Бандит. Цена любви (СИ)

Глава 3

Я распахиваю глаза, не совсем веря, что удара не последует. Оглядываюсь.

Бешеный парень застывает, словно его на паузу поставили. Смотрю в ту сторону, откуда этот рокот, что является чьим-то голосом, прилетел.

Тот самый мужик, что в рубашке-поло, делает последнюю затяжку, выдыхает дым и отшвыривает окурок прямо в клумбу с розами. Я прослеживаю взглядом полет бычка с тлеющим кончиком и тихо зверею. Это мамины розы!

— Наигрались? — он подходит к нам — застывшим в этих идиотских позах. Сжавшаяся я и замахнувшийся бешеный парень-гиена. Он так и продолжает пучить маленькие глазки в порыве гнева. Неужели никогда в морду от девчонки не получал? — Нет? — продолжает этот бугай отстраненным голосом. — Плевать. Закончили, я сказал, — я, молча, слушаю его басовитый баритон.

Тон у него такой, словно он лет сорок таскал мешки с песком, и сейчас ему на все происходящее плевать с высокой колокольни. Вот только что-то мне подсказывает, что это усталое равнодушие лишь показуха. Я уверена, если не подчиниться, будет, ой, как плохо. У него лицо в целом расслабленное, только брови нахмурены и губы сжаты в тонкую нить. В сумерках не различить цвет глаз на таком расстоянии. Он смотрит на меня долгие секунды, оглядывается.

— Разошлись, — просто говорит он.

Но сколько власти в его спокойном голосе! Бандиты тут же все слушаются. Отходят на несколько шагов. Да что там бандиты, даже я захотела сделать шаг назад. А лучше два, три и убежать! Кажется, я поняла, кто здесь босс… Но кто он такой вообще⁈

— Наконец-то, а то я уже начал уставать от этого представления. Лис, надо почаще их выгуливать, а то это не дело, — щеголь подошел ближе, встал рядом с главным, что все смотрит на меня. Лис — это прозвище, а имя его как? — Ну, что, красавица? Намахалась кулачками? Дашь взрослым дядям договорить?

— Да уж я видела, как вы говорили, — шиплю я сквозь зубы.

Чую неожиданно мерзкий вкус на языке. Понимаю, что во рту кровь. Трогаю губы — целые. Наверно, прикусила. Сплевываю им под ноги красную слюну.

Оба мужика смотрят вниз. Щеголь отступает, боясь замарать свои лакированные туфли. Лис никак не реагирует. Засунул руки в карманы брюк и стоит, смотрит. Его вообще что-нибудь трогает?

— Надо же какие смелые. Толпой на одного! Убрать всех этих полудурков и что вы тут из себя будете представлять? То же мне, дяди взрослые, — хмыкаю и делаю самый глупый и смелый в своей жизни поступок. Отворачиваюсь от них и шагаю к отцу.

Приседаю, осматриваю его. Свитер порван, лицо в крови, глаз заплыл. Наверняка по телу гематомы.

Слышу шаги и тут же подрываюсь, чтобы не быть в ногах у бандита.

Это Лис.

Подошел близко-близко. Настолько, что я почуяла его аромат. Смесь дразнящего тонкого парфюма и запах только что выкуренной сигареты. Я вдохнула этот пьянящий букет и замерла, словно кролик. Вблизи он оказался еще более внушительным. Стоит, возвышается надо мной во весь свой большущий рост, смотрит прямо в душу, а в глазах сталь…

— Отойди, — велел тоном, не терпящим возражений.

Я мотаю головой, не в силах выдавить из себя ни слова. Только и могу, что с трудом поддерживать этот зрительный контакт. Моя воля, сбежала бы, но ноги словно приросли к холодной плитке.

Не могу же я отца бросить, раз уж я уже выбежала и кулаками начала тут махать, как идиотка. И, мне кажется, что если сейчас побежать, то он как голодный зверь кинется за мной.

Я понимаю, что боюсь. Если тот парень, что замахнулся на меня, страшным не был. Он просто бешеный, от него знаешь, чего ожидать. Просто горазд кулаками махать. Лает, может куснуть, но не более. Жалкая шавка, шестерка. То этот… Лис… От него я не знаю, чего ждать. Явно, ничего хорошего. Иначе он не был бы главным.

— Отойди.

А я бы и рада сделать шаг в сторону, да тело не слушается. Только и могу, что смотреть ему в глаза и дышать быстро и коротко, потому что адреналин в крови беснуется.

Он поднимает руку и двумя пальцами отодвигает меня с пути, мол, давай, давай, не задерживайся. Сквозь тонкий прохладный шифон блузки чувствую его горячие пальцы. Моментально покрываюсь мурашками от этого контраста. Только сейчас вспоминаю, что сейчас вообще-то середина мая, а не июля. Вечера еще прохладные.

Лис присаживается на корточки, упирает локти в колени и задумчиво зависает над отцом, пока я за этим всем, молча, наблюдаю.

— Я надеюсь, тебе достаточно больно, чтобы до завтра не забыть, что ты должен мне…

— Нам, — раздается сзади.

Я оборачиваюсь. Лощеный стоит, смотрит, улыбается. Я кидаю испуганный взгляд на Лиса. Он смотрит прямо, куда-то над папой в наш сад. Хмурится. Подозреваю, что его задело это «нам», но он так и не обернулся к своему…

Кто они там друг другу, не знаю… Коллеги? Партнеры? Черт бы их всех забрал! И не важно, кто они там! Пусть хоть трижды побратимы.

Щеголь больше ничего не говорит, и Лис снова обращает свою внимание отцу.

— Срок тебе — сутки. Завтра вечером я вернусь за бабками, — отсекает Лис, тыкая пальцем в окровавленный лоб папы, вытирает палец о его же свитер, встает и разворачивается.

Напоследок он окидывает меня с головы до ног тяжелым взглядом с легким прищуром, словно раздумывая о чем-то, но больше ничего не произносит.

— Уходим, — роняет легко своим густым рокочущим голосом, но в этом легком тоне столько власти, что никто не смеет ослушаться.

Он направляется на выход, к воротам, и перед ним все с готовностью расступаются.

Я только и могу, что смотреть ему в широкую спину, наблюдая как он стремительно шагает прочь. Лощеный тоже окидывает меня на прощанье с головы до ног взглядом. Только похотливым. Подмигивает и уходит. Я ощущаю себя после этого грязной…

Все эти черные шестерки мигом улетучиваются вслед за своим главарем. Словно их здесь и не было. Словно и не топтали они мамины розы. Словно не били отца и меня… Словно это все привиделось мне…

Вот только в памяти все отпечаталось так сильно, что, кажется, мне до сих пор чудится этот проникновенный запах лаванды с нотками бергамота, что перебивались свежим запахом сигарет.

Если б я была не замужем, то почуяв этот запах в самой обычной обстановке я обязательно бы сошла с ума, но только не сегодня. Весь его дурманящий эффект сбивался привкусом крови во рту и боли, что пульсировала в горящих от пощечин щеках и разбитой коленке.

Я обнимаю себя за плечи, ежась на вечернем сквозняке. Когда нас минует явная опасность, я начинаю замечать, что вокруг уже темнеет, а тонкая блузка и юбка до колен не спасают от вечерней прохлады. Я опускаюсь рядом с отцом.

— Идем, пап. Осмотрим тебя и… — я вздыхаю, — поговорим.