гораздо прохладнее и покойнее, чем в пышущей жаром улице. Миссис Джорхем обмахивалась веером. В церковь начали заходить группы богато разодетых людей. Потом вышел служка и снял покрывало с купели.

- Я всегда думала, Колумб, вот кто был самый смелый. Первому пересечь океан! Это и сейчас-то не сахар, особенно если твой муж не знает навигации. Колумб, ясное дело, верил, что он знает, да, сдается мне, нелегко ему было убедить людей сделать что-то настолько новое.

Ее прервал далекий детский крик. Миссис Джорхем судорожно прижала к груди веер, словно у нее перехватило дыхание. Заиграл орган. Антони поднял глаза.

Он удивился, сколько собралось народа. К дверям подъезжали еще экипажи.

- Будут крестины, миссис Джорхем, полагаю, очень торжественные. Вот и епископ. Если мы отойдем в уголок, то увидим все и никому не помешаем. Сюда, за большую колонну.

- Ах ты! И впрямь, есть на что поглядеть! Драгоценностей-то сколько, что за кружева, что за мундиры! - произнесла она вполголоса.

Они отошли в угол и ждали, пока семейство встанет вокруг купели. Началась служба, такая длинная и полная, что сразу видно - ее заказали люди богатые и влиятельные. Миссис Джорхем наблюдала, как орущий кружевной сверточек передают из рук в руки, поднимают, опускают, кропят, воспевают по-латыни. Такая суета вокруг ребенка почти примирила ее с католической церковью. Но Антони на ребенка не смотрел.

Между ответами хора священнику он безнадежно влюбился.

Прямо напротив него стояла девушка. Из таких ведьминских хитросплетений состоит рок, что не шагни он в сторону от колонны, он мог бы никогда ее не увидеть. Или увидел бы в другом месте и не влюбился, только восхитился бы или испытал легкое влечение. Или не увидел бы по-настоящему, скользнул по ней глазами, не замечая. Но он шагнул.

И так случилось, что когда он выходил из-за колонны, в эту секунду зрачки его вели прямиком к невероятно сложной и загадочной живой субстанции позади. Заглянув в себя, Антони узрел дивный образ. Он не мог выдумать его, такой чарующий и такой живой! Этот образ стремился стать реальным и обладал собственной, независимой мощью, хотя и зародился в нем. Глядя во внешний мир, Антони увидел испанскую девушку в мантилье, с иссиня-черными глазами и светло-золотистыми волосами. Она глядела на него поверх веера. Внешний и внутренний образы слились. В следующее мгновение их глаза встретились.

Что именно было потом, он бы сказать не мог. Без сомнения, некий воздушный ток пронесся между ними. Антони твердо знал: то, что происходит в его глазах, происходит и в ее. Тело его как бы зависло, бездыханное и бездвижное. Не отдавая себе отчета, он прислонился к колонне и закрыл глаза. Когда он их открыл, то увидел, что девушка все еще его разглядывает. Потом плечи ее и шея зарделись, она спряталась за веером.

О небо, неужели же она никогда больше не выглянет! Возле купели восприемники давали от имени орущего младенца неисполнимые обещания. Прошло несколько тысячелетий. Веер немного раскрылся и опустился до подбородка.

Краса ангельская! Он уже и забыл, как она хороша. Это не возможно представить, когда не видишь. Он должен видеть ее всегда. Всегда! Ах, она ему улыбается! Ему! Вот у них уже появился общий секрет. Антони выпрямился и немного подался вперед. Она покачала головой, чуть-чуть. Ах! Она его видит. Кто этот важный господин рядом с ней? Отец или дядюшка, без сомнения! Чтоб ему провалиться! Не может же он быть... Но будем осторожны. Он всего лишь ответит на ее улыбку. Веер коснулся ее губ. Нет? Трудно сказать. Теперь он раскрылся и грациозно опустился к груди. А если она просто обмахивается? Антони сунул руку за отворот сюртука и поглядел на нее... Потом исхитрился обратить этот страстный жест в самый обыденный, вытащив из левого нагрудного кармана носовой платок. "Дядюшка" холодно следил за ним.

Все, что можно было сделать для младенца, сделали. Безгрешный кандидат в сообщество святых отбыл вместе с родственниками и друзьями. Антони остался безутешно стоять у колонны. Вдруг он понял, что брошен в неведении. Он выбежал наружу в ту секунду, когда ее экипаж уже отъезжал.

- Сеньорита Долорес де ла Фуэнте, - сказал служка. Антони дал ему золотую монету и сам того не заметил. Потом вспомнил про миссис Джорхем и побежал обратно. Он нашел ее возле могилы Колумба.

- Миссис Джорхем, миссис Джорхем! - закричал Антони, хватая ее за руки и стаскивая с мраморной плиты. - Миссис Джорхем, я влюбился!

- Успокойтесь, молодой человек, успокойтесь, - сказала она, подхватывая ридикюль. - Ведите себя прилично. А вы кроме шуток влюблены? - спросила она, заглядывая из-под шляпки ему в лицо. - Убей меня гром, а ведь правда!

Оскорбленный в лучших чувствах служка посмотрел на них и пошел прочь. Податели золотых монет, если они не поджигают храм, могут делать все, что им заблагорассудится.

- Вы никому не расскажете, миссис Джорхем? - спросил Антони, выходя на отрезвляющий утренний свет.

- Мы умеем держать язык за зубами, мистер, - сказала она. - Я вообще не болтаю, только про шитье, - добавила она, кладя руку в перчатке ему на локоть. - Ну, - вздохнула она, - пора домой. А то наслушалась я детского крику и забеспокоилась об Элише. Думаю, вы знаете наш секрет.

Шлюпка с "Вампаноага" ждала у пристани. Матросы натянули бушлаты на весла для защиты от полуденного солнца. Гребцам Чибо Антони велел еще подождать.

- Спасибо, я прекрасно провела время, - сказала миссис Джорхем, усаживаясь на кормовое сиденье. Она весело помахала рукой в черной перчатке. Коллинз улыбнулся Антони и приказал отваливать. Ветер колыхал складки шали, делая их более естественными. Вдалеке миссис Джорхем казалась маленькой, даже хрупкой. Вдруг Антони почти увидел ее совсем юной, такой, какой полюбил ее когда-то капитан Джорхем. Да, теперь Антони понял. Миссис Джорхем едет домой. Ее дом - там, где сейчас "Вампаноаг"! Дом! На земле ли, на море ли...

Долорес! Я разыщу тебя!

Он опять взбежал по ступеням и запрыгнул в экипаж. Как он будет ее искать? Он не знает даже, где она живет!

- Куда, сеньор?

И впрямь, куда? Может быть, кучер знает? Но Антони не отваживался назвать ее имя вслух. Ее имя! К глазам его подступали слезы.

- Сеньор?

Куда ехать? К портному? Костюм еще наверняка не дошит. Однако последняя примерка перед тем, как идти к генерал-губернатору...

- К Мозесу из Синтры на Калле-Обиспо.

- Си, си. El judio[31]. - Кучер взмахнул бичом, лошади тронулись.

Глава XXXIV. Через копию Веласкеса

Если бы Карло не порекомендовал Антони внимательно прислушиваться к советам маленького портного, тот, наверно не решился бы надеть сшитый ему наряд - темный, но вычурный, в стиле "инкруаяблей": ловкий старый еврей только что выписал этот фасон из Парижа. Антони в жизни не видел таких воротников.

- Уступая местным вкусам, я внес кое-какие изменения, - сказал Мозес. - Отправляясь на аудиенцию во дворец, следует помнить, что Его Превосходительство гордится своими передовыми взглядами. Он поклонник французских новшеств не только в одежде, но и, до определенной степени, в политике. "Новые времена, новые моды, новые веяния" - его любимое высказывание. Позвольте заколоть на груди потуже. Сейчас в моде богатырский торс - он особенно хорошо смотрится у оратора, когда тот говорит с помоста, прижимая руку к груди. Ах! Вечно я ломаю мелок. Еще булавок, Сабатьо. Однако не советую вам ораторствовать перед губернатором. Пусть говорит сам.

- Великие люди всегда великие говоруны, - продолжал Мозес, не смущаясь тем, что изо рта у него торчат булавки. - Постоянно разочаровываясь в собеседниках, они убеждаются, что другим людям, как правило, нечего сказать. Вы не замечали этого, сеньор? Пардон, я вас уколол. А здесь у нас многие приходят в выводу, что дон Луис де Лас-Касас действительно великий человек. За несколько лет он произвел большие перемены. Говорят, что маркиз де Сомеруэлос, который вскоре сменит его на посту, тоже поборник нового. Нет, нельзя вам было бы явиться во дворец этаким старинным идальго. Вы бы пришлись не ко двору. А генерал будет к вам приглядываться. Он многое о вас узнает, вы и не заметите. Он взял за правило лично знакомиться со всяким, кому что-либо поручает. Все, кто ему служит, должны быть его друзьями. И в этом он далеко обогнал интенданта, собрав свою, как здесь это называют, хунту. В нее входят сеньор Чибо, герр Мейер, мистер Джеймс Дрейк - даже епископ и военные на его стороне. Мне самому доверена честь шить его наряды! Вы видите, вам повезло, вы попали в хорошие руки! Ну вот! Думаю, годится. Еще несколько стежков, и отгладить! Ах, горячий утюг! Куда без него портному? - Он улыбнулся и выплюнул оставшиеся булавки. - Опасный разговор, как видите. Мне не след глотать слова.

Пока костюм дошивали и отглаживали, они присели - Антони на стул, Мозес, скрестив ноги, на столе.

- Не случалось ли вам слышать о некой сеньорите Долорес де ла Фуэнте? - спросил Антони. - Я был бы благодарен, если бы вы что-нибудь о ней рассказали. - Он радовался, что сумел произнести ее имя как бы между прочим.

- ...и Сомеруэлос! Не забывайте! Сеньорита Долорес де ла Фуэнте и Сомеруэлос, племянница будущего генерал-губернатора! Ах, у сеньора отличное зрение, поздравляю. Конечно, вся Гавана ее знает. Она вместе с несколькими родственниками и домочадцами прибыла сюда, чтоб подготовить Лос-Молинос к приезду дядюшки. В ней воплотилась истинная gracia старой Кастильи.

...Когда нынешний губернатор разрешил ей поселиться во дворце, все поняли, куда дует политический ветер. Не будь и нынешний, и будущий правитель либералами, сеньорите пришлось бы подождать. Да, теперь дворец будет готов принять ее дядюшку. Всем слугам сошьют новые ливреи. - Мозес потер руки.

- Она во дворце! Через несколько часов я окажусь с ней под одной кровлей! - прошептал Антони.

- Извините, сеньор, но я не думаю, что вы увидите ее в Лос-Молиносе, - сказал Мозес. - Дон Луис прячет ее под своим орлиным крылом. Здесь не принято, чтобы юные девушки...

Антони поднял руку.

- Понимаю, - сказал он.

Однако, надевая новый костюм, он пылал надеждой. "Долорес в Лос-Молиносе!"

Расплачиваясь по счету, Антони обнаружил, что Мозес запросил не только за работу, но и за совет. Однако, едучи в контору Мейера сразу за площадью, Антони не жалел о потраченных деньгах. Жалко, Винцента здесь нет! Вот бы он подивился на новое платье Антони! Кстати, что сталось с Ливорно? Настоящее настолько ярко, что прошлое кажется чьим-то чужим. Старый наряд - чтобы вспомнить, каков он на ощупь, пришлось бы снова его надеть. Антони пнул сверток с одеждой, в которой приехал к портному. И тут вспомнил: он оставил в нем часы! Он уже опаздывает к герру Мейеру. Надо поторапливаться.

Герру Мейеру пришлось подготовить несколько документов: постановление об аресте "Ариостатики", назначение Антони правительственным агентом, поручение на изъятие рабов. Под каждым документом уже стояла печать "Каса да Консолидасьон", не хватало только подписи генерал-губернатора. К бумагам прилагался длинный правительственный отчет по делу "Черного Ангела", выписка из решения Государственного Совета по делам Вест-Индий и решение главного алькальда Кубы от вчерашнего числа, озаглавленное "Процессуальное подтверждение прецедента при закрытых дверях".

- Прошу заметить, дон Антонио, - сказал Мейер, - что все документы в трех экземплярах. Последний документ, так громко озаглавленный - самый важный. Он означает, что высший судебный орган Кубы признал дело "Черного Ангела" прецедентом, на основании которого правительство может действовать дальше. Понятно? "При закрытых дверях" значит, что рассмотрение было предпринято по личной просьбе генерал-губернатора и сохраняется в тайне. Оно не требует обнародования. Возможно, вы не вполне сознаете, какие богатые возможности дает римское гражданское право правительственному служащему. С этой минуты любому чиновнику, чтобы завладеть невольничьим судном, довольно... довольно захватить его и сослаться на прецедент с "Черным Ангелом". Соответствие прецеденту подтверждает вице-король своей подписью, и с этого момента оно становится законным фактом. Чтобы вернуть свою собственность, работорговец должен будет доказать, что правительство действовало неправильно, то есть, что это не прецедент. Докажет он это нескоро, если вообще докажет, а тем временем рабы будут проданы. Замечательно, не правда ли?

- Можно сказать, - герр Мейер встал и взволнованно заходил по комнате, - что мы обрели оружие, о котором давно мечтали. Работорговцы влиятельны, они - главная опора интенданта и сеньора Санта-Марии, так называемых "патриотов". Теперь они в наших руках. Хватит одного примера. Сеньору Гальего не повезло, что примером послужит он, но без этого не обойтись.

...Держите все это в голове, когда понесете бумаги на подпись генерал-губернатору. Он проницателен и дотошен. Я объяснил ему вашу роль и чуть приукрасил ее, сказав, что этим планом мы обязаны вам. - Он отмахнулся от возражений. - Само собой, детали разработал я, но пусть оно так и остается. Это придаст вам веса, а в выигрыше останемся мы все.

- А вы и впрямь уверены, что генерал-губернатор желает меня видеть? - спросил Антони.

- Не знаю в точности, почему он на этом настаивает, но, кажется, догадываюсь. Дело очень важное. Оно может многое принести дворцу. Дон Луис хочет удостовериться, что вручает свою судьбу надежному человеку. От вас зависит его убедить. Если он решит, что это предприятие вам по силам, ваше вознаграждение, то есть долг от Гальего, не преминет воспоследовать. Но буду откровенен. Если вы ему не понравитесь, он найдет кого-нибудь другого, и у вас не останется иного выхода, кроме как передоверить свой иск сеньору Санта-Марии. Не буду скрывать, для вас это поручение связано с риском. Скажем, по пути в Африку избегайте... избегайте падать за борт. Но я думаю, что не ошибся, и вы действительно тот человек, которому нелегко помешать. Ради Бога, сеньор, внушите это генерал-губернатору! Будьте убедительны! Если вы в этом преуспеете, губернатор, возможно, сделает вам дальнейшие предложения. Если так, советую соглашаться. Если нет... - Он пожал плечами. - Остается еще один вопрос. Кто вы по национальности? Где вы родились?

- Не знаю, - сказал Антони, краснея до корней волос.

- Вот как? - сказал Мейер и смерил его с головы до пят. Потом рассмеялся.

- Дон Антонио Адверсо, гражданин Западного Полушария, белый, подданный Господа Бога? Нет, это не годится. Чтобы существовать, вы должны иметь законную видимость.

- Я думаю, что я англичанин, - сказал Антони.

- Почему вы так думаете, сеньор?

- Не могу ответить, герр Мейер, это вопрос чести.

- Teufel! Англичане редко скрывают, что они англичане. Но мы пререкаемся из-за пустяков. Готовы ли вы присягнуть испанскому королю с тем, чтобы закон был на вашей стороне?

Однако Антони колебался. К присяге он испытывал те же чувства, что и к причастию отца Ксавье. Взглянув на герра Мейера, он увидел, что тот удивлен и рассержен. Антони чувствовал, что теряет его расположение. И как быть с долгом? Продаться, чтоб получить эти сорок пять тысяч долларов? Но зачем так драматизировать? Это вполне земное дело, его и короля Испании. Тут можно и поторговаться.

- Я приму присягу, если вы не будете ее регистрировать, - сказал Антони.

- Вот и отлично! Я только заверю ее, чтобы предъявить при необходимости, - проворчал Мейер и послал за нотариусом. Так Антони присягнул своей подписью.

"Это, - сказал он себе, - компромисс".

Они уложили бумаги в один из портфелей Мейера и запечатали свинцовой пломбой.

- Himmel! - сказал герр Мейер, когда Антони уже сидел в экипаже. - Не давайте пустякам мешать вашему успеху, дон Антонио, даже гражданин Западного Полушария должен жить. Да! Нет? - Экипаж тронулся. Мейер улыбался и махал рукой, желая удачи.

Антони всегда выбивали из колеи такого рода происшествия, грозившие обнаружить, что он не знает обстоятельств своего рождения. Он расстроился. Шуточки Мейера глубоко его задели. Для Мейера присяга - это формальность. Герр Мейер - немец. Он знает, кто он. Он отлит в форму и вынут из формы. Он безусловен для себя и для окружающих. Он останется немцем, кому бы ни присягал. Но Антони - кто он? "Гражданин Западного Полушария, белый!". Не в бровь, а в глаз! Он не имеет части в наследственном служении людей. За столом солнца он не поднимает бокал ни за одного короля. Он не имеет видимого людям права присутствовать за этим столом. Может быть, Чибо прав, ему следует за что-то зацепиться. Однако наследство мистера Бонифедера делает ненужным и это. Ему не надо трудиться ради пропитания. Жизнь будет для него игрой, цель которой - выигрыш сам по себе, а средства обеспечены изначально. И какой выигрыш? Без сомнения, он должен что-то отыскать. Положим... положим, гражданин Западного Полушария предлагает руку и сердце сеньорите Долорес де ла Фуэнте и Сомеруэлос. Что он скажет, в частности, де ла Фуэнтам и Сомеруэлосам? Он знает, что скажет Долорес. То не будут логические доводы, но убедят ли они ее родственников? А он знал, что их не обойти. Все, что он может - прошептать ей в свете луны несколько слов и уйти прочь с дороги. Она выйдет за кого-нибудь вроде того младенца, чьего-то сына и крестника.

Ладно, не будем сдаваться. Время покажет. Возможно, Западное полушарие тоже может быть литейной формой. Смутно ощущая себя англичанином из-за внешности, и не сомневаясь в самом факте своего рождения, он отольет себя в эту форму. Теперь, когда мадонна отлетела от него, пусть забирает с собой и колыбель монастырского фонтана. Она-то одна у него и была. Она - и лицо на миниатюре, о котором запрещено говорить.

Ну их ко всем чертям!

Вот он я. Я это знаю. Я занят сугубо земным делом. Сочтем его конечной целью и посмотрим, куда это приведет. Цель получить долг. Я его получу. Я обещаю это самому себе. Клятва королю Испании - лишь вспомогательное средство. Результат на данный момент: я обрел гражданство. Пусть долг будет "x". Можно рассчитать, во что он мне обойдется, исходя из того, что происходит со мной за время его получения.

y ("Вампаноаг" + Гавана + Африка) = x

Сейчас я запишу. А.А. на заметку. Он записал свое уравнение и добавил:

y = мое неизвестное "я"

Посмотрим, есть ли другие неизвестные? Везение? Ах, ладно, это не человеческое уравнение, не логическое. Чтобы вычислить степень везения, надо определить "y", а для этого надо загодя знать "x".

Он убрал записную книжку в карман, ужасно довольный своей причудой.

"Отсюда следует, - сказал он себе, - следует... что следует? Что две лошади везут меня в Лос-Молинос к генерал-губернатору Кубы, и что Долорес тоже там. Вот и отлично!

- Кучер, чуть побыстрее, пожалуйста. Я должен быть во дворце к четырем часам.

"Значит, вот для чего существуют экипажи. Как разумно!"

На самом деле, составляя "математические" памятные заметки, он наслаждался загадочной и легкой радостью движения. Экипаж катился по новой военной дороге к Лос-Молиносу. Впечатления быстро сменялись без каких-либо усилий с его стороны, и это давало Антони ощущение невероятной полноты жизни. Он наслаждался, как могло бы наслаждаться более сильное, высшее существо. Лошади ускоряли его судьбу и заставляли мир изменяться. Собрать долг, вычислить "x" - какие захватывающие приключения его ждут!

- Быстрее, кучер! Гони!

Они понеслись.

Сады Лос-Молиноса и летняя резиденция губернатора встали перед глазами, отблеск старой слоновой кости в колышущемся пальмовом море. В этой живой пучине ветер накатывал зеленые кроны на сверкающие белые островки, словно карибские волны на спрятанный риф. Из полосатой, красной с золотом будки вышел часовой и взял у Антони пропуск. Десятью минутами позже Антони провели в приемный покой генерал-губернатора Кубы.

Поначалу он не увидел никого. Низкое каменное помещение, серое, с разводами плесени на оштукатуренном лепном потолке походило больше на коридор, чем на комнату. Оно тянулось вдоль всей фронтальной части главного крыла. Длинные, глубокие оконные проемы шли от пола до потолка. Свет и тени от колышущихся пальм за окнами казались бликами на поверхности озера, они отражались от черного паркетного пола, пробегали по нему влажными волнами. Движущиеся пятна света и полусвета проплывали по серым стенам, так что даже воздух в комнате казался жидким.

Не странно, что взгляд терялся в этом помещении. Антони не удивился бы, увидь он, что в окно вплывает тропическая рыба. Высокие узкие стулья из тикового дерева стояли вдоль стен через равные промежутки; обитые выцветшей серебряной с красным парчой они таяли в дрожащей перспективе, словно те, кто когда-то сидел на них, давно умерли, и сам покой - каюта затонувшего галеона. Только привыкнув к молчаливо-призрачному движению теней, Антони различил в эркере между окон самого наместника.

Тот стоял спиной и глядел в окно; судя по тому, что карточка Антони все еще лежала на столе на серебряном подносе, губернатор не слышал, как секретарь объявил посетителя.

- Ваше Превосходительство, - сказал Антони.

Генерал Лас-Касас обернулся немного раздраженно. Увидев, что это не лакей, он поспешно взял карточку с подноса, прочел и тут же изобразил улыбку. Антони с трудом сдерживал изумление - это был тот самый господин, который сопровождал Долорес в церкви.

- Проходите, дон Антонио, рад вас видеть. Я заставил вас дожидаться? Ах, вижу, это так. Что ж, вы не первый затрудняетесь отыскать меня в этом... аквариуме.

Он ответил на поклон с грациозной и чарующей любезностью, и указал Антони на стул рядом со своим секретером.

- Сделайте одолжение, не церемоньтесь, - продолжал генерал, подпирая голову рукой. Он глядел честно и проницательно. - Я ничего бы не сделал на Кубе, притворяясь, что мы в Эскуриале. Да, некоторых старых кастильцев возмущают новые порядки при вице-королевском дворе. Однако в наше время церемониал уже не главное в жизни. Вы знаете, что творится в Париже. На это нельзя больше закрывать глаза. "Новые времена, новые люди, новые веяния", как я люблю повторять. Вы, я вижу, не отстаете от времени хотя бы в одежде. Посему надеюсь, я не напугаю вас, если не позволю поцеловать мне руку?

- Благодарю вас за ваше искреннее радушие, сударь, - сказал Антони. - Признаюсь, я шел к вам не без трепета, вопреки уверениям ваших многочисленных гаванских друзей.

- Я и не знал, что у меня много друзей в Гаване, - сказал губернатор. - Однако мне приятно услышать об этом из ваших уст. Вы сами, дон Антонио, похоже, попали в хорошие руки. И герр Мейер, и наш добрый Карло Чибо говорили мне о вас. Мне дали понять, что мы с вами без труда придем к взаимовыгодному соглашению по вопросам, нам обоим не безразличным. Мне сказали, что вы уже высказали весьма дельное предложение.

- Не буду обманывать Ваше Превосходительство, моя роль тут очень невелика. Я всего лишь нечаянно обронил замечание, которое позволило герру Мейеру...

- Полноте! - воскликнул губернатор. - Не умаляйте своих заслуг. Но я вижу, вы честны даже в таких мелочах, а это на Кубе по крайней мере новость. Ваше случайное замечание пришлось как нельзя кстати. Продолжайте в том же роде. Однако, я полагаю, герр Мейер прислал с вами какие-то бумаги?

- Они здесь, - сказал Антони, кладя на стол опечатанный портфель.

- Вы яснее увидите ситуацию, - заметил генерал, вытаскивая и проглядывая документы, - если я скажу, что эти документы можно было доверить лишь человеку, кровно заинтересованному в их передаче по назначению. Сознаете ли вы, мой юный друг, - продолжал он, чуть шире открывая глаза, - что, проведай о содержании этого портфеля некие господа, ни вы, ни я здесь бы сейчас не сидели? Кстати, я уверен, что к вам уже присматриваются.

- Если Ваше Превосходительство мне доверяет, я готов пойти на неизбежный риск, - сказал Антони. - Верно, в деле замешаны и мои интересы, но мной движет не одна корысть, сударь. Я хотел бы, чтоб вы поняли. Нет, у меня есть иные побудительные причины. - Он заколебался.

- Говорите же, - сказал губернатор, - вы меня заинтриговали.

- Это дело как таковое, - выпалил Антони, - трудности, которые встают на пути, моя решимость их преодолеть. Я должен доказать себе, что справлюсь. Наверно, мне не следовало об этом говорить.

Губернатор сверкнул белозубой улыбкой. Он с минуту выстукивал пером по столу. Потом начал подписывать бумаги.

- Напротив, я рад, что вы это сказали, дон Антонио. Это значит, что мы не просто используем друг друга ради крупной суммы в звонкой монете. Мало того, я хочу сделать вам еще одно предложение именно потому, что вижу: вы - кабальеро, для которого деньги не составляют смысла существования. Все, что я скажу, останется между нами. Согласны?

- Даю слово молчать, о том, что сейчас услышу, но оставляю за собой право согласиться или не согласиться с вашим предложением после того, как его выслушаю.

- Само собой. Не думайте, что я тороплюсь поймать вас на слове. Напротив, вы увидите, что я до известной степени вручаю вам свою судьбу.

Он наклонился вперед и с минуту присыпал песком непросохшие чернила. Потом честно взглянул на Антони и продолжил.

- Сеньор, через несколько месяцев я возвращаюсь в Испанию. Я еду туда беднее, чем прибыл сюда шесть лет назад. Все было бы иначе, вступи я в игру, которую затеяли интендант и сеньор Санта-Мария. Мейер говорил вам о них? Тогда вам понятно, но, надо полагать, не вполне. "Игра" состоит в том, чтобы отделить Кубу от Испании. Времена тревожные, скорого улучшения не предвидится. В Европе назревает всеобщая война, и скоро мы будем на месяцы отрезаны от Мадрида. Здесь готовится мятеж. Мой преемник, маркиз де Сомеруэлос, вскоре останется один на один с так называемыми патриотами. Надо ли добавлять, что их патриотизм состоит в желании прибрать к рукам казенные доходы? Интендант имеет большие связи на родине. Лишь ценою огромных усилий мне удалось добиться, что моим преемником станет человек достойный, честный и умный, либерал, но преданный короне. Чтобы облегчить себе вступление в должность, он послал свою племянницу в Лос-Молинос. Для крупных кубинских землевладельцев очень важен общественный престиж. Я вдовец, и это создавало для меня известные сложности. Но теперь мы с сеньоритой завели вице-королевский двор. Когда мой преемник прибудет, он сможет опереться на преданных союзников. Конечно, сеньорите нелегко, ей пришлось отбросить многие устаревшие предрассудки. Но как вы, кажется, заметили сегодня утром в соборе, сеньорите нельзя отказать в редком обаянии.

Генерал наклонился вперед и рассмеялся, радуясь явному замешательству собеседника.

- Я вижу, вы до известной степени уже присоединились к нашему лагерю, - продолжал он. - И это прекрасно. Лунными ночами в садах Лос-Молиноса поют серенады. Голоса, впрочем, пока ужасные. Зато многие влиятельные молодые кабальеро перешли на нашу сторону, ибо, согласно декрету Долорес, ее служители должны хранить верность испанскому королю. У нас бывают обеды... и дуэли. Несколько особо рьяных патриотов были устранены - достойным путем. Теперь модно являться на званые вечера во дворец и целовать руку генерал-губернатору, а затем сеньорите. Когда ее дядюшка прибудет, то увидит, что уже снискал общую любовь. Патриотизм, представленный лишь интендантом и усатым сеньором Санта-Мария, скоро пойдет на убыль.

- Если вы хотите, чтобы я присоединился к хору воздыхателей под вашими окнами, - рассмеялся Антони, - то я приду.

- Приходите всенепременно, - со смехом отвечал Лас-Касас. - Я скажу часовым, чтобы они не стреляли. Излейте свою душу. Но мы удалились от сути.

...Кроме шуток, дон Антонио, как вы посмотрите на то, чтобы обеспечить независимый доход несколько стесненному в средствах генерал-губернатору Кубы? Вы могли бы, гм, до определенной степени разделить выгоды. Должен добавить, что вы вполне этого заслуживаете, так как поможете сохранить здесь интересы короны.

- Вы хотите, - отвечал Антони, быстро соображая, - чтобы, оказавшись в Африке, я на какое-то время остался там в качестве вашего доверенного лица.

- Ваша догадка очень близка к истине.

- Я никогда не предполагал всерьез заняться работорговлей, сударь. Мне нет в этом нужды, и к тому же я...

- Конечно, конечно, я и не предлагаю вам становиться работорговцем всерьез и надолго. Я предлагаю следующее: прибыв в Африку, вы обустроитесь в фактории Гальего и пробудете там столько, сколько потребуется, чтобы отправить мне и моему преемнику достаточно кораблей с невольниками.

...Мы будем присылать вам корабли, временно изъятые у сеньора Санта-Марии. Таким образом, мы получим двоякую выгоду: подрежем крылья противнику и получим средства на содержание гарнизона и правительственных сил. Вероятно, на все это потребуется несколько лет, при условии, что вы будете исправно присылать рабов. Вопросами продажи займется герр Мейер через нашего доброго друга, богатого бакалейщика из Реглы. Любые ваши и Чибо разумные соглашения с Каса да Консолидасьон будут, полагаю, одобрены во дворце. - Генерал улыбнулся.

- Как видите, достоинство плана состоит в том, что интендант и его друзья поначалу не смогут вставлять нам палки в колеса. Все будет сделано тихо. Вас здесь не знают, и о причастности сеньора Чибо проведают не сразу, если вообще проведают. Рабов будем выгружать, скажем, в Сантьяго и, если потребуется, перегонять сушей. Они сейчас в цене. Я рассчитываю на шесть-семь рейсов в год.

Он помолчал, вопросительно глядя на Антони и выстукивая кончиком пера по столу.

- Дадите ли вы мне с собой людей? В Африке могут возникнуть сложности, - сказал Антони. - Положим, сеньор Гальего не захочет отдавать рабов.

- Ах. - Губернатор пожал плечами. - Должен признаться, это затруднительно. Говоря по чести, здесь я ничем не могу вам помочь. Я не властен назначать команду на шхуну, которая отправляется в Африку. Мои полномочия кончаются в трех милях от берега. Если я погружу на корабль вооруженных людей, наша тайна выйдет на свет. Первый шаг должен быть полностью законен и не вызывать подозрений. Я вооружу вас документами и больше ничем. Эти документы дадут вам право приказывать капитану и потребовать у Гальего рабов. Покончите с этим и постарайтесь обосноваться в Африке. Если первый шаг будет опротестован, я отвечу, что следую неофициальному правительственному указанию помогать иностранным купцам в получении долгов. Если вы сумеете закрепиться в Африке... гм, тогда... тогда я рискну арестовать еще корабли. А до того зачем? Я бы только скомпрометировал себя ради вас. В это никто не поверит.

...Пока об этом будем знать мы четверо и маркиз, когда прибудет, я не буду рисковать, втягивая кого-нибудь из кубинцев. Они все связаны между собой. Я хотел увидеть вас лично, прежде чем затевать всю авантюру. Я уверен, что вы добьетесь успеха, дон Антонио, и, если так, через три года вы станете богатым человеком. В любом случае вы рискуете не больше, чем если бы просто пытались получить свой долг.

- Это займет у меня несколько лет, - пробормотал Антони.

- Да, и эти годы могут оказаться весьма занятными, - продолжал генерал. - Но я не настаиваю. Либо вы решитесь сделать это, как сказали, ради дела как такового, либо откажетесь. Я все понимаю. Однако, по этим бумагам я вижу, что служим мы одному хозяину - я говорю о вашей присяге. Я честно служил своему королю, не ища особых выгод. Человек делает, что может - и возвращается на родину. Извините, что я перед вами расчувствовался. Меня окружают мошенники и бестолочи. Мне представилось, что в вас я нашел настоящего человека, и что наше сотрудничество будет взаимовыгодным во многих отношениях. Что ж, запечатаем эти бумаги и пойдем в сад. Сеньорита дает сегодня неофициальный прием. - Он печально поднял глаза и дернул шнурок.

В отдалении музыкально динькнул колокольчик. Дверь открылась.

- Свечи, Педро.

Внесли зажженные свечи.

- В этой процедуре есть что-то по-детски захватывающее, - сказал губернатор, плавя воск для печати в маленькой сковородочке. Он закашлялся от едкого воскового дыма.

Внезапно перед глазами Антони встала библиотека мистера Юдни в Ливорно. Он увидел себя оборванным, косноязычным подкидышем с монашеской шляпой в руке. Вот кем он был! Он вспомнил. Он искал своего места в мире. А сейчас... Сейчас он следит, как наместник испанского короля на Кубе запечатывает документы, касающиеся этого же самого подкидыша. Ради этого он обошел полсвета, он шел сюда одиннадцать лет из библиотеки мистера Юдни. Почему не собрать все и не запечатать воском? Вот он течет на бумагу из маленькой сковородочки. Скоро печати застынут, затвердеют раз и навсегда. Флоренс Юдни... Где те косички?.. Миссис Дэвид Париш, спасибо! Долорес, как ты хороша! Через три года, возможно... через три года, кто знает?

- Ваше Превосходительство, я с вами, - тихо сказал Антони.

- Хорошо! - сказал Лас-Касас. - И даже лучше, вы не сразу заглотили золотой крючок.

Губернатор улыбнулся и придавил последнюю печать.

- Ну, - сказал он, - раз вы со мною, вы, вероятно, не откажетесь побыть и с обществом в саду. Я угадал? - Он рассмеялся и положил запечатанные копии в портфель. - Два другие экземпляра останутся у меня и герра Мейера. К своему я приложу конфиденциальный меморандум для маркиза, чтобы тот был в курсе дела. Теперь идемте в сад, дон Антонио... - Он пристально взглянул на Антони.

- Ваше Превосходительство?

- Поздравляю вас. Позвольте представить вас друзьям короля.

Они вместе прошли через комнату. Сердце у Антони колотилось. Однако, к его удивлению, они прошли мимо двери.

- Как я вам в качестве политика? - спросил губернатор. - Мне пришлось учиться этому здесь. - Он скривился. - Однако я не первый испанский наместник, который оказывается на Кубе в одиночестве. Взгляните сюда! - Они остановились перед картиной прямо напротив губернаторского секретера, но в противоположном конце покоя. Это был портрет дона Филипа IV.

- Можно назвать эту картину портретом ушедших лет. Копия Веласкеса. Один из моих предшественников повесил ее здесь почти столетие назад.

Из глубоких складок черного бархатного занавеса бледный и скучающий дон Филип смотрел на них так, словно их нет. Золотые колечки волос над бледным суровым лбом сверкали не теплее голубых рыбьих глаз под ними. С видом бесконечного отвращения и с улыбкой, в которой затаенная жестокость была единственным подобием человечности, дон Филип натягивал длинные тонкие перчатки.

- Видите? - сказал Лас-Касас. - Это король, который приказал казнить солдата, подхватившего его, когда он падал с лестницы. Государственная измена! Воспрепятствовать монарху! - По лицу губернатора пробежала печальная усмешка. - Королям не обязательно быть политиками, - продолжал он. - Иное дело наместники. Иногда они предпочитали иметь лестницу, по которой можно скатиться вдали от посторонних глаз. Даже столетие назад...

Он потянул картину на себя. Она отворилась, как дверь. За ней уходили в стену узкие ступеньки. Они спустились по двум пролетам и неожиданно оказались в тропическом саду.

Сад за давностью лет успел позабыть, что был когда-то патио. Гладкие серые стволы исполинских пальм взмывали к далеким стрельчатым окнам, к сияющему готическому своду, который скорее покачивался, чем покоился на изящно изогнутых капителях своих естественных опор. Взор терялся в перистых лиственных арках или устремлялся в дымку живых колонн, чтобы наткнуться на потемневшую от времени дворцовую стену. Это был древний двор Лос-Молиноса, гением безвестного архитектора превращенный в официальный рай испанских вице-королей.

Череда низких террас, обрамленный каменными парапетами, на которых росла трава и гигантские кактусы в зеленых каменных кадках, ровными ступенями спускалась к центру сада. Там, посреди ровной травянистой лужайки, был устроен фонтан. Бьющая под сильным напором вода рассыпалась мелкими брызгами. Она-то и придавала саду главное очарование. Она жалобно журчала в скрытых под землею трубах, словно поток, отклоненный от своего русла, дабы освежать сад, все еще немного сетовал на судьбу. Трудно сказать, что именно не смолкало: голос ветра в пальмовых кронах или ток невидимой воды. Это был монотонный гул, присущий саду и столь же естественный, как прохладная тень исполинских пальм.

- Когда-то здесь обитало древнее племя павлинов, - сказал Лас-Касас, когда они стояли на верхних ступенях ведущей к фонтану лестницы. - Мне напомнили о них платья гуляющих между деревьями дам. Жаль, что фижмы и парча выходят из моды. Скоро мы не будем знать, что делать в таких садах. Что до павлинов - от них пришлось отказаться. Они невыносимо кричали по утрам - словно режут стекло. Но идемте, я вижу, нас ждут.

У подножия лестницы их поджидал глубокий старик в наряде, который уместно смотрелся бы в Эскуриале лет двадцать-тридцать назад. Дон Алонсо де Гусман служил в Лос-Молиносе церемониймейстером при четырех предыдущих наместниках, и, хотя ему близилось к восьмидесяти, ухитрялся даже в атмосферу неофициального собрания привнести дух застывшего этикета, позабытый уже и в Испании. Ему Лас-Касас и вручил Антони. Началась череда официальных представлений.

Антони подвели к донье Мерседес, матушке генерал-губернатора. Она сидела в кресле-каталке, обернутая тяжелыми кружевными складками. Мармозетка с личиком бородатого грошика пряталась на увядшей груди. Сухой кашель старухи и верещание обезьянки временами прорывались сквозь приглушенный людской говор, журчание воды и шуршание листьев. Однако из молодежи еще никто не появлялся. Похоже, все чего-то ждали.

Тем временем дряхлый дон Алонсо ударил высоким, украшенным лентами жезлом перед епископом, желчным темнолицым господином в тугом клерикальном парике и с массивным кольцом, знаком своего сана, на пальце; перед команданте полиции, доном Хесусом Блехо; перед сеньором Гомесом Кальдероном, богатым плантатором, и мистером Джеймсом Дрейком, влиятельным английским купцом. Представляя Антони, старый придворный кланялся каждому с точно выверенной мерой подобострастия.

Начали появляться гарнизонные офицеры в широкополых соломенных шляпах с тяжелым серебряным позументом. В их внешности не было ровным счетом ничего воинственного. Прибыли два-три иностранных консула с женами. Когда Антони с доном Алонсо обошли всех, у общества сложилось мнение, что еще один богатый молодой англичанин проездом оказался на Кубе и привез генерал-губернатору какие-то письма. Объяснение возникло само собой, Антони оставалось только кивать.

- Я так страдаю от влажного климата, - сказала донья Мерседес, растроганная тем, что молодой господин посочувствовал ее кашлю. - Одна Пресвятая Дева ведает, как я переживу обратный путь с доном Луисом. Его Преподобие обещал дать мне в дорогу волос святой Терезы в бутылочке. Ах, он так добр. Я говорила, как вы добры, Ваше Преподобие, - окликнула она проходящего мимо епископа. Тот подошел, угрюмый и утомленный. - Вы не забудете прислать бутылочку? - спросила старуха.

- Вы получите ее завтра же, - сказал епископ, делая пометку в черной записной книжке с золотым крестом. Донья Мерседес глядела на него со старческим обожанием, беззубыми деснами покусывая ухо своей мармозетки.

- Дон Антонио англичанин и едва ли понимает, как много значит для меня ваша доброта.

- Дон Антонио, как меня известили, добрый католик, - отвечал епископ. - Это он привез в Реглу чудотворное изображение Мадонны.

- Не совсем так, сударь, - поправил Антони. - Я всего лишь прибыл с тем же кораблем.

Старуха теперь глядела на обоих с живым интересом. Она заговорила о происшествии в Регле. Очевидно, в городе только его и обсуждали. В промежутках между восторженно-благочестивыми и удивленными восклицаниями доньи Мерседес епископ пытался прощупать Антони. Он, словно кот, кружил вокруг темы чуда, но, к своему разочарованию, не услышал ничего нового.

- Видите ли, сеньор, - сказал он, когда они с Антони, поклонившись, отошли от доньи Мерседес, - положа руку на сердце, я рад, что повстречался с вами. Давайте на минутку присядем. Мне уже упоминали о вас - ваш друг сеньор Чибо, мы говорили с ним только сегодня. Все, что вы рассказали о чуде в Регле, подтверждает его слова. - Епископ ласково улыбнулся. - Я вам признателен. Однако надеюсь, что более ни одна из столь благоразумно доставленных сюда статуй не окажется чудотворной. Нежелательно, чтоб эпоха чудес возвращалась во всей своей полноте. Нынешнее маловерное поколение не готово к этому. Надеюсь, вы понимаете мой консерватизм, сеньор? Как по-вашему? - Он наклонился вперед, держа двумя руками трость, положил верхнюю губу на массивный золотой набалдашник и устремил взор в сад.

- Уверен, Ваше Преподобие может не опасаться чего-либо непредвиденного, - сказал Антони. - Статуи, которые распродает сейчас капитан Джорхем, замечательны разве что своей ценой. Конечно, я не претендую на пророческое наитие, просто на некое предчувствие.

- Ах, вы сняли с моих плеч огромную тяжесть, - сказал епископ, отрывая губу от набалдашника. - В том, что касается чудес, церковные власти предпочитают умеренность. На Кубе и так происходит вспышка несанкционированного религиозного возбуждения. Как бдительный пастырь, я чувствую, что ее надо бы остудить. Кстати, сеньор, мне сообщили, что вы присутствовали при том, как известный вам французский монах помешал публичной порке раба. Очень, очень прискорбное происшествие!

- Ваше Преподобие весьма осведомлены о том, что происходит в Гаване.

- Весьма, - отвечал епископ. - Сегодня же меня под большим секретом уведомили, что вы в самом скором времени отбываете в Африку при довольно благоприятных обстоятельствах.

- Карло не должен был об этом говорить, - отвечал Антони с досадой.

- Ах, дон Антонио, не говорите так. Он знал, с кем откровенничает! В конце концов, мы все здесь союзники. - Он обвел тростью сад. - Я даже склонен понять вашу привязанность к брату Франсуа. Вы еще очень молоды. Но вы должны понять наше долготерпение и ту затруднительную ситуацию, в которой я оказался. Светские власти требуют, чтобы я ограничил опасные действия брата Франсуа. - Епископ многозначительно помолчал.

- Сын мой, мне представляется, что если бы в предстоящем путешествии вы взяли на себя попечение о брате Франсуа, вы оказали бы ему большую услугу. Собственно, я уже распорядился, чтобы его, э, перевели в Африку. Мы только что беседовали об этом с генерал-губернатором. Он все понимает и посоветовал мне обратиться к вам лично, ибо для доброго монаха переезд окажется несколько неожиданным. Насколько я понимаю, вы отплываете в самом скором времени. Кстати, Его Превосходительство хотел бы побеседовать с вами до того, как вы покинете дворец. - Он встал. - Я очень доволен нашей беседой, дон Антонио, и буду молиться за благополучный исход вашего плаванья. - Не ожидая ответа, он с улыбкой зашагал прочь.

"Сегодня же вечером предупрежу брата Франсуа", - подумал Антони, вставая навстречу мистеру Дрейку, который под руку с женой проходил мимо. Они немного поговорили.

- Вы ведь из Данди, мистер Адверс? - спросил англичанин. - Я угадываю это по вашему выговору.

Ответить Антони не успел. Гости начали стекаться к лужайке. Гулявшие под деревьями внезапно выступили вперед. Старая донья Мерседес, чтобы привлечь к себе внимание, разразилась приступом кашля, но никто к ней даже не обернулся.

Резкое щелканье открываемых вееров возвестило о появлении нескольких женщин на тропке меж густых травянистых зарослей и пальм. Они выскользнули из зеленых глубин и теперь стояли у фонтана, обмахиваясь, смеясь и перебрасываясь шутками с поспешившими им навстречу молодыми господами.

Пять или шесть кабальеро вынырнули из дальних уголков сада, где укрывались, куря, чтоб избежать нудного обмена любезностями с доньей Мерседес и епископом. Голубые табачные дымки между кустов выдавали их недавнее укрытие. Но все это Антони видел лишь краем глаза. Ибо, окруженная сеньоритами, у фонтана стояла Долорес.

Он, не мешкая, зашагал к ней. Добрый Лас-Касас спас его из официальных объятий дона Алонсо и сам подвел к Долорес.

- Вот, сеньорита, - сказал он, - молодой господин, которого, я полагаю, вам уже случилось видеть. - Он явно развлекался очевидным смущением обоих молодых людей. - Дон Антонио привез нам письма от влиятельных друзей. - Это уже предназначалось молодым кубинцам, с явным нетерпением ожидавшим свой очереди подойти.

Антони услышал певучий голос, заметивший, что Кубе делает честь посещение столь знатного путешественника. Она была в переливающемся зеленом платье, что-то алое ниспадало с ее плеч длинными складками. Свет, словно исходивший из ее одежд, скрадывал их очертания. Антони заглянул в ее темные глаза. Она улыбалась, играя веером. От нее волнами плыл едва уловимый аромат.

- Это мне выпала большая и незаслуженная честь, - отвечал он не вполне удачно. Оба улыбнулись напыщенной серьезности первых фраз - встреча в церкви продвинула их отношения куда дальше. Он видел, как уголки ее губ легонько ползут вверх.

- А та очаровательная дама, la inglesa[32], которая сопровождала вас на крестинах, сейчас с вами, дон Антонио? - Она насмешливо взглянула на него поверх веера.

- Сожалею, сеньорита... - начал он.

- Ах, как обидно, - сказала она, - вы раздразнили наше любопытство. Мы и не знали, что молодых английских кабальеро сопровождают дуэньи. Просветите же нас, сеньор, кто она? Вероятно, вы убеждены, что вас нельзя отпускать одного! - Девушки у нее за спиной захихикали. Антони вспомнил, что некоторых видел в церкви. Они смотрели на него лукаво, ожидая разъяснений.

- Вы невысокого мнения о моей нравственной стойкости, сеньорита, но вы недооцениваете опасность, которой она здесь подвергается. Стоит ли винить меня за то, что я нуждаюсь в защите? К тому же это я оберегал даму от пылких кубинских кабальеро.

...Кстати, - поспешил он добавить, пользуясь тем, что из обороны перешел в нападение, - я всего лишь показывал жене американского капитана эпитафии на могилах. Она - большая почитательница кладбищ и навещает их по всему миру.

Объяснение вызвало общий интерес. Очевидно, миссис Джорхем и ее спутник вызвали немало толков. Видели даже, как они вместе пьют лимонад. Кубинцы и несколько молодых офицеров столпились вокруг. Разговор сделался общим и оживленным.

Очевидно, на приемы к Долорес собиралась главным образом молодежь. Долорес царила. Она прохаживалась туда-сюда в сопровождении толпы обожателей, принимая общее внимание и поклонение с достоинством и грацией. Видно было, что эта роль ей приятна; она властвовала, но не подавляла.

Даже дон Алонсо это признавал. Он тихо удалился за креслом доньи Мерседес, которое куда-то откатили, чтобы старушечий кашель не мешал легкой болтовне и смеху у фонтана. Престарелая дама и дон Алонсо обыкновенно пили кофе в одиночестве, часами обмениваясь придворными сплетнями времен прошедшего царствования.

Ординарцы андалузского полка принесли в сад кофе и сладости. Антони прихватил пирожных, каждое из которых изображало еврея на костре. Он устроил их вместе с кофе и салфеткой на каменной скамье и постарался встретиться с Долорес глазами. Она кивнула, он выступил вперед, кланяясь ее кавалеру. Тот, однако, не отставал.

- Не окажете ли честь? - спросил Антони, указывая ей на скамью. Он улыбнулся и ее спутнику. - Надеюсь, сеньор, вы не обидитесь на мое вторжение. Вам часто выпадает радость пить кофе в Лос-Молиносе, я же здесь всего на несколько дней. Я понимаю, что прошу о большой жертве, однако подумайте, какие вы мне подарите воспоминания.

- Если позволит сеньорита, - сказал офицер, все еще надеясь, что она откажется.

- Завтра, дон Эстебан, обещаю вам. Дон Антонио уезжает так скоро, - сказала она. - Не будьте жестоким! - Она похлопала молодого офицера веером.

Лейтенант поклонился скорее вежливо, чем охотно, и философски отошел закурить сигару. Долорес и Антони остались на скамье. Их разделял лишь еврейский мученик.

- Беру назад свои жестокие слова, сеньор, - сказала она. - Вы, без сомненья, не нуждаетесь в дуэньях. От дона Эстебана не так легко отделаться. Поверьте, уж я-то знаю.

Его руки дрожали, когда он наливал кофе.

- Неужели вы и впрямь так тронуты, дон Антонио? - Ее веер изящно сложился на коленях. Она немного откинулась и глядела на Антони, изучая его лицо.

- Ты видишь, сеньорита, - смело отвечал он, поднимая глаза. Кровь бросилась ему в лицо. Она дернула плечиком, затем потупилась и отпила кофе, пряча глаза. Он схватил чашку и отпил с той стороны, которой коснулись ее губы.

- Он горит, - сказала Долорес со смехом, беря маленькое пирожное.

- И вам не жаль несчастного, который горит в огне? - спросил Антони. - Верно, я должен уехать через несколько дней. Скажите мне, скажите по крайней мере, что вас это не радует. Я верю, что вам хорошо со мной, что мы и впрямь увидели друг друга сегодня днем. Всю жизнь я искал вас, и вот, тогда, стоя у колонны и глядя на вас, я подумал, я посмел подумать, что я больше не один. Найти вас, знать, что вы есть...

- Осторожнее, - прошептала она, - сюда идет интендант. - Они молчали, отхлебывая кофе, пока мимо проходил темноволосый пожилой господин с богато украшенной придворной шпагой. Поравнявшись с ними, он низко поклонился Долорес и пристально взглянул на Антони.

- Он знает, что ему здесь не рады, - сказала Долорес. - Продолжайте, дон Антонио, вы что-то говорили.

- Разве? Вам и впрямь интересно? - спросил он, потом вдруг наклонился вперед, набросил салфетку на тарелку с пирожными и под ее прикрытием взял Долорес за руку.

- Не стискивайте так, - сказала она наконец. Глаза ее расширились. - Да! Я возьму это пирожное. - Она взяла его с тарелки свободной рукой. - А теперь позвольте мне обмахиваться, сеньор. Помните, где мы находимся!

Он неохотно отпустил руку, пытаясь отогнать от глаз слепящее золотое сияние. В горле стоял комок.

- Могу ли я увидеть вас в другом месте? Всего на несколько минут, но наедине.

Она с сомнением покачала головой.

- Это почти невозможно.

- Почти? - повторил он.

Она рассмеялась - так очевидно было его разочарование.

- Мне сказали, сеньорита, что под вашим окном поют серенады. Ужели надо поддерживать только кубинцев, "друзей короля"? Ах! Печаль Пламени, Долорес де ла Фуэнте, как правильно вы наречены!

Он видел, что она против воли смягчилась. Она подняла веер так, что виден был только высокий лоб с золотыми колечками на нежных висках, да темные фиалковые глаза. Он запомнил ее такой; запомнил навсегда. Это был лоб, как на миниатюре.

- Долорес, - сказал он, - я не горю. Я люблю вас душой.

Она задохнулась. Они сидели с минуту, думая об одном. Через сад к ним шел генерал Лас-Касас и кто-то еще.

- Это будет очень трудно, - вдруг сказала она. - Многие приходят петь серенады во внешний парк, но мои окна выходят в сад. Никто не может перелезть через стену...

- Но если бы перелез... - сказал он.

- Quien sabe![33] - отвечала она. - Вот идет губернатор. - Дайте мне розу из ваших волос, сеньорита, пусть она останется мне на память. Молю вас...

- Ах, прошу прощения, дон Антонио, - сказал Лас-Касас. - Мне больно отвлекать вас от приятной беседы, - он поклонился Долорес, - но нам надо поговорить. Как вам англичане, сеньорита? - спросил он.

- Они очень милы, Ваше Превосходительство. И даже, - сказала она, закидывая руки за голову, словно поправляя прическу и глядя на него с очаровательным вызовом, - и даже я предпочла бы, чтоб они не оставляли Гавану так скоро.

- Вот как! - сказал Лас-Касас, беря понюшку табака. - Увы, сеньорита, боюсь, что должен вас разочаровать.

- Тогда adios, дон Антонио, - с преувеличенным сожалением сказала Долорес, продолжая поправлять прическу. Она протянула ему руку для поцелуя. Когда их пальцы встретились, он нащупал розовые лепестки.

"Но увижу ли я ее вновь?" - думал он.

Глава XXXV. Временный арест "Ариостатики"

- Боюсь, сеньор, что должен буду сообщить вам неприятные вести, - сказал Лас-Касас, вместе с Антони провожая взглядом удаляющуюся Долорес. Она шла по тропинке, которую Антони не преминул запомнить. Даже теряя ее из виду, он различал за пальмами движения черного веера. Он повернулся и увидел, что заставил губернатора ждать.

- Это дон Хесус Блехо, el comandante de policia en Habana, - продолжал Лас-Касас, глядя на Антони с чуть насмешливой улыбкой. - Плохие же вести для вас таковы: вы покидаете Гавану завтра на рассвете.

Антони, как ни старался, не сумел скрыть изумление и разочарование. Он стоял, сжимая в руке розу и кусая губы.

- Por Dios! Вам пора собираться! - воскликнул губернатор с легкой досадой. - И все же, - добавил он, смягчаясь, - я вас не виню. Однако самый нежный предлог не оправдывает промедлений. Вы заметили, что здесь побывал интендант?

Антони кивнул, пытаясь изобразить интерес.

- Он пришел выразить протест по поводу того, что портовые власти задержали "Ариостатику". Дабы сохранить видимость, я вынужден был строго отчитать бедного дона Хесуса. - Он повернулся к полицейскому, который с обиженным видом переминался с ноги на ногу. - Надеюсь, теперь вы поняли, полковник.

- Коль скоро Ваше Превосходительство соблаговолили объяснить, - сказал тот.

Лас-Касас был сильно раздосадован.

- Видите, к каким уловкам я вынужден прибегать, - сказал он, теребя рукоятку шпаги. - Я обещал завтра же отпустить "Ариостатику" и даже притворился, будто впервые слышу о ее задержании. У нас осталось несколько часов. Мы завладеем ею сегодня ночью или никогда. Я приказал дон Хесусу, чтобы к полуночи его люди ждали в лодке у Маэнстрансы. К счастью, вы вполне можете полагаться на его преданность - он выберет самых надежных полицейских. Сразу после полуночи они вместе с вами высадятся на шхуну. Не отпускайте никого с корабля. Покажите капитану бумаги и проследите, чтоб он не дал знать на берег. До рассвета вы должны покинуть гавань. Полиция погрузится обратно в лодку и высадится где-нибудь возле Хибаноа. Дальше, сеньор, все зависит от вас. Он покрутил ус и взглянул на Антони с некоторым сомнением.

- Я обещал сделать все, что смогу, Ваше Превосходительство, - сказал Антони.

- Bueno! - воскликнул Лас-Касас. - Пришлось вас поторопить, но это может еще обернуться к лучшему. Завтра интенданту сообщат, что "Ариостатика" отпущена по его требованию. Он решит, что капитан, не теряя времени, снялся с якоря. И даже не ошибется. - Он уже увереннее покрутил ус.

- Вам потребуется несколько часов, чтобы собраться в дорогу, дон Антонио. Возьмите оружие, - добавил он многозначительно. - Однако вам придется еще раз вернуться во дворец за окончательными документами об аресте и разрешением на выход из порта. Их подготовит мой личный секретарь. Если сможете, возвращайтесь к одиннадцати часам. Документы будут готовы и подписаны к этому времени. Вы найдете дона Эстебана в приемном покое, в "аквариуме". - Он рассмеялся. - Что-нибудь еще? Ах, да! Пропуск во дворец на сегодняшнюю ночь, конечно. Что? Еще не все? Мне казалось, я все предусмотрел.

- Не совсем, сударь, - сказал Антони не слишком уверенно.

- Ах, извините нас на минуточку, дон Хесус, - сказал Лас-Касас. Они с Антони несколько раз прошлись взад-вперед по тропинке. Команданте ждал возле скамьи.

Наконец губернатор облегченно рассмеялся.

- Я думал, вы решили в последний момент отказаться или выставить новые денежные условия, - сказал он. - Я к этому привык.

- Нет, нет, - отвечал Антони. - Я не собираюсь с вами торговаться. Я взываю к вам, как к человеку чувствующему и понимающему. Я уезжаю - кто знает, что со мной будет? Всего полчаса, Ваше Превосходительство. Возможно, никогда больше... quien sabe?

- Ах, quien sabe? - отозвался Лас-Касас. - Но что скажет дама? Вы знаете, здесь я не распоряжаюсь.

Антони разжал ладонь и показал розу.

- Madre de Dios! Вы опасный человек! Я вовремя вас спроваживаю. Но это и будет вашим пропуском. Полчаса - пятнадцать минут, если у вас плохой голос. Мои окна тоже выходят в патио.

Антони еще некоторое время пылко упрашивал. Наконец губернатор рассмеялся и кивнул.

- Но я прикажу обыскать гитару на предмет спрятанного оружия. Это поможет команданте сохранить лицо, и, возможно, убережет вас от опасной ссоры. Он баск, и потому твердолоб. Кстати, держитесь с ним подчеркнуто учтиво. В наших планах ему отведена большая роль.

- Какая наименьшая сумма не оскорбила бы его честь, сударь?

- Рискну предположить, что не меньше ста долларов, - улыбнулся Лас-Касас. - Но я имел в виду не только это. Он немного переживает, что его перевели из полка в полицию. Гордость, понимаете ли.

- Большая радость действовать заодно с таким храбрым офицером, - сказал Антони, когда они подошли к команданте. - Его Превосходительство говорил о ваших неоценимых услугах. Дон Хесус, я польщен.

Раздувшись от удовольствия, полицейский поклонился.

- К вашим услугам, сеньор. Как прикажет Его Превосходительство - и вы.

Лас-Касас был тоже втайне доволен. Полиция, наравне с гарнизоном, была его главной опорой.

- Выпишите пропуска для дона Антонио и его слуги, - сказал губернатор, - и для гитары. - Он улыбнулся. - Если предъявитель пропуска окажется вечером в патио... надеюсь, вы не станете поднимать тревогу, дон Хесус. Заговор направлен не против меня. Кстати, я вообще ни при чем.

- Вы всего лишь привязываете меня к себе нежными путами, - сказал Антони с глубоким поклоном.

- Ах, в этом еще предстоит убедиться, - заметил губернатор. - Как вы сказали, quien sabe? А теперь adios, дон Антонио. Желаю удачи во всех ваших начинаниях. Дон Хесус поедет с вами до Реглы. Поспешайте. И не забудьте о другом деле, полковник, - крикнул он им вслед. Полицейский обернулся и еще раз отдал честь.

Глядя с верхних ступеней в сад, Антони видел, что генерал-губернатор Кубы стоит у фонтана и курит сигару. Через полчаса, в течение которых он подгонял сперва возницу, потом гребцов, Антони ворвался на террасу Чибо с вестями.

Но Чибо не позволил себя торопить. Он ужинал, наслаждаясь короткими тропическими сумерками. На жаровне что-то громко булькало в большой супнице.

- Сядьте и отведайте помпано, - сказал он. - Нежнейшая рыба. Единственная, которую я ем. Жареного ямса? Да! Я настаиваю! Разве простое путешествие в Африку может помешать такому ужину? Ах! Что вы теряете! Завтра я собирался угостить вас и отца Траяна обедом в ознаменование чуда. А вы вместо того будете в море! Ах, да, вам надо собраться. Давайте я покажу вам кое-что, раз уж вы отправляетесь в Африку, страну слуг. Садитесь, пейте вино. Не надо суетиться только из-за того, что отправляетесь в путь. Чича, пришли сюда Тамбо, Юнису и трех ребят посмышленнее. Да, и разбуди сеньора Родригеса. Бегом!

Через несколько минут названные лица, белые и черные, появились в комнате. Откинувшись на стуле со стаканом малаги, Чибо отдавал распоряжения.

Он велел принести на веранду сундуки Антони. Пока рабыни их перепаковывали, молодые негры внесли несколько ящиков, больших, черных, окованных железом и снабженных тяжелыми замками. При свете свечи Карло составил список, следуя которому слуги принялись укладывать в эти ящики такие разнообразные припасы, одежду, еду, меновые товары, предметы роскоши и повседневного обихода, что Антони только дивился.

- Когда завладеете шхуной, повесьте на вантах зеленый фонарь, и я тут же пришлю все это на борт. Слуги будут ждать в нагруженной лодке у верфи. Поставьте сундуки так, чтобы можно было за ними приглядывать. Помните, вы вступаете в воровской мир. Вам предстоит похищать людей, потому не удивляйтесь, когда те в свою очередь будут тащить у вас все, что плохо лежит. Не думайте о моральной стороне дела и не философствуйте понапрасну. Запирайте на замки. Я пришлю вам все необходимое на год. Это будет первая графа в наших взаиморасчетах. Удачно, что Мозес прислал все ваши полотняные костюмы. Они вам пригодятся. Рио-Понго - это нечто среднее между турецкой баней и духовкой. Ночи иногда прохладны.

Целый час Карло говорил только об Африке и работорговле. Он сообщил кучу подробностей и дал множество полезных советов. Рассказал, как будет распоряжаться кораблями, которые Антони пришлет. Выпил две бутылки вина и описал факторию Гальего возле Бангаланга, соседние племена, мусульман, которые приводят из глубин материка торговые караваны. Он даже упомянул растущее движение противников рабства в британской Палате Общин и его возможные последствия для торговли вообще. Под конец лекции, иначе не назовешь, он вручил Антони два ящичка английской работы. В большом лежали два богато изукрашенных пистолета, в маленьком набор бритв, по одной на каждый день недели.

- Не пренебрегайте ими, - сказал он. - Когда сделаетесь похожи на туземца и по внешности, и по поведению, пора уезжать из Африки. Даю вам два, от силы три года. Это больше обычного. В синем аптечном ящичке - главным образом кора хинного дерева. Объяснения, как ею пользоваться, я прикажу прибить гвоздями на крышку с внутренней стороны. Следуйте им, или вы умрете. Вам приходило в голову, что вы можете умереть? Нет? Так вот, можете. И даже умрете. Постарайтесь это отдалить. Вечной жизни следует разумно избегать, вне зависимости от того, существует она или нет. Quien sabe! Чича, еще бутылку вина.

Тем временем луна затопила патио. Сундуки обвязали веревками. Антони напоследок заглянул в свой собственный, тот, в котором лежал секстан. Маленькую мадонну он упрятал поглубже в одежду. Как странно, что она тоже едет в Африку. Не сиди рядом Чибо, он бы взглянул на нее разок. Однако не хотелось выслушивать даже и добродушные колкости. И так трудно сосредоточиться на словах Чибо, когда голова идет кругом от мыслей о Долорес, от лунного света, от приключений, которые обещает эта ночь. Антони удерживала только невероятная доброта хозяина и житейская мудрость его поучений.

Он послал за Хуаном. Тот явился, улыбающийся и в новом наряде.

- Си, си, сеньор, я готов. Си, гитара со мной.

Антони сходил надеть плащ и вернулся к Чибо попрощаться. Потом кое-что вспомнил.

Он развернул одежду, которую снял утром у портного, и вынул оттуда часы. Он подарил Чиче хамелеона на золотой цепочке. Она повесила его на шею, и ящерка все время лезла вверх по ее груди. Наверно, из-за этого-то девушка без умолку смеялась и плакала, не забывая правда, про крепко зажатые в ладони несколько монеток, которые Антони ей дал. Она так благодарили, такими благословениями напутствовала, что ему стало стыдно. В конце концов он видел во сне не ее, а какую-то другую женщину. Видя его серьезное лицо, Чибо рассмеялся.

- Не стоит так убиваться из-за того, что оставляете на груди у девушки хамелеона. Ха, Тони, какие мы совестливые. Выпейте вина. Я приберег его напоследок.

Он почтительно смахнул паутину с маленькой зеленой бутыли и осторожно наполнил два бокала. Это было очень старое и выдержанное монтраше.

- Храни вас какие ни на есть боги, - сказал он. Они чокнулись.

Чибо проводил Антони до верфи. Им пришлось еще раз пересечь залив. Черные тела гребцов поблескивали в лунном свете. Кто-то сонно отбивал ритм.

- Понимаете ли вы, насколько я вам благодарен, Карло? - сказал Антони. Непонятно было, плещет ли это вода или кто-то вдалеке ударяет в ладоши. Чибо потуже подтянул кушак. Хитрое, как у сатира, лицо в лунном свете разгладилось и казалось совсем юным.

- Пустяки, - сказал он. - Мы не могли не подружиться. Вспоминайте обо мне, мой ссыльный философ.

- Adios, Карло! Прощайте, прощайте!

- Надо было вам дождаться завтрашнего пира! Я пришлю вам вина. Выпейте за... - Голос Карло несся вдогонку отходящей от берега лодке, заглушаемый быстрыми ударами весел и плеском волны. Чернокожие гребцы дружно налегали на весла, рассчитывая на щедрое вознаграждение. Антони обернулся и помахал белой шляпой.

Ночь была дивная. Гавань пылала серебром, луна висела прямо над головой. Город мигал тысячами огоньков. Хуан вытащил гитару. Лодка призрачно пронеслась мимо корабля, на шум весел из-за фальшборта выглянули вахтенные. Подчиняясь зычным командам молодого испанца, шестеро негров гребли, как один человек. При каждом гребке Антони чувствовал на щеках легкий холодок ветра. "Долорес, Долорес!" Он на время позабыл про "Ариостатику".

Перед его глазами пылало бледное лицо юной испанки. Это не была расплывчатая зрительная мысль о ней. Когда Антони глядел на Лос-Молинос, ему казалось, что он и впрямь видит отражение ее лица перед самой лодкой. Ее напевный голос звучал в его ушах. Какое-то время она владела им целиком. Когда в голове прояснилось, Антони обнаружил, что раскачивается в такт движению весел и Хуановой баркаролле, а Гавана уже значительно ближе. Огоньки в заливе сместились.

Антони глубоко вдохнул теплый соленый воздух. Сегодняшний вечер принадлежит ей и ему. Он живет сполна, живет настоящей минутой. Он, впервые в жизни, властен распоряжаться событиями. В Гаване дела складывались как нельзя лучше. Теперь он должен позаботиться, чтоб они вели себя так и впредь. Последний его вожатый исчез; оборвался на полуслове в Регле.

Антони был рад, что расстался с Чибо. Он привязался к нему, он ему благодарен. Да, но хорошо, что он сидит в лодке, занятый собственным делом, сам держит румпель. С ним только слуга. Bueno, так и должно быть.

Он завладеет "Ариостатикой" и поведет ее в Африку. Как, неизвестно. Но он верил в свой успех, верил в себя. От выпитого у Чибо вина город и залив были чуть красивее, чем просто от лунного света. Это был немного безумный, искаженный мир Долорес и неведомых приключений, славных, прекрасных, волнующих. Этот мир не имеет конца. В нем нет места смерти и поражению. Радости его неисчерпаемы, как и способность радоваться. Он суров, реален и юн. И все же - он прекрасен, как мечта, он - лунный свет и сумасшедшая музыка на воде.

Антони уверенно выпрямился и взял управление в свои руки. Чуть отклонившуюся от курса лодку он направил прямо на огни пристани. Он велел Хуану убрать гитару, а гребцам - грести ровнее. Он заметил, что "Вампаноаг" снялся с якоря и скользит в дальнем конце залива. Надо полагать, капитан Джорхем распродал последние статуи. Что ж, усвоенное на "Вампаноаге" пригодится теперь. Прощай, "Вампаноаг"! Прощай, все!

Они подошли к причалу. Антони дал загребному золотую монету для команды. Благодарности и пожелания счастья неслись ему вслед, когда он легко поднимался по ступеням. Через минуту он уже летел в экипаже через темные узкие улочки старого города.

За городской стеною лошади перешли на быструю рысь, и еще резвее побежали по ровной белой дороге в тенях призрачных пальм, которые двойным рядом резных плюмажей тянулись вдоль бесконечной аллеи. Здесь, в долине, лежала тонкая муаровая мгла, она напоминала о северной прохладе, о запахе тяжелой росы на траве и листьях, о слабом мерцании зелени в туманном свете луны. Лошади неслись галопом, думая, что бегут к дому. К предвкушению радости добавился восторг полета. С ними летела божественная бесшабашность. Голос Хуана, выводивший андалузскую любовную песню, отдавался над пустыми плантациями как зовы неземной, поэтической охоты. В отдалении выли собаки. У дверей хижин черные фигуры, подсвеченные оранжевыми сиянием изнутри, провожали взглядами несущийся экипаж. Наконец возница остановил коней у придорожного родника.

- Если он напоит их сейчас, у них будет запал, - сообщил Хуан.

- Пусть, - отвечал Антони, - мне все равно, лишь бы они довезли нас до сада.

Он слушал, как лошади хлебают и отдуваются, как шумит, низвергаясь в озерцо, вода. Лунный луч падал на ручеек, сбегавший по траве и мху с крутого склона. Все, кроме этого освещенного пятачка, было в глубокой тени. Глаз невольно замирал на искрящемся водопадике, словно на миниатюрном освещенном пейзаже.

Это длилось всего несколько минут, но, пока Антони разглядывал причудливую маленькую Ниагару, которая, мнилось, бежала из тропической страны фей через легкую дымку венериных волос, коралловая красавица-змейка приползла к озерцу напиться. Под луной ее яркая кожа казалась темным янтарем. Так изящны были ее движения, так грациозны и первозданны, что в них не было и капли зловещего. Черной раздвоенной молнией мелькал крошечный язычок, разгоняя по воде почти невидимые круги. Луна вспыхивала в миниатюрном зрачке. Тут одна из лошадей с шумом втянула воду. Змейка исчезла.

Антони глядел на нее без всякой задней мысли, как Адам до своего падения мог глядеть на первую змейку в Раю. Он чувствовал, что она придает тропической ночи выражение и смысл на языке, выходящем за пределы слов.

Хуан оказался плохой Кассандрой. Крепких маленьких лошадок не так легко было опоить. Через десять минут они были в Лос-Молиносе.

По светящимся окнам центрального эркера Антони понял, что секретарь еще работает, хотя время уже шло к полуночи. Часовой не хотел впускать их, несмотря на пропуск. Время позднее, и он оглядывал посетителей, и особенно гитару, с подозрением. Он обыскал инструмент. Подошел сержант, но и он не умел читать. Пришлось в конце концов послать за команданте. Пока они ждали, Хуан натягивал струны и причитал. Он боялся, что потерял настрой. Но вот наконец явился дон Хесус, и ворота отворились.

Поднимаясь по широким ступеням в приемный покой, Антони не упустил случая вложить в ладонь команданте "наименьшую сумму, которая не оскорбила бы его честь". Очевидно, на такой случай дон Хесус имел нечто вроде специального потайного кармана, поскольку стопка золотых монет исчезла, как не бывало. Она не звякала и не выпирала. Команданте ничуть не изменился, разве что стал чуть дружелюбнее и развязнее. Его левое веко, левое плечо и левый эполет обвисли. На эту же сторону съехали усы, и он слегка припадал на левую ногу. Антони гадал, не с этой ли стороны припрятано золото. Дон Хесус явно предполагал, что Хуан останется в прихожей, но, когда тот прошел с хозяином, возражать не стал.

- Когда закончите, сеньор, найдете меня внизу, - сказал он. - Нам желательно быть в доке не позднее чем через два часа. Светает рано, а дон Эстебан засиделся над бумагами дольше, чем мы думали. Если потребуется, я разбужу Его Превосходительство, и он их подпишет, но, думаю, вы закончите раньше, чем он уйдет почивать. В доке все подготовлено. Я отдал последние распоряжения час назад, на обратном пути из Реглы. - Он отворил Антони дверь, извинился и ушел вниз.

Когда Антони с Хуаном вошли, секретарь поднял голову и кивнул. Он представился немного нервно.

- Мне нужно еще по меньшей мере полчаса, дон Антонио, сказал он. - Очень долго переписывать в трех экземплярах. Все три должны нести собственноручную подпись и печать. Сожалею, что задержал вас. Не соблаговолите ли присесть? Правда, стулья не слишком удобные. - Он скривился и заерзал, подозрительно разглядывая гитару. Потом снял нагар со свечей и поспешно возобновил работу. Антони поблагодарил, и они с Хуаном опустились на стулья по двум сторонам большого портрета дона Филипа IV.

Было тихо, слышался только скрип секретарского пера, да поступь часового внизу. Секретер, за которым дон Эстебан быстро и усердно строчил, был ярко освещен свечами, еще одна свеча горела в канделябре у входной двери; остальное помещение заполнял лунный свет и черные, колышущиеся тени пальм.

"Всем офицерам, служащим, капитанам и шкиперам, всем верноподданным слугам испанской короны: по выходе доброго корабля "Ариостатика" из нашего порта Гавана на Кубе..." - выводил секретарь третий раз за вечер.

Тихо отворив скрытую за портретом дверь, Антони и Хуан растворились на темной крутой лесенке.

Под луной вчерашний тенистый дворик преобразился. Длинные серебристые лучи пробивались через пальмовый потолок, обращая патио в сказочный лес, где в понижениях тропинок собирались озерки белесого тумана. Единственной узнаваемой приметой оставался фонтан посреди лужайки.

Антони надеялся увидеть освещенные окна. Но за пальмовой чащей темные стены дворца были безжизненны. Он полагал, что догадывается, где ее покои - в направлении тропинки, по которой она ушла вечером. Однако он не мог знать наверняка. Они дошли до фонтана. Антони снова огляделся. Ни огонька. Только мигают светляки. Ладно, он попробует.

- Пой, Хуан - от всего сердца!

- Вы говорили, дама хороша собой?

- Прекрасна, как ночь! - воскликнул Антони с дрожью волнения.

- Тогда вот это! - сказал Хуан.

Струны заиграли вступление. И вдруг древний двор Лос-Молиноса заполнила еще более древняя баллада.

На середине второго куплета молодой тенор остановился. Оба ждали. В двойном окне над балконом блеснул свет. Снаружи часовой перестал ходить. Казалось, весь дворец прислушивается. Антони чувствовал, что кто-то вышел на балкон. Он взбежал по ступеням, поднял лицо и различил лунный отблеск на золотых эполетах. На балконе стоял Лас-Касас. Это в крыле, противоположном тому, в которое, Антони думал, она ушла. Хуан снова запел.

А если она так и не даст о себе знать! Как посмеется губернатор! Вот зажегся еще свет. Но не там же, ниже. Хуан снова замолк. Антони вслушивался. Тихо, только слышно биение собственной крови. Ни звука, ни знака от нее.

Тут в другом конце сада раздался тихий хлопок в ладоши. Антони выхватил у Хуана гитару и взбежал по ступеням, и дальше вдоль тропинки, по которой она вечером ушла. Он увидел свет одной свечи на втором этаже. Он выбежал из-за пальм и оказался у восточной стены патио. Прямо перед ним была тяжелая чугунная решетка. Кто-то стоял в окне. Он едва ее различал. Она была в белом, что-то темное закрывало ее волосы. Он мягко провел рукой по гитарным струнам. Ответом ему был легкий стук веера по подоконнику.

- Сеньорита, - сказал он, - я пришел попрощаться и поблагодарить за розу.

- Это действительно вы, дон Антонио? Где вы отыскали свой голос? У меня в волосах есть еще роза. Спойте, и я осыплю вас лепестками.

Он подошел ближе стене и, глядя вверх, увидел ее закинутые за голову голые руки. Несколько белых лепестков усталыми мотыльками запорхали в воздухе. Словно нищий, он подставил шляпу, выпрашивая еще.

- Вы уже получили свою награду, - прошептала она. - Будет еще песня, будут и лепестки. - Она снова рассмеялась.

- Ах, Долорес, ради всего святого, не мучь меня. Ты знаешь, что свой поющий голос я оставил у фонтана. Сегодня мне мало розы.

- Вам не по вкусу мои цветы? - сказала она.

Он подошел ближе к стене и протянул руки к окну.

- Сойди вниз! - прошептал он.

Словно в насмешку, она уронила цветок ему на грудь.

Он поймал розу и продолжал молить. Сотни нежных слов, которых он, казалось, и не знал прежде, лились с его губ. Если бы только она спустилась к нему, на одно только мгновение!

- Долорес, Долорес! Ужели вы не знаете, что несколько минут, отпущенные нам в этой жизни, истекают? Сегодня я отправляюсь на другой край света. Сейчас! Через несколько минут я должен буду вас покинуть. Ужели вы останетесь там, наверху? Спуститесь, о Печаль Фонтана, не дайте моему сердцу погибнуть во цвете лет! Долорес, Долорес! - Он снова и снова шептал ее имя. Потом голос его сорвался. В наступившей тишине он услышал, что у нее перехватило дыхание.

- Отнесите гитару слуге и велите ему петь...

Господи, неужели это все? Он обессиленно прислонился к стене.

- ... тогда они подумают, что вы тоже у фонтана. У нас будет несколько минут...

Значит, осужденный на казнь получил отсрочку!

- ... когда вернетесь, я буду у калитки. Скорее!

Свеча погасла. Антони схватил гитару и бегом бросился к Хуану. Когда он снова бежал, спотыкаясь, по тропинке, голос у фонтана уже пел. Она стояла за дверной решеткой. Лицо ее обрамляли чугунные листья. Он просунул руки через прутья, сомкнул пальцы на ее затылке, нежно притягивая к себе ее лицо. Она не противилась. Долгую минуту он целовал ее губы. Наконец она разомкнула его руки. Что тронуло его сильнее всего, так это влага, которую он ощутил на ее щеках.

Он снова тянулся к ней через решетку, но она рассмеялась и поймала его запястья.

- Антони! - сказала она, удерживая его руки, словно молила о передышке. - У вас неправильные запонки! Жемчужные! - Она подвела его руки к лунному лучу. - Мне бы следовало вас прогнать.

- Это так ужасно? - встревоженно спросил он. - Скажите мне, скажите, чем я провинился?

- Разве вы не знаете, что вдали от дамы кабальеро может носить только сердолики? Это знак, что сердце его кровоточит. Жемчужины означают, что невинная близка. - Она хихикнула.

- Значит, мои не лгут.

- Вы так уверены? - воскликнула она, притворяясь, что хочет отстраниться.

- Нет, нет, только сердце мое смеет надеяться. А теперь скажите, скажите мне раз и навсегда. Я неправ?

- Ты сам знаешь. - Она припала к нему на грудь.

- Обещайте, что не забудете меня, Долорес. Если я никогда не увижу вас, если вы услышите, что я пропал без вести, если вы выйдете замуж и я никогда больше не смогу с вами говорить, вы не забудете, что мы любим друг друга? Если наши губы никогда не смогут этого произнести, мы все равно будем знать. Скажите, что, если я когда-нибудь вернусь, вы будете здесь. - Он жарко поцеловал ее в губы.

- Если вернетесь, - отвечала она, глядя на него с обреченной покорностью любви. Она прижалась лицом к его груди. - Если когда-нибудь вернетесь.

Они стояли, приникнув друг к другу, разделенные холодной чугунной решеткой.

- Ах, я боюсь, - прошептала она, - боюсь, что всегда будет так. - Она коснулась решетки. Он поймал ее руки, прижал к губам.

У фонтана предостерегающе свистнули.

- Вам пора! - Она оттолкнула его.

- Долорес! Мы можем никогда больше не увидеться!

- Нет, нет, - воскликнула она. - Сердце мое вернется ко мне!

Ключ заскрипел в замке. Решетка распахнулась, Долорес оказалась в его объятиях. На секунду мир умер для них совершенно. Они бросили его, чтоб укрыться друг у друга на груди.

Заливистый свист Хуана воскресил время. Они стояли, свист отдавался в их ушах - пронзительный рок! Антони что-то выкрикнул, не желая смиряться. "Ш-ш", - сказала она, поцеловала его и вырвалась. Решетка тихо затворилась, Антони остался один. Когда он бросился на решетку, Долорес за ней уже не было.

- Сеньор, - позвал испуганный голос Хуана. - Сеньор!

Антони застонал.

- Губернатор дважды посылал за вами. Сейчас он спустится сам. Поторопитесь.

Они бегом бросились к фонтану. Кто-то сидел на скамье и курил. К огромному облегчению Антони это оказался не губернатор, а дон Хесус.

- Его Превосходительство подписал бумаги и ждет вас, - мрачно сказал полицейский. - Надеюсь, вы сумеете объяснить ему свое появление в саду? Моя обязанность следить, чтобы сюда не проник никто, даже особы, пользующиеся расположением Его Превосходительства! - Дон Хесус был сердит и глядел подозрительно, особенно на Хуана.

- Всю ответственность я беру на себя, - поспешил заверить Антони. - Поскольку я отбываю немедленно, Его Превосходительство оказал мне сегодня исключительную милость. На то есть важные причины. Без сомнения, дон Хесус, как галантный кабальеро, вы не потребуете, чтобы я объяснил!

Дон Хесус поклонился немного холодно, однако сумел изобразить улыбку.

- Позвольте поздравить вас с замечательно красивым голосом. - Он явно чего-то недопонимал. Они вместе поднялись по ступеням, Хуан следом. Вдруг, по направлению, которое выбрал дон Хесус, Антони стало ясно, что тот не знает о потайной лестнице.

"Вот почему он так рассержен и смущен", - думал Антони, когда они шли к главным воротам. Команданте сурово глянул на часового.

- Клянусь честью, ваш человек не имеет ничего общего с моим проникновением в сад, - сказал Антони. - Пусть вас это не тревожит.

Дон Хесус немного повеселел и кивнул.

- Что ж, - сказал он, - сеньор, я буду ждать вас здесь. Нам уже пора быть в доке.

Антони принял бумаги у дона Эстебана. Тот держался чуть более почтительно, чем прежде.

- Его Превосходительство просил меня пожелать вам, - он педантично прочел по бумажке, - чтобы вам повсюду сопутствовали удача и расположение, которые вы обрели в Гаване.

- Передайте Его Превосходительству мою глубочайшую признательность и заверения в моей полнейшей преданности, сказал Антони. Чинный маленький испанец записал это на бумажке. Потом вручил Антони документы, принял расписку и поклонился.

- Buenas noches, senor.

- Buenas noches.

Через минуту Антони уже несся по дороге к городу бок о бок с доном Хесусом. Хуан сидел на козлах. Луна клонилась к западу. Было уже больше трех часов пополуночи, когда лошадиные копыта гулко застучали под древними каменными сводами Маэстрансы.

Дон Хесус был человек прозаичный. Несколькими часами раньше он арестовал брата Франсуа в Регле, испытав при этом не больше угрызений, чем садовник, который снимает с цветка улитку. Он был баск, и случись другому европейцу увидеть, что творится в его голове, он бы подивился прямолинейности открытого дону Хесусу мира. Именно поэтому он и был образцовый полицейский. Его поведение всегда было почти безупречно. Он все принимал "как есть". Будь он наделен хоть крупицей воображения, из него мог бы получиться диктатор. Но, будучи начисто лишен этого качества, он оставался команданте полиции под началом генерала Лас-Касаса. По этой же причине любая непредвиденность повергала его в полнейшее недоумение. Почему например, отец Траян, мирный приходский священник, отколотил обломком весла четырех лучших полицейских, когда те забирали брата Франсуа из его сада? И почему брат Франсуа вырвал из рук отца Траяна весло и бросил на землю? Как глупо! Он безуспешно раздумывал об этом по дороге из Лос-Молиноса, сидя рядом с молодым сеньором, которые прошел в сад, по всей видимости, через стену. Странная ночь. Уж побыстрее бы она кончалась. Губернатор над ним, похоже, посмеялся - quien sabe? и даже дону Хесусу заброшенные доки Маэнстрансы в свете садящейся луны виделись немного утомленными.

И впрямь, ни одно здание в Гаване не было так обременено суетными воспоминаниями, как Маэнстранса. В тихой тропической ночи клочья морского тумана проплывали через приземистую звонницу, чьи колокола, бывало, провожали идущие в Испанию корабли с сокровищами, и казалось - это судьба выдергивает последний обрывок счастливой нитки из ушка сломанной иглы. Лишь приблудный испанский фрегат, случалось, заходил теперь сюда на починку, проклиная сомнительные останки былого великолепия.

Брошенный док спускался к пустой набережной, которую загромождали старые пушечные ядра и зеленые от времени пушки, отлитые давным-давно в бесполезные ныне формы. В пушках гнездились крысы, их писк раздавался теперь в неплодном лоне громов. В молчаливом канатном дворе высились краны для натягивания такелажа, и в свете звезд казалось, что на них болтаются обрывки чудовищной паутины. Дозорные почили. Там и сям нос разбитого и брошенного галеона торчал под немыслимым углом. Вонь медленного отлива, сточных канав и гниющего тикового дерева щекотала Антони нос, пока они брели через мглистое корабельное кладбище, где из склизкого ила торчали кости монархии.

У основания широких каменных ступеней светился одинокий фонарь. Там ждала лодка - большая барка с восемью скованными гребцами-неграми. Пассажирами были шесть босоногих жандармов в треуголках и брат Франсуа, который, связанный, лежал на корме.

При виде его у Антони вырвался крик жалости и стыда - в волнении прошедших часов он и позабыл про брата Франсуа. Значит, епископ сдержал слово! А он, Антони, запамятовал предупредить монаха! Он горько корил себя. Если бы не Долорес... Теперь поздно. Единственное, что он сумел, это убедить дона Хесуса немного ослабить путы, и то не раньше, чем они довольно далеко отошли от дока и гребли через гавань. Петухи уже кукарекали. Какой радостью звучал этим утром их гимн! Брат Франсуа посмотрел на Антони и улыбнулся. На запястьях у него были красные полосы.

"Ариостатика" лежала в миле от них. Барка скользила, подгоняемая отливом.

- Сеньор, - сказал дон Хесус, - согласно приказам, с этой минуты я в вашем распоряжении.

Антони встал и поглядел на красавицу-шхуну, которая вырисовывалась перед ними, напоминая очертаниями огромного лебедя. Возбуждение прогнало стыд. Негры перестали грести, лодка медленно дрейфовала к кораблю.

Эта была одна из тех захватывающих дыхание минут, когда многое зависит от простого "нет". Тень грациозного невольничьего судна чудовищно удлинилась в первых лучах рассвета, словно черное назначение корабля со всеми грядущими последствиями мистически отразилось в тихой глади залива. Антони взглянул на воду и поневоле содрогнулся.

Меньше чем в сажени под водой бездвижно лежала, головой к корме "Ариостатики", огромная рыба-молот. Она медленно подплыла к лодке, словно желая поглядеть, не обещает ли та чего для нее любопытного. Серпообразно изогнутый спинной плавник поднялся над водой. Акула тронула носом обшивку, и барка слегка закачалась, словно вода залива посылала ей весть о землетрясении. Какое-то мгновение они видели длинные серые бока, переходящие в белую брюшину. Темные каштаны невыразительных глаз на выступающих, подвижных ножках глядели на лодку удовлетворенно. В черных таблетках зрачков, похоже, отразились некие многообещающие акульи надежды, ибо исполинская рыбина, слабо фосфоресцируя, ушла под воду и вернулась на свой наблюдательный пост. В этот момент те, кто сидели в лодке, на мгновение увидели сугубо утилитарную пасть. Им достало и одного взгляда.

Дон Хесус машинально перекрестился и приказал грести. На плеск весел кто-то подошел к гакаборту шхуны. Сперва он не понял, что их собираются брать на абордаж. Только когда барка зацепилась за шлюпочку, дрейфовавшую у шхуны за кормой, матрос внезапно выпрямился.

- Эй, чего надо? - сонно произнес он. Тут только он заметил, что в барке вооруженные люди. Он повернулся было, чтобы поднять тревогу. Антони встал и направил на него пистолет. У матроса отвисла челюсть.

Он тупо смотрел в черный кружок дула. Жандармы перелезли через гакаборт и взяли в кольцо сонных вахтенных. Кроме шлепанья босых ног, на шхуне не прозвучало ни звука. Из корабельного камбуза падал отсвет огня. Брат Франсуа сидел, позабытый, на корме барки, в нескольких футах от акулы. Кандалы на гребцах легонько позвякивали, пока те передавали по кругу единственную сигару. Антони и дон Хесус стояли на шканцах рядом с перепуганным человеком, как оказалось - помощником. Они оглядывались, не в силах сдержать смех. Все было до смешного легко. Рассвет посеребрил залив и окрасил "Ариостатику" розовым. Она в их руках - без единого вскрика.

- Где капитан? - спросил Антони молчащего помощника.

- В каюте.

- Будьте любезны, представьте меня ему, - сказал Антони. Кстати, как вас зовут? - Он бесцеремонно подтолкнул помощника к трапу.

- А вам-то что? - огрызнулся тот, грубо отпихивая Антони.

- Мне-то ничего, - отвечал Антони, - а вот вам что. - Он с размаха пнул помощника в зад.

Они стояли в узком проходе, ведущем на корму, тускло светился грязный фонарь. Помощник потер ушибленный копчик и застонал. Антони слышал, как возятся в трюме крысы. Помощник явно струхнул. Лицо его сделалось желтым и нерешительным, наподобие омлета. Антони вспомнил, как обходился с такими скотами Макнаб.

- Я еще не имел чести услышать ваше имя, сеньор, - сказал он, надвигаясь на помощника.

- Мария-Магдалена Сольер, - живо отвечал тот, снова потирая зад.

- Слушай, Мария Магдалина, - сказал Антони. - С этой минуты судном распоряжаюсь я. Будете делать, что я скажу - не будете знать горя; начнете кобениться - отправитесь за борт. Ясно пока? - Он легонько улыбнулся.

- Си, сеньор, - отрешенно прошептал помощник. Он явно не думал противиться тому, что лежало за ледяным серо-голубым взглядом победителя. Мало того, он заметил, что высокий и плечистый новый командир заполнил собой почти весь проход. На палубе он казался юным и худощавым, но только не здесь. Por dios, ну и ножища, прямо как у мула. Помощник чувствовал, что пониже спины напоминает собой фиалковую клумбу.

- El capitan esta alla, - пробормотал он.

- Капитан кто?

- Рамон Луль.

- Bueno! Теперь повесьте зеленый фонарь на правых вантах, сказал Антони. - Есть зеленый фонарь?

- Си.

- Си, сеньор! - строго поправил Антони. - И живо, пока еще не совсем рассвело.

- Си, сеньор, - покорно повторил помощник, и, опасливо оглядываясь, полез вверх по трапу.

Антони дошел до конца прохода и заколотил в дверь. Его повеселило, что филенки покрашены молочно-белой краской и разрисованы цветочными венками; замок серебряный.

Он огляделся. Везде то же великолепие убранства. Очевидно, "Ариостатика" строилась как прогулочная яхта. Даже инкрустированная палуба из черного дерева. Боже, какая утонченность - и какая грязь! В каюте кто-то сонно напевал отрывок из оперы. Антони снова заколотил в дверь. Поток пронзительных испанских ругательств хлынул через дверь, как мутная роса с грязной розы. Антони ударил в дверь башмаком, вышиб серебряный дамский замочек и вошел.

Маленький человек в круглой шелковой шапочке, видимо, обладатель того самого фальцета, который Антони слышал через дверь, явно исчерпал свои оборонительные возможности, ибо сидел и оправлял ночную рубашку с видом вспугнутой канарейки. Увидев чужака, он замер и опустил грязные белые ладони на несвежие простыни, словно руки у него отнялись. За ним на подушке Антони увидел личико молоденькой квартеронки, с рассыпанным веером грязных кудрей. Если бы не смуглый румянец и не излишняя припухлость губ, это могло быть лицо с греческой монеты. Но все портили глаза. Они были опухшие, полуприкрытые, словно устали смотреть кошмарный сон, из которого не вырваться. Это было обличье падшего ангела. На мгновение Антони так смутился и в то же время заинтересовался, что позабыл, зачем пришел. Потом выложил на стол бумаги и пистолет.

- Вы капитан "Ариостатики", дон Рамон Луль? - спросил он.

Капитан выпростал из-под одеяла тощие ноги и всунул их в нелепые расшитые тапочки.

- Ты сказал, - отвечал он оскорбительным тоном.

- Не тыкай мне, ты, пигалица, - сказал Антони. - Слушай. - Он тихо зачитал бумагу, дающую ему право распоряжаться "Ариостатикой".

Капитан выслушал спокойно, даже слишком спокойно. В ответ он лишь промычал отрывок из популярной арии, потом задал несколько разумных вопросов.

- ... ясно, ясно. Я - капитан, но командуете вы. И вы говорите, на палубе полиция?

- Шесть жандармов и команданте, - отвечал Антони.

- И что прикажет Ваше Великолепие? Видите ли, меня впервые, э, временно арестовывают. Я еще немного не оправился от потрясения. Уверен, что сеньор Гальего обрадуется ничуть не меньше меня. Я уверен, вас, как представителя короны, примут в Африке по-королевски. - Он поправил шапочку и улыбнулся. Антони его улыбка не понравилась. Похоже, дон Рамон занял выжидательную позицию. Антони решил сразу ударить не бровь, а в глаз.

- Прежде всего, мой гостеприимный друг, - сказал он, - немедленно освободите каюту. Она нужна мне самому. Так же немедленно ступайте на палубу и прикажите поднять якорь.

- Невозможно, - отвечал капитан.

- Еще как возможно, - сказал Антони, приподымая бумагу, которую перед этим прочел, и показывая, что под ней лежит пистолет. - Или мне позвать команданте?

У капитана вытянулось лицо. Он огляделся, словно ища выхода, пожал плечами и начал одеваться. До половины стянув ночную рубашку, он разразился новым потоком брани. Невидимый человечек, который беспомощно чертыхается фальцетом под крахмальными оборками, был настолько комичен, что Антони расхохотался.

- Ах, ради всего святого, сеньор, не смейтесь надо мной, - сказал дон Рамон, выныривая наконец из рубашки с мокрыми от гнева глазами. - Человек в одночасье лишился каюты и власти на своем корабле, так не надо еще и добивать его насмешкой. - Он застонал. Но вы должны оставить мне моего юнгу, сеньор, - добавил он просительно, натягивая башмаки. Девушка в кровати заворочалась. - Я очень привязался к нему, и к тому же он моя собственность. Я не могу с ним расстаться.

- У меня свой слуга, - сказал Антони.

- Значит, договорились! - воскликнул капитан.

- Конечно! - подтвердил Антони, радуясь, что так дешево купил перемирие.

Повеселевший капитан заходил по каюте, довольный, что настоял на своем. Он даже оживился и сделался говорлив.

- Сию минуту, сеньор, сию минуту. Трое матросов еще на берегу. Но нас это не задержит. Нет, уверяю вас. Сию минуту я буду на палубе. - Он начал натягивать нелепые зеленые атласные панталоны. - Через пять минут мы снимемся с якоря. - Он подсыпал пудры в башмаки. - Польо, вставай! Где мой новый флакончик с духами.

Смуглая "цыпочка"[34] лениво выскользнула из кровати и направилась к сундуку, порылась в нем и протянула капитану маленький флакончик с серебряной крышечкой. Антони глядел в изумленном молчании. Если бы не свидетельство природы перед его глазами, он и сейчас бы думал, что Польо - девушка. Внезапно удушливый запах туберозы заполнил каюту. Капитан вытащил из флакончика затычку и душил волосы. Антони вскочил, задыхаясь, и, ругнувшись, погнал капитана на палубу.

Дон Хесус осклабился и плюнул за борт при виде этого явления из шляпной картонки, которое теперь ходило по шканцам, отдавая распоряжения и мурлыкая под нос отрывки из оперных арий. Каждое распоряжение подхватывал и громко повторял огромный негр в зеленом тюрбане. Кое-как, с заминками, подняли, наконец, якорь. Польо вышел на палубу. Дон Хесус опять сплюнул.

Антони стоял подле штурвала, разглядывая корабль. Такой разболтанный команды он еще не видел. У некоторых матросов - лица настоящих головорезов. Приличнее других выглядели чернокожие в зеленых тюрбанах.

- Не завидую вам, дон Антонио, - сказал команданте. Антони согласился. Но тут ему стало не до этого - пришлось одним глазом приглядывать за тем, что творится на палубе, другим - за выгрузкой собственных сундуков. Прибыла лодка от Чибо. Как хорошо, что теперь рядом Хуан!

Рывками поднимался парус за парусом. Ветра еще не было, но отлив гнал шхуну из гавани. Через несколько минут они должны были пройти мимо "Вампаноага". Антони взобрался на ванты и ждал, пока корабли поравняются.

- Коллинз! - заорал он.

Знакомая фигура у камбуза резко выпрямилась. Коллинз оглядывался в недоумении.

- Эй, Коллинз! Я на шхуне! - закричал Антони. Коллинз подбежал к гакаборту.

- Куда? - взволнованно прокричал он.

- В Африку!

- Бог в помощь!

Выбежал капитан Элиша в ночной рубашке. И он, и Коллинз уменьшались по мере того, как увеличивалось расстояние между кораблями. Капитан сложил ладони рупором.

- Жаль, вы не с нами!

Антони беспомощно помахал рукой.

- Миссус шлет вам поклон. Она говорит, храни вас Бог!

Антони пытался что-то прокричал в ответ, но тщетно. Капитан помахал ночным колпаком.

- И я говорю то же! - проорал он.

Теперь уже было не докричаться. Антони видел, что и Коллинз, и капитан провожают глазами шхуну, и знал, что они обсуждают ее провисшие паруса. Ах, сюда бы Коллинза! Все было бы по-иному!

Он перегнулся через гакаборт и посмотрел за корму. Куттер уже отцепился и шел на веслах к Регле. Завтрак на веранде - до чего же уютно! Он глядел назад, на холмы Лос-Молиноса, и ему хотелось верить, что Долорес тоже не спит.

Сильный отлив у выхода из залива подхватил шхуну и вынес в море. Ветер наполнил ее паруса, и она повернула к востоку, медленно вздымаясь и падая на волнах. Две лодки тянулись за кормой на буксире. Скованные гребцы отдыхали, лежа животами на банках. Брат Франсуа одиноко сидел на корме, где его оставили час назад. Он был неподвижен. Интересно, он молится? Антони вспомнил, что не может больше молиться. Он остался один. Ему абсолютно не на что опереться. Чибо довершил начатое. Остались лишь мир и Антони. Он может рассчитывать только на свою волю и на свою смекалку, и у него есть обещание, которое надо выполнить. Прежде, чем повернуться к палубе и с головой погрузиться в дела, он последний раз обернулся к Гаване.

Чуть позади барки, в которой сидел брат Франсуа, он увидел черный плавник увязавшейся за "Ариостатикой" гигантской акулы.