Один за всех, все за одного!


Майский день клонился к концу. Над заводом «Вольта» проревел гудок, возвестивший об окончании рабочего дня.

Слесарь Александр Альтдорф собрал инструмент, сложил его в ящик, вытер ветошью руки. Делал он это не спеша, поглядывая в другой конец цеха. Там Юлиус Тамберг тоже прибирал свое рабочее место. И когда тот, громко переговариваясь с товарищами, направился к выходу, Альтдорф последовал за ним. Нагнал уже за проходной, на шоссе. Они молча пересекли дорогу и через калитку вошли на кладбище Каламая. У одной из могил стоял человек. Неожиданно Тамберг сошел с тропинки и по-русски обратился к нему:

— Знакомьтесь, наш главный дружинник Альтдорф.

— Очень приятно, Минеc, — ответил тот и, приветливо улыбаясь, протянул Альтдорфу руку. — Зовите меня Оскаром.

Новый знакомый был немного выше Альтдорфа. Длинные, слегка вьющиеся светлые волосы аккуратно зачесаны назад. Синие глаза смотрят прямо. Одет в суконные брюки флотского покроя. Под длинным однобортным пиджаком, придававшим худощавой фигуре некоторую солидность, видна темная косоворотка. Трудно определить его возраст, но больше двадцати двух — двадцати трех лет дать нельзя. Еще труднее угадать профессию: по лицу, разговору, манерам интеллигент, по одежде не то рабочий, не то из моряков.

— Товарищ Оскар прибыл сюда, — пояснил Тамберг, — связным от петербургской военной организации большевиков. Он будет вести работу среди матросов и солдат. Боевой дружине нашего завода поручено обеспечить охрану митингов, которые будет он проводить. Как думаешь, справимся?

— Почему бы нет?

— Но это полдела. Сейчас главное — укрепление связи с рабочими. Революция скоро грянет. Готова ли к ней ваша дружина? — Оскар вопросительно посмотрел на Альтдорфа.

— Какая там дружина, если нет оружия, — ответил тот.

— Оружие — дело наживное. Каково настроение ваших рабочих?

— Настроение? Будет оружие, будет и хорошее настроение.

— Действительно, с оружием у нас плохо, — вмешался Тамберг. — Даже обучать дружинников нечем. Но люди есть. Надежные, готовые умереть.

— Ну зачем же умирать? — улыбнулся Оскар. — Надо победить. Оружием попробуем вам подсобить, но и сами думайте, как его раздобыть.

— Как будем держать связь? — спросил Альтдорф.

— Через товарища Тамберга. Только помните: вы меня никогда не видели.

Оскар хитровато подмигнул, вынул из кармана пенсне и нацепил его на переносицу. От этого лицо молодого человека заметно изменилось: стало старше, серьезнее. Простившись, он пошел по тропинке к выходу, а друзья свернули в аллею.

— Ты документы его хорошо проверил? — осведомился Альтдорф.

— А как же? Документы верные. Оскар у меня и ночевал.


Солнце садилось где-то за поселком. Огненно-красными отсветами горели окна дач, приютившихся в молодом сосняке. Около одной из них остановилась пролетка. Из нее вышли двое. Расплатившись с извозчиком, они миновали уютный, весь в цветах дворик и вошли в дом.

— Это вы, Aст? — послышался из-за двери, ведущей в комнаты, приветливый голос, и на пороге появилась миловидная женщина лет тридцати двух. То была старшая Мельдер. — Мы вас ждем.

— И с нетерпением, — кокетничая, добавила ее сестра, заглядывая в прихожую.

Все прошли в комнату.

— Будьте знакомы, наш гость из Петербурга, Оскар Минеc, — представил Аст своего спутника дамам.

— Будьте как дома, — произнесла младшая сестра. — Мы живем просто, без претензий.

— Спасибо, — кивнул Оскар.

— О, среди этих очаровательных и добродетельных дам, уверен, вам будет хорошо.

Тут в гостиную вошел невысокий молодой шатен.

— А вот и Эдуард Отто! — воскликнул Аст и повернулся в сторону Оскара. — Рекомендую, ваш единомышленник по тактике борьбы. Отчаянный боевик.

Такое неожиданное заявление, в котором к тому же сквозили нотки сарказма, не столько удивило Оскара, сколько насторожило и озадачило. «Что бы могла означать такая откровенность лидера эстонских меньшевиков?» — подумал он. Но его размышления прервала Мельдер-старшая:

— Прошу к столу, господа!

Она успела расставить чашки, вазочки с печеньем и вареньем. Ее сестра внесла кипящий самовар, на конфорке которого стоял заварной чайник.

«И правда, на русский манер живут», — глядя на самовар, отметил про себя Оскар. Дорогой Аст рассказывал ему, что хозяйки дачи получили образование в Петербурге, обожают русскую живопись, без ума от Бунина, Леонида Андреева, Блока. «И вообще наши барышни такие русофилки, — насмешливо заключил Аст, — что даже удивительно, как это они идут против царя-батюшки».

Аст привез Оскара Минеса на дачу в пригородном поселке Нымме, чтобы обеспечить его надежной конспиративной квартирой и познакомить с Отто. Кроме того, в городском комитете РСДРП, членом которого являлся Аст, было решено, что Оскар может пользоваться и городской квартирой сестер. По мнению товарищей, полиция не подозревала их в принадлежности к революционной организации.

После чая Мельдер-младшая исполнила несколько миниатюр Грига. Игра всем понравилась. Но разговор сам собою погас, словно костер на заснувшем биваке. Воспользовавшись длительной паузой, Аст заспешил домой, заявив, что уже поздно. Пожелав сестрам спокойной ночи, Оскар и Отто поднялись в мансарду, где им было отведено жилье.

Отто зажег керосиновую лампу и помог гостю соорудить на раскладушке постель.

— Давно вы здесь? — спросил Оскар, закончив приготовления ко сну.

— Вторую неделю. И хоть в петлю лезь от безделья!

— Почему же комитет не дает вам поручений?

— Вот об этом я и хотел поговорить, — начал Отто. — Может быть, вы меня поймете. Начну по порядку. Девятого декабря прошлого года меня арестовали и выслали в Вологодскую губернию, в город Грязовец. Был я меньшевиком. В ссылке подружился с большевиками. Когда до нас дошли известия о подавлении вооруженного восстания в Москве, среди ссыльных разгорелись жаркие споры. Я, в частности, не был согласен с доводами Плеханова, который писал, что сила пролетариата якобы оказалась недостаточной для победы и потому не нужно было браться за оружие. — Отто сделал глубокую затяжку и продолжал: — Я высказывался в поддержку Ленина. Говорил, что надо дать возможность пролетариату собраться с силами, укрепить связь с крестьянством и готовиться к новому вооруженному восстанию. Возможно, я излишне горячился, кое-кого обидел. Но не в том дело: моя позиция не понравилась товарищам меньшевикам…

— Еще бы! — улыбнулся Оскар.

— Мне удалось бежать из ссылки, и вот я снова в Таллине. Встретили меня здесь хорошо, снабдили паспортом, деньгами, устроили, как видите, на надежной квартире. Но чувствую себя не в своей тарелке. Здешние меньшевики заявили, что в ссылке я стал неисправимым большевиком и еще хуже — террористом. Что, кроме разложения, в организацию ничего не принесу. Ни адресов, ни явок мне не дают. А вы говорите — поручения…

— Выходит, ваши друзья не прочь от вас избавиться?..

— Я и сам пришел к выводу, что мои пути с меньшевиками окончательно разошлись.

Оскар с интересом посмотрел на собеседника. Такая непосредственность, искренность ему нравились.

— Дело для вас, думаю, найдем, — твердо заявил он. — Без обиняков скажу — положение в городе тяжелое. После декабрьских арестов здешний комитет сильно ослаблен. Меньшевики захватили в нем руководящее положение. Но основные ячейки партии, промышленные рабочие идут за большевиками. В этом — главное. Когда я дал понять, что нужно готовиться к вооруженному восстанию, меньшевики охотно уступили мне всю военную работу и даже городскую боевую дружину.

— А разве такая есть? — удивился Отто.

— Есть.

— Но ведь меньшевики против оружия…

— А кто вам сказал, что дружина вооруженная? — усмехнулся Оскар. — В том-то и дело, что дружина не имеет оружия и уж никак не боевая. А терпят ее господа «революционеры» как дань времени, чтобы заработать себе политический капиталец. В общем, эта дружина — дипломатический трюк местных меньшевиков, которые ведут себя куда более гибко, чем, скажем, их единомышленники в столице. Но до городской дружины у меня пока руки не дошли. Давайте завтра вернемся к этому вопросу, а сейчас будем спать.

Сосновый лес, любимое место отдыха ткачей «Балтийской мануфактуры», начинается сразу за кочковатым лугом, поросшим чахлым кустарником. По воскресеньям рабочие с утра отправляются в чащу, неся с собой пироги, одеяла, выпивку — все, без чего немыслим воскресный досуг российского мастерового. До вечера в лесу слышатся веселые голоса, залихватская песня под гармонику, треньканье балалайки, надрывные звуки гитары. Там и здесь звучит русская и эстонская речь.

…Далеко за полдень на лугу появилась одинокая фигура. Человек был в светлой косоворотке и накинутом на плечи темном пиджаке. Внимательный наблюдатель заметил бы, что здешние места он знает плохо, идет не очень уверенно, напряженно всматривается в лес. Вслед за ним показалась компания запоздавших на пикник рабочих. Их было четверо. Один нес кошелку, из которой торчали головки пивных бутылок.

Достигнув леса, человек с пиджаком внакидку остановился и привалился плечом к толстой сосне. Подождав, когда четверо углубятся в заросли, он присоединился к ним. Неподалеку мелькали белые форменки и бескозырки военных моряков. Они привлекли внимание пришедших. Группа матросов с крейсера «Память Азова», о чем говорили трафареты на ленточках бескозырок, с увлечением играла в «орлянку».

— Наше вам, мореплаватели! — приветствовал азовцев человек в косоворотке. — А сухопутных принимаете в игру?

— Смотря кого… — в тон ему ответил один из матросов.

— Так вон, оказывается, кто к нам пожаловал! — воскликнул улыбающийся Лобадин, протягивая подошедшему руку.

Матрос нисколько не сомневался, что это и есть связной из Петербурга. Он сразу не смог вспомнить фамилию прибывшего, но имя помнил точно — Оскар, или, как его любовно называли балтийцы, Ося.

Лобадин познакомился с Оскаром Минесом в кронштадтской военно-партийной организации.

Однажды Лобадин и Колодин были на совещании, в котором участвовали Оскар и приехавший с ним из столицы большевик-эстонец Сырмус. Когда совещание закончилось, все стали расходиться. Лобадин с товарищем покинули помещение одними из первых. Было уже поздно. Моряки быстро шагали пустынными улицами к казарме флотского экипажа. Дул порывистый ветер, под ногами шуршали сухие, подернутые изморозью листья. Миновав несколько кварталов, они вдруг услышали крики и тревожные свистки. Матросы остановились. Послышался топот ног, и из ближайших ворот выбежал человек в распахнутом пальто.

— Ося! — невольно воскликнул Лобадин, узнав Минеса. И мгновенно сообразил: — Давай за угол, а там через пустырь…

Тут же из ворот выбежал незнакомец. Задыхаясь от бега, он едва выдавил:

— Лови его!

Моряки, не сговариваясь, кинулись на человека, повалили его на землю. И вовремя: появился дворник, а по улице спешил военный патруль с офицером.

— Ваше благородие! — молодцевато вытянулся Лобадин перед офицером. — Подозрительную личность схватили, вот из этих ворот от свистков удирал.

Ругаясь, с земли поднялась «подозрительная личность», в которой дворник без труда узнал сотрудника полицейского сыска. Но матросы так натурально разыграли свое «рвение», что не вызвали у офицера подозрения и были отпущены.

— Приехал друзей-морячков проведать, — и Оскар крепко пожал протянутую руку.

— Здесь все свои, комитетчики, — тихо проговорил Лобадин, выразительно посмотрев на спутников Оскара.

— А это мои эстонские друзья, — указал тот на четверых рабочих. — Прошу любить и жаловать.

Вскоре дружинники-эстонцы разошлись в разные стороны, чтобы нести охрану. Матросы, несколько углубившись в лес, сели в кружок. На всякий случай кто-то достал колоду карт, приготовил ее к сдаче.

— Товарищи, — проговорил Лобадин, — к нам на заседание комитета прибыл связной петербургских большевиков Оскар Минес.

Лобадин вопросительно взглянул на Оскара.

— Прежде всего хотелось услышать, что делается у вас, — опередил его Оскар.

Лобадин собрался с мыслями и стал докладывать:

— Директиву, что получили в Кронштадте, мы обсудили на комитете. Людей готовим к вооруженному восстанию. Усилили пропаганду среди матросов. Да вот трудность-то какая: команда на «Памяти Азова» неоднородна. Кроме основного состава, на который можно вполне положиться, имеются ученики класса артиллерийских квартирмейстеров и комендоров. В революционном отношении эта часть команды еще сырая, а учеников-то на корабле почти вдвое больше основного экипажа. Но и среди них есть крепкие ребята.

Нам удалось наладить связь с командами других кораблей отряда, — продолжал Лобадин. — Самые надежные — «Рига» и минный крейсер «Абрек», где также действуют большевистские организации. Выявлены сочувствующие нашему делу на минном крейсере «Воевода» и миноносцах. Но чтобы подготовить к: выступлению весь отряд, нужно, конечно, время.

— Что ж, дела у вас идут неплохо, — заметил Оскар, когда Лобадин кончил. — А что скажете об эсерах?

— Есть они у нас, — нехотя ответил Лобадин.

— Знаю, что есть. Контакт с ними установили?

— Контакт-то установили… Держатся они уж очень обособленно. Ждут своих эмиссаров из Кронштадта, которые будто должны возглавить восстание на крейсере.

— Лишнее болтают, ведут себя неосмотрительно, — добавил Колодин. — Из-за них того и гляди дело провалить можно.

— Понимаю, — ответил Оскар. — Обособленность эсеров можно объяснить, партия-то самостоятельная. А то, что они конспирацию нарушают, — это недопустимо. Надо тебе, Нефед Лукьяныч, поговорить с их руководителями.

— Пытался. Да куда там! — махнул рукой Лобадин. — Раскудахтались: «Не командуй, сами с усами!» А разве я командую? По-товарищески, как бы между прочим сказал об этом. Во внутренние ихние дела и не думал встревать.

— Правильно делаешь, — одобрил Оскар и, обращаясь ко всем, добавил: — Мы против царизма, и эсеры против него. Значит, ближайшая цель у нас общая. Но вот формы борьбы у них ошибочные — индивидуальный террор, много стихийного. И программа путаная, далекая от научного социализма.

— Революция не закончилась, товарищи, — с подъемом заговорил Оскар. — Россия бурлит. Пролетариат собирается с силами для решающего боя. Мы, большевики, сейчас работаем над тем, чтобы флот и крепости ка Балтике дружно поддержали народное восстание. Потемкинцы начали, азовцы продолжат. Не так ли?

— За нами дело не станет, — твердо заявил Колодин.

— Добре говорите, — ответил Оскар. — А власти пуще огня боятся выступлений матросов! Одессу четыре дня лихорадило от одного присутствия броненосца «Потемкин». Сам видел…

— Ну! Расскажите! — попросил Колодин.

Матросы оживились, ближе пододвинулись к Оскару.

— В Одессу я приехал с партийным поручением, — начал Оскар. — А там — «Потемкин». Услышал о революционном корабле и, как мальчишка, бросился на берег. Вижу, группа рабочих грузит на шаланду провизию. Узнаю: купили в складчину для матросов «Потемкина». Попросил ребят и меня взять с собой…

— Взяли? — нетерпеливо спросил кто-то.

— Едва уговорил… — усмехнулся Оскар. — Подходим к броненосцу. Только передали на палубу корзины с буханками хлеба, мешки с колбасой и сахаром, как на корабле пробили боевую тревогу. Мы давай скорей отходить. Видим, со стороны Севастополя дымят пять броненосцев. А вокруг — флотилия контрминоносцев. Скоро в полуденной дымке можно было различить «Ростислава» и «Трех святителей». Они впереди шли. Мы замерли.

Оскар обвел взглядом азовцев и продолжал:

— Тем временем «Потемкин» снялся с якоря и двинулся на эскадру, наведя на нее гигантские пушки. Вот красный флаг плывет меж вражескими кораблями. Их строй рассечен. Смотрим, броненосцы «Синоп» и «Георгий Победоносец» нарушили боевой порядок. «Георгий» совсем близко от нашей шаланды прошел. С него семафорят: «Не могу. Не могу. Не могу…».

Эскадра застопорила ход. «Потемкин» тоже остановился. Впереди — открытое море. Но нельзя же ему оставлять Одессу! И революционный корабль утюжит бухту в обратном направлении. Вновь красный флаг рассекает строй правительственных кораблей. На броненосцах «Георгий Победоносец», «Синоп», «Двенадцать апостолов» команда высыпала на палубу. Матросы кричат «ура», машут бескозырками. Потемкинцы отвечают тем же. Мы тоже вскочили, размахиваем веслами, руками…

— Вот здорово! — воскликнул кто-то из азовцев. — А дальше-то что?

— Тише, — одернул Лобадин. — Дай же человеку закончить.

Оскар улыбнулся.

— Дальше для царской эскадры получился полный конфуз. Едва «Потемкин» вновь занял позицию у Одессы, как пришедшие корабли развернулись и отправились восвояси. Но ушли они без «Георгия Победоносца». Он присоединился к «Потемкину». Правда, вскоре предатели совершили свое черное дело: посадили «Победоносец» на камни.

Оскар поведал азовцам все, что знал о восстании на «Потемкине». Когда замолчал, Колодин спросил:

— А Вакуленчука вы знали?

— Нет, — покачал головой Оскар. — Я его видел только мертвым, во время похорон. Вся трудовая Одесса пришла прощаться с павшим героем. На его груди лежала записка, в которой говорилось, как погиб вожак потемкинцев. Помню, она заканчивалась словами: «Один за всех, все за одного!»

— Один за всех, все за одного! — в раздумье повторил Лобадин.

Загрузка...