Белорусские повести

О БЕЛОРУССКОЙ СОВЕТСКОЙ ПОВЕСТИ

Советская белорусская повесть — один из основных жанров белорусской художественной прозы — прошла большой путь от Великой Октябрьской революции до наших дней.

Революционный взрыв, прозвучавший в центре Российской империи в начале XX века, не мог не всколыхнуть ее всю до самых дальних краев. Это сразу же отразилось и на тех немногочисленных еще писательских кругах, что подымали белорусскую литературную целину, представленных такими именами, как Янка Купала, Якуб Колас, Змитрок Бядуля, Тетка (Элоиза Пашкевич), Максим Богданович, Тишка Гартный, Максим Горецкий. Они владели исключительным талантом писать о народе и для народа, проникая все глубже в смысл его бытия и борения, в его духовное богатство.

Однако проза того времени уступала поэзии, утверждаясь лишь в малых формах, главным образом в рассказе. Это было следствием более чем двухвекового топтания на стадии устного творчества, которое М. Богданович метко назвал «летаргией белорусской национальной жизни». Дореволюционный белорусский рассказ в его лучших образцах, принадлежащих Ядвигину Ш., Я. Коласу, З. Бядуле, Тетке, М. Горецкому, явился художественным воплощением назревших общественно-исторических и эстетических требований времени. Главной тенденцией, все более ощутимой, становилась психологизация художественного постижения человека.

И все же рассказ, как заметил В. Белинский, это лишь страницы из великой книги жизни. Развитие же белорусской литературы требовало развернутого изображения этой жизни, достаточно глубокого осмысления тогдашних революционных ситуаций не в отдельных узловых проявлениях, а в широком общественном течении. Появление хотя бы в отрывках повести Т. Гартного «Воля отца» свидетельствовало о вызревании новых жанровых форм, готовых расширить возможности словесной живописи. Закладывался фундамент поступательного развития в прозе таких ее жанров, как повесть и роман. Надо было решительно преодолеть этнографизм, бытовую приземленность, столь характерные для белорусской литературы дореволюционной поры. Появившиеся в начале 20-х годов полесские повести Якуба Коласа не сразу были приняты критикой, упрекавшей писателя в традиционном примитивизме. Критика прошла мимо очень важной тенденции — стремления передовых писателей отразить насущные нужды и чаяния белорусского крестьянства. А они-то и находили свое выражение в первую очередь в повестях Якуба Коласа.

Приближением литературы к революционной действительности продиктованы были и повести Т. Гартного, позже легшие в основу романа «Соки целины» — о рождении нового человека.

В первые годы революции целая плеяда молодых прозаиков, принадлежавших к писательской организации «Молодняк» (М. Зарецкий, М. Чарот, К. Чорный, Р. Мурашка и др.), порой в возвышенно романтическом ключе, а порой и открыто декларативно пыталась вывести прозу из традиционного бытописательства предоктябрьских лет.

Обращение белорусских прозаиков в конце 20-х годов к истории своего народа, к важнейшим событиям прошлых веков несколько расширило идейно-тематическое содержание прозы и ее жанровый диапазон. Удачно реализованная драматизация жанра в повести З. Бядули «Соловей», как и раскрытие К. Чорным диалектики души человека, зараженного сугубым индивидуализмом, ослепленного страстью к накопительству (повесть «Левон Бушмар»), вводили белорусскую повесть в ряд тех произведений советской прозы, в которых по-горьковски объемно изображается психология человека как порождение конкретной социальной среды.

От повести к повести, появлявшихся в 30-х годах из-под пера белорусских писателей, росло мастерство выпуклого, разностороннего изображения характера. Это, в свою очередь, служило усилению социальной направленности жанра, ибо человек все чаще изображался как неповторимая личность, как тип, сформировавшийся под воздействием не только бытовых, но и социально-исторических факторов. Повесть на этом этапе как бы готовила взлет белорусского романа.

Насыщенность действительности событиями большого социально-политического значения, носившими международный характер, не могла не затронуть белорусскую прозу. Это было предгрозовое время, когда зловещая тень фашистской свастики встала над странами Европы. Белорусские писатели предчувствовали большие испытания и потому все чаще обращались к военным событиям прошлого, главным образом к годам гражданской войны.

Наиболее заметной повестью явилась «Трясина» Якуба Коласа, ставшая сразу хрестоматийной из-за чрезвычайно яркой фигуры героя — деда Талаша. Он будто живой явился на страницы книги из глубины Полесья, раскрывая национальные черты характера белоруса — смелость, упорство, народную сметку, — не однажды уже встречавшего на своей земле чужеземных захватчиков и героически с ними сражавшегося.

В предвоенные годы повесть вместе с очерком и рассказом была самым распространенным и представительным в белорусской литературе жанром. События, связанные с «великим переломом» в деревце, судьбы целых классов, пути обновления жизни на социалистических началах, роль личности в общественном переустройстве жизни города и села — такова основная проблематика тогдашней прозы.

Героическую летопись Великой Отечественной войны, послевоенного возрождения жизни на испепеленной фашистами земле создают белорусские прозаики сразу после победы. Белоруссия больше, чем другие советские республики, пострадала от жестокого и коварного врага. Ее города и села были в руинах, значительная часть населения истреблена или угнана на каторжный труд в Германию. Поэтому неудивительно, что белорусская литература дала так много глубоко реалистических повестей и романов о всенародной борьбе с захватчиками. «Пережитостью» реальной военной действительности, сопричастностью к всенародному подвигу характеризуются повести И. Шамякина, В. Карпова, Т. Хадкевича, В. Шаховца, Р. Нехая и др. Историческая победа над фашизмом как торжество советского оружия и передовой идеологии нашла свое отражение и в повестях о мирном созидательном труде советских людей у И. Мележа, Я. Брыля, М. Последовича, П. Ковалева, А. Кулаковского, А. Василевич.

Новый взлет белорусской повести, ее поворот к «проблемности» падает на 50—60-е годы, когда авторы преодолели известный схематизм в отображении общественной жизни и личного поведения в ней героя. Целостный показ человека на войне или в мирной действительности становится характерным для В. Быкова, И. Пташникова, А. Карпюка, Л. Арабей, Б. Саченки, В. Короткевича, М. Стрельцова, В. Домашевича и др. Повесть развивалась неровно, однако в ней все более ощутимым становилось уважение к реальному факту, к земным основам жизни со всеми ее тяготами, тревогами и радостными свершениями.

Широко известными становятся фронтовые повести Василя Быкова. Они внутренне трагедийны, что свидетельствует о высокой психологической культуре письма автора, но вместе с тем и жизнеутверждающи, ибо побеждает в конце концов чистая совесть советского человека на войне, его идейно-моральная стойкость на грани жизни и смерти. Заметно устремляется к глубокому анализу характеров И. Шамякин в повести «Огонь и снег». Сближение с действительностью, возрастание мастерства на конкретно-исторической основе обеспечивают белорусской повести широкий резонанс.

Память о войне еще долго будет тревожить белорусскую литературу, вовлекая в изображение ее все новые поколения писателей, возвращая к ней и тех, кто на длительное время «ушел в запас». Через десять лет после романа-дилогии «Партизаны» снова вернулся «на круги своя» Алесь Адамович, рассказав «Хатынскую повесть», тревожную и глубоко правдивую.

Обобщенный образ белорусского народа, не теряющего ни при каких обстоятельствах присущих ему юмора, невозмутимости, оптимизма, дает Я. Брыль в повести «Нижние Байдуны».

Жизнь и смерть — тема литературы, как и самой действительности. Последняя грань бытия человека может остаться неприметной, обыденной. Но она может стать и выходом человека на острие сознания, озаренным ясностью цели, во имя которой совершается подвиг. Это подтверждает повесть И. Шамякина «Брачная ночь», где гибнут оба центральных героя, только что сыгравшие в целях конспирации фиктивную свадьбу. Поэтично и вместе с тем трагично повествует автор о любви, неподвластной войне. Писатель измеряет чувства и мысли, устремления своих героев высокими моральными мерилами красоты и долга.

С содроганием читаешь повесть В. Казько об отвратительных экспериментах фашистских медиков над советскими детьми и суде над этими изуверами (повесть «Суд в Слободе»). Автор осторожно касается тяжелой правды того времени, выверяя ее критериями нашего сегодня. А она, эта правда, будоражит не только тех, кто участвовал в войне, но и идущих за ними.

Белорусская повесть последнего десятилетия откликается и на насущную потребность времени — изображать социалистическую действительность, людей, ее строящих, в перспективе духовного возвышения и нравственного совершенствования, оценивать современность в свете грядущего коммунистического будущего. Именно в этом ключе пишут свои повести А. Осипенко, И. Науменко, К. Киреенко, А. Мартинович, В. Карамазов, Я. Сипаков, А. Кудравец, А. Жук, Л. Гаврилкин, В. Мысливец, О. Ипатова, М. Гиль, А. Масаренко.

Выход советского общества на пути, диктуемые научно-техническим прогрессом, затрагивает все жанры прозы, не обходя и повесть. Правда, пока изображение жизни рабочего класса, технической интеллигенции и людей науки остается главным образом темой белорусского очерка, но в последнее время интерес к индустриальной тематике растет и в художественной прозе. Кроме давно работающих в этом жанре писателей В. Мысливца и А. Савицкого появились новые имена, в частности Я. Радкевич.

Положив в основу повествования традиционный конфликт «новаторов» и «консерваторов», автор повести «Месяц межень» Я. Радкевич не стремится сразу его упростить или свести к чисто механическим проблемам. Писателя волнует духовная сущность образов, их морально-этический потенциал, который они используют в борьбе технических идей. Некоторая заданность сюжетного построения здесь ощутима, однако же новизна для белорусской литературы жизненного материала и достаточная психологическая углубленность в отношения людей позволяют отнести повесть к ряду несомненных достижений.

Проблема верности отчей земле — в центре повестей И. Науменко «Прощание в Ковальцах» и А. Жука «Холодное поле». Но как по-разному она реализуется! Организующим центром повести И. Науменко является столкновение сильной, волевой, общественно активной личности молодого учителя с душевно опустошенной сотрудницей научно-исследовательского института, погрязшей в потребительском отношении к природе, к любви, к будущему.

Если И. Науменко несколько рационалистичен в постановке насущной проблемы сохранения каждым памяти об истоках рода своего, возвращения и привыкания молодежи к родным когда-то тропам, то у А. Жука преобладает чувственный элемент. Груз душевной боли, в которой спрессован опыт военных испытаний и горькой народной памяти, угнетает старую женщину, уже бессильную находиться по-прежнему в строю людей, ухаживающих за землей. Ее запоздалое решение переселиться к сыну в город лишь приближает трагический исход.

Успешно работает в жанре повести Борис Саченко, известный прежде своей приверженностью к рассказу, миниатюре. В повести «Подгалая» художественное осмысление непреходящего закона природы о нескончаемости жизни, о смене поколений, о тревоге за судьбы грядущих реализуется в образе волчицы из Чертовой ямы, у которой отняли выводок. Следуя инстинкту сохранения рода, она вступает в единоборство с людьми.

Живой мир, окружающий нас, давно привлек творческое внимание Виктора Карамазова. Его повести и рассказы не только описание природы, которую он знает и любит, но и утверждение нравственно чистых отношений между людьми. Так написана и повесть «Погонник», направленная на развенчание черствого эгоизма, способного разрушить все вокруг, включая любовь. Внутренне жестокому человеку, бросившему семью и бежавшему за длинным рублем и веселой жизнью на Север, противопоставлена женщина искренняя, прямая, обаятельная. Она могла бы быть счастлива с человеком, преданным труду, как естественной внутренней потребности. «Погонник» — одна из характерных для белорусской литературы повестей, эмоционально воздействующих на читателя.

Диалектика жизни во все времена была и остается диалектикой литературы. И это видно на примере белорусской повести. Она всегда была обращена лицом к человеку труда. Это ее извечный, глубоко традиционный герой. При всех издержках творчества, — а без них дело не обходится ни в одной из литератур, — на протяжении своего развития белорусская литература вела неустанное освоение бытия народа. Все более динамичной, гибкой, подвижной становится внутренняя структура повести и жанровая форма вообще, действующие в рамках единого метода советской литературы — метода социалистического реализма.

Иван ЧИГРИНОВ