Белгород-Днестровский

Изгнанники

Весной 1820 года петербургский генерал-губернатор Милорадович по внушению всесильного Аракчеева отдает распоряжение полиции любыми путями добыть текст пушкинской оды «Вольность». Это было началом грозы, вскоре разразившейся над головой поэта: в первых числах мая 1821 года А. С. Пушкин был отправлен в южную ссылку. Конечно же, в его подорожной об этом ни слова: «По указу Его Величества Государя Императора Александра Павловича, самодержца Всероссийского и прочая, и прочая, показатель сего, Ведомства Государственной коллегии иностранных дел Коллежский Секретарь Александр Пушкин отправлен по надобностям службы к Главному попечителю Колонистов Южного края России, г. Генерал-Лейтенанту Инзову...»

Штаб-квартира наместника находилась сначала в Екатеринославе, затем — в Кишиневе. Генерал Инзов оказался весьма покладистым начальником и, хотя время от времени подвергал поэта домашнему аресту, на многие серьезные нарушения Пушкиным «порядков» все же смотрел сквозь пальцы.

Полупустынный край, который по-настоящему только обживался, в общем пришелся Александру Сергеевичу по душе. «От Олега и Святослава до Румянцева и Суворова она была театром наших войск», — говорил он, в частности, о Бессарабии. А. С. Пушкин очень много писал и не меньше путешествовал. Живя в изгнании, он использовал любую возможность, чтобы побывать в новых местах, завести знакомство с новыми людьми, он изучал их историю, культуру, быт.

О первом путешествии А. С. Пушкина, которое привело его в древний город, вспоминает Иван Иванович Липранди.[1] «...В декабре 1821 года по поручению генерала Орлова я должен был произвести следствие в 31-м и 32-м егерских полках. Первый находился в Измаиле, второй — в Аккермане. Пушкин изъявил желание мне сопутствовать... Мы отправились прежде в Аккерман, так как мне достаточно было для выполнения поручения нескольких часов».

Аккерман к тому времени стал уездным городом. Ему был присвоен герб: виноградная лоза на красном поле. В городе находился военный гарнизон, которым командовал Андрей Григорьевич Непенин — старый солдат, участник Отечественной войны 1812 года. Под началом Непенина служил друг А. С. Пушкина — будущий декабрист Владимир Федорович Раевский.

Возможно, не только желание увидеть старую крепость, о которой так много рассказывали ему, а и поделиться мыслями с близким по сердцу человеком побудили поэта отправиться в дальнюю дорогу с Липранди.

Приехав в Аккерман, путники тотчас же явились к А. Г. Непенину и попали прямо за обеденный стол. Хозяин был рад нежданным гостям. А. С. Пушкин радовался вдвойне: за столом, кроме Непенина, он увидел своего петербургского знакомого подполковника Кюрто, которого недавно назначили комендантом аккерманской крепости.

Долго длилась мирная застольная беседа. Когда встали из-за стола, оказалось, что повалил снег вперемешку с дождем. Задымили трубки, неунывающий Кюрто рассказывал забавные истории, приглашал друзей пожаловать завтра к нему на обед.

Рано утром следующего дня Липранди отправился выполнять данное ему генералом Орловым поручение. Пушкин еще спал. Когда же полковник вернулся, поэта уже не было: как объяснила хозяйка, он вместе с Кюрто ушел осматривать крепость.

По узкой лесенке Александр Сергеевич поднялся на вершину юго-западной четырехугольной башни. Старые заплесневшие стены, каменный пол. Сквозит. Но какой вид на волнующийся под легким ветром лиман, на белые мазанки Овидиополя, рассыпавшиеся на далеком противоположном берегу!

Осмотрев крепость и выслушав уйму былей и небылиц, Пушкин пошел к Кюрто обедать. А затем веселая компания допоздна гуляла по тихим улочкам города. Поэт любезничал с дочерьми Непенина, сыпал шутками, звонко смеялся. Он был ведь еще очень молод, — двадцать третий год пошел, — хотя слава о нем давно гремела по всей России, а невзгоды только начинали шуметь над его головой.

На ночлег возвратились за полночь. Отоспавшись, съездили в посад Шабо, к основателю тамошней винодельческой колонии швейцарцу Тардану.

Пребывание А. С. Пушкина в Аккермане датируется 14—15 декабря 1821 года. О дальнейшем пути И. И. Липранди рассказывает следующее:

«В Татарбунары мы приехали с рассветом и остановились отдохнуть и пообедать. Пока нам варили курицу, я ходил к фонтану, а Пушкин что-то писал, по обычаю, на маленьких лоскутках бумаги, как ни попало складывал их по карманам, вынимал опять, просматривая и т. д. Я его не спрашивал, что он записывает, а он, зная, что я не знаток стихов, ничего не говорил».

О чем писал А. С. Пушкин? Нам остается только догадываться. В те времена еще жива была легенда о том, что эти места много лет назад приютили другого опального поэта — Овидия. «Историко-географические изыскания, — замечает известный пушкинист Л. П. Гросман, — опровергли эту легенду, и сам Пушкин возражал против нее, но места, хотя бы и легендарно связанные с героическими именами, глубоко взволновали его. Оставив Аккерман, Пушкин уже в пути стал записывать стихи на лоскутках бумаги и выражал сожаление, что не захватил с собой «Понтийских элегий».

Так начало слагаться послание к древнему поэту-изгнаннику, которое сам А. С. Пушкин ставил неизмеримо выше своих первых поэм. В стихотворении «Заточение поэта» с особой глубиной звучит любимая тема Александра Сергеевича, близкая ему по личному опыту. Из горестных строк Овидия и непосредственных впечатлений от степей, соседствующих с местами его изгнания, рождалась эта беспредельно грустная дума о судьбе поэта:

Послание к Овидию было очень дорого Пушкину. Он заботился о его публикации. В письме к брату Льву, помеченным октябрем 1822 года, он писал; «Кстати: получено ли мое послание к Овидию? будет ли напечатано?» И через три месяца опять: «Каковы стихи к Овидию? Душа моя, и Руслан, и Пленник, и все дрянь в сравнении с ними».

К сожалению, когда стихи увидели свет, концовка в них была изменена. А вот что сказал Пушкин в первоначальном варианте:

Придравшись к нескольким строчкам перехваченного полицией частного письма А. С. Пушкина, в котором он высказывал атеистические взгляды, самодержавное правительство в июле 1824 года выслало поэта с юга, из Одессы, в «далекий северный уезд», в имение его матери — село Михайловское.

А следующей зимой в Одессе появится новый поэт-изгнанник — Адам Мицкевич.

Участие в тайной патриотической организации просветительного характера — «Обществе филоматов» — дорого обошлось ему: А. Мицкевича исключили из Виленского университета, бросили в тюрьму, а затем как «наиболее деятельного в распространении пагубных учений общества» назначили учителем в отдаленной от Польши губернии. Окончательно место ссылки должны были определить в Петербурге. Здесь Адаму Мицкевичу предоставили право выбора, и он, может быть, вспомнив о А. С. Пушкине, принял решение ехать в Одессу, в недавно открытый здесь Ришельевский лицей. Поэт и не подозревал, что вслед за ним полетело распоряжение: Мицкевича на службу ни в коем случае не брать.

В кармане лежало рекомендательное письмо Александра Бестужева одесскому поэту В. Туманскому... «ручаюсь за его душу и талант» — с припиской К. Ф. Рылеева: «Полюби Мицкевича...» Оно сразу же открыло поэту двери многих одесских домов. Но поэту сопутствовали не только любовь и уважение многих... Места в лицее, как и следовало ожидать, не нашлось ему деликатно отказали «за отсутствием вакансий». Попечитель Одесского учебного округа — командующий войсками южной провинции обер-шпион граф Витт учуял какое-то «брожение умов», хотя еще не знал о существовании тайных обществ декабристов. Поэтому он решил во что бы то ни стало избавиться от опасного поляка.

Пока Петербург думал как быть с Адамом Мицкевичем, тот, как и А. С. Пушкин, заводил знакомства, изучал край. Он, в частности, близко сошелся с Карлом Морхоцким, который владел хутором Любомилой возле деревни Роксоланы за Овидиополем.

А однажды Адам Мицкевич получил письмо от бывшего виленского коллеги, работавшего казенным лекарем в Аккермане. Лекарь настоятельно просил посетить город. Адам Мицкевич рассказал об этом Морхоцкому. Карл согласился сопровождать поэта.

Сначала заехали на хутор. А затем, сменив лошадей, добрались до овидиопольской пристани. Здесь наняли лодку и через лиман направились в Аккерман.

Подробных сведений о пребывании Мицкевича в городе не сохранилось. Что он видел по пути к нему, можно представить по воспоминаниям писателя и историка Иосифа Крашевского, который ехал той же дорогой спустя семнадцать лет. «Овидиополь постепенно исчезает, зато огромные, далеко протянувшиеся стены крепостных руин Аккермана, помнившие греков, генуэзцев и турок, вырастают вправо; влево — казацкие казармы с четырьмя белыми башенками, купол новой церкви и почтовый дом на взморье над берегом. Минарет старинной мечети, маяк, все более отчетливо темнеет на западном небе».

Лампа небольшого маяка, устроенного в бывшей турецкой мечети, светила и Мицкевичу. Он вспоминает о ней в сонете «Аккерманские степи».

Недолго Адам Мицкевич любовался зелеными степями Украины. Пришло распоряжение выехать в Москву и 13 ноября 1825 года поэт в почтовой коляске навсегда оставил эти края.