ПАРЕНЬ С МОСКОВСКИХ ФИЛЕЙ

Поздней осенью 1943 года наша группа была переброшена в тыл врага вторично. С волнением осматривались мы, попав в расположение штаба дивизии имени Ковпака. Многое здесь изменилось. Сам лагерь партизан производил впечатление большого, хорошо налаженного хозяйства. Изменились и люди. К этому времени переломился весь ход войны, и это было сразу видно по людям: расправились плечи, посветлели лица, какая-то уверенность появилась в них — партизаны чувствовали себя здесь хозяевами. Они имели уже на своем счету десятки успешно проведенных крупных операций — уничтожение вражеских гарнизонов, железнодорожных станций, поездов, обозов. У партизан появилась техника, выросло мастерство. Тактика ведения боев уже опиралась на конкретный опыт.

С радостью отмечал я эти перемены, проходя по лагерю.

— Товарищ майор! — услышал я удивительно знакомый голос. — Какими судьбами?

Я обернулся.

— Дубиллер! Володя!

Подтянутый, стройный, в трофейном мундире, с новеньким орденом Красного Знамени и пистолетом «парабеллум» на поясе, Дубиллер, живой Володя Дубиллер стоял передо мной! Глаза его сияли, на открытом лице — знакомая мне улыбка. Мы не виделись почти два года. Впервые я встретился с ним в начале войны, когда мы проходили специальную подготовку для войны в тылу врага. Дубиллер обучал нас обращению со взрывчаткой и подрывному делу — без чего не уходит на Малую землю чекист-боец. Отважный, знающий до тонкостей свое дело, Володя Дубиллер в наших глазах был авторитетом — он дважды успел в конце 1941 года побывать за линией фронта и даже взорвал вражеский эшелон.

Часами он мог рассказывать о войне в тылу врага. Он знал все, что касалось минного дела. И не только инструкции и учебники он пересказывал нам. Десятки случаев из практики диверсантов-подрывников приводил в пример Володя, стараясь, чтобы мы как можно отчетливее представили обстановку войны — особой войны на земле, захваченной немцами.

Он как бы «проигрывал» с нами различные ситуации, и мы узнавали много такого, без чего нельзя было бороться в полную силу с врагом. Как сделать, например, самодельную мину из гранаты и тола, как укрыться при взрыве, как выплавить тол из снаряда и бомбы — все было важным на его занятиях по подрывному делу.

Годы прошли, но до сих пор, встречаясь, бывшие ученики Дубиллера вспоминают любимую его поговорку: «С миной будьте на «вы» и нежнее, чем с женщиной».

На статью в нашей стенгазете, рассказавшую о его работе в тылу врага, Дубиллер откликнулся заметкой с шутливым заголовком «Потому как я с Филей, буду фрицев бить сильней!». Отсюда и пошло: «Парень с Филей», «Володька с Филей», «Командир с Филей».

«Иногда одна хорошо подготовленная всего несколькими диверсантами диверсия результативней, чем бой целого соединения», — писал в этой заметке Дубиллер.

Он не преувеличивал. «Правда» в те годы сообщала в своей редакционной статье:

«Танковый или пехотный полк фашистов — серьезная сила на поле сражения. Но танковый или пехотный полк, следующий по железной дороге к линии фронта на платформах или в вагонах, может быть уничтожен группой партизан в несколько человек…

Славные партизаны и партизанки!

Бейте врага, уничтожайте его вооружение и технику в пути, на коммуникациях, на подходах к фронту, в глубоком вражеском тылу. Не давайте ему ни минуты покоя».

Сознание того, что в глубоком тылу у врага мы будем проводить эту линию партии, заставляло нас со всей ответственностью готовиться к будущим боям.

И вот я опять встретился со своим учителем. Воспоминаниям и рассказам, казалось, не будет конца.

— Постой, — сказал я, — в сорок первом у тебя этого ордена не было. — Я указал на новенький, сияющий орден Красного Знамени. — Рад за тебя. Давно его получил? За что?

— А за фашистов, — засмеялся Дубиллер. — Чем больше их бьешь, тем победа ближе.

Забегая вперед, скажу, что в конце сорок четвертого года Владимир Дубиллер был награжден вторым орденом боевого Красного Знамени, рядом с которым на груди у него блестели партизанские медали I и II степени. К этому времени на личном счету группы подрывников-партизан Ковпака, которую возглавлял Владимир Дубиллер, числилось четыре взорванных железнодорожных моста, более двадцати разрушенных шоссейных мостов, шесть взорванных железнодорожных станций, более двух тысяч обезвреженных вражеских мин и более тридцати сожженных немецких танков.

Длинные скрытые переходы по лесам и болотам с грузом взрывчатки за плечами, холод скованной стужей земли, на которой Дубиллеру приходилось лежать целыми сутками, изучая систему охраны пути или поджидая вражеские машины, опасность, тревога, смертельный риск — все пришлось испытать ему. И все-таки веселый, легкий и открытый характер Дубиллера не изменился. А уж изобретательности, находчивости, неистощимой фантазии ему и его товарищам не приходилось занимать.

Вот несколько историй о Володе Дубиллере — парне с московских Филей.

1. Битый козырь

По данным помогавшего нам польского патриота поручника «Камня», в селе Свента Рудня находился склад боеприпасов одной из фашистских дивизий. В штабе Вершигоры решено было этот склад уничтожить.

И вот, когда приказ уже был подписан, маршрут разработан и разослан подразделениям, разведка получила сообщение: в то самое время, когда наша колонна будет проходить около станции Вулька через железнодорожный переезд, туда подойдет воинский эшелон с гитлеровским танковым полком.

Немцы, навязав нам бой, могли бы помешать выполнению намеченной операции. Пройти без потерь через переезд у станции Вулька и прорваться к Свента Рудне мы смогли бы теперь только в том случае, если бы эшелон с танками задержался в пути хотя бы на пять-шесть часов.

К командиру соединения наших отрядов подполковнику Петру Вершигоре были вызваны минеры Дубиллер и Осипенко. Там уже был и поручник «Камень» — худощавый мужчина с густой шапкой черных как смоль волос, с прямым и тонким носом.

Вершигора объяснил задачу.

— Задержать танкистов для нас сейчас особенно важно, — подчеркнул он, — иначе они сорвут нам операцию. Эшелон надо задержать в поле на несколько часов. Любой ценой.

— На железной дороге есть наш человек, — сказал поручник «Камень». — В случае необходимости можно к нему обратиться.

Он описал приметы «своего человека».

— Все понятно? — спросил Вершигора.

— Так точно.

— Ну действуйте, ребята…

К полудню следующего дня задание было выполнено: дорогу заминировали в двух местах. Выйдя на опушку небольшой рощи, партизаны направились к домику путеобходчика Тадеуша Стемпковского — «своего человека» поручника «Камня». Сын Стемпковского Стась тоже работал на партизан. Он устроился телеграфистом на полустанке, расположенном в пяти километрах от дома.

Путеобходчика минеры узнали сразу: человек высокого роста, сутулый, с длинным узким лицом и густыми усами, свисавшими вниз «по-запорожски». Во рту у него дымила большая изогнутая трубка.

Увидев подходивших к дому вооруженных людей, Стемпковский, строгавший во дворе доски, отложил в сторону рубанок, смахнул стружки на землю и облокотился на верстак.

— День добрый! — приветствовал старика Дубиллер.

— Дзень добры! — ответил, не вынимая трубки изо рта, Стемпковский.

— Когда удерут из Польши колбасники? — сказал пароль Дубиллер по-польски.

Вынув трубку изо рта, прищурившись и немного помедлив, Стемпковский ответил:

— Скоро. Когда взойдет заря с востока, — это был отзыв.

— День добрый, пан Тадеуш! — улыбнулся Дубиллер. Партизаны сердечно пожали Стемпковскому руку.

— Привет вам, друже, от пана «Камня»! — сказал Осипенко.

— Пан «Камень» — храбрый воин, — неожиданно для партизан Стемпковский заговорил по-русски. — Я очень ожидал пана поручника. Передайте: Стась узнал, что гитлеровцы сегодня изменили маршрут. Их танковый полк пройдет не по старой ветке железной дороги, а по новой. Новой! Да, да! Немцы проложили ее у нас недавно, сделали путь короче.

— Ка-а-ак! — Дубиллер схватил старика за руку.

Не говоря уже о том, что срывалась операция по разгрому фашистского гарнизона в Рудне, теперь сами ковпаковцы, их большой обоз, артиллерия, штаб и раненые могли попасть под внезапный удар гитлеровских танкистов с той стороны, откуда в этот день нападения больших сил противника не ожидалось.

Предупредить командование минеры уже не успели бы — до штаба было не меньше двух десятков километров, лошадей нет, а взрывчатка, вся, до последнего грамма, заложена ими на старой ветке железной дороги!

Беспокойство минеров передалось путеобходчику. Старый солдат, участник первой империалистической войны, он понимал, что отрядам русских друзей-партизан грозит беда.

— Постой, постой, хлопцы! — заговорил он вдруг. — Был случай на фронте… в четырнадцатом году… Айн минут! — Он поспешно отправился в дом и тут же вышел с буханкой хлеба в руках. Передав партизанам хлеб, он рассказал об одном эпизоде прошлой войны.

Лица минеров посветлели.

Тут же закипела работа: круглую буханочку обернули промасленной бумагой из-под взрывчатки, воткнули сверху капсюль и вставили в него кусок провода, с полметра длиной. С виду получилась мина, несколько необычной конструкции. Для вящего сходства Дубиллер, подобрав у дома Стемпковского несколько железных костылей, понатыкал их в хлеб. Теперь эта штука была похожа на мину больше, чем самая что ни на есть настоящая!

…Они подползли к развилке железной дороги и на новой ветке, по которой должен был пройти эшелон с танками, поставили «мину» между рельсами, применив так называемый «нахальный» метод минирования — в открытую, не маскируя мину.

После этого подрывники взобрались на холм, затаились и стали смотреть, что будет дальше.

Показался дымок паровоза. Эшелон с танками шел средним ходом. Впереди, примерно в километре, на дрезине ехали двое дозорных.

Вот они заметили «мину». Дрезина резко затормозила, дала задний ход и помчалась обратно. Поезд остановился.

Подкатив к составу, солдаты с криками: «Руссише минэн!» — соскочили с дрезины. Танкисты высыпали из вагонов, забегали вдоль состава, крича: «Руссише минэн! Руссише минэн!»

Вскоре с чисто немецкой аккуратностью у полотна железной дороги был выставлен плакат:

«Ахтунг! Руссише минэн! Ахтунг!»

Специалистов по разминированию в эшелоне, видимо, не оказалось, и гитлеровцы выслали солдат на полустанок, откуда вышел состав с сообщением о происшествии и требованием выслать группу саперов.

Время шло…

Как потом стало известно от Стася Стемпковского, прибежав к коменданту полустанка обер-ефрейтору Миллеру, солдаты рассказали, что партизаны поставили на новой ветке железной дороги мину «новой конструкции, большой разрушительной силы».

Комендант выехал к месту происшествия. Вернувшись, он дал телеграмму начальству о случившемся. Стась, как раз в то время находившийся на дежурстве, впоследствии через отца передал «Камню» копию телеграммы, отправленной Миллером. Комендант докладывал, что им лично «с риском для жизни» установлено, что русские партизаны поставили на новой запасной ветке железной дороги мину особой конструкции, как он, Миллер, полагает, крупный фугас. «Мы успели предотвратить катастрофу, задержав эшелон в километре от мины», — сообщал он не без гордости. Заканчивалось донесение так:

«По указанию начальника эшелона майора фон Роге мы направляем сейчас танкистов в район дислокации советских партизан по старой ветке железной дороги. Козырь внезапности по-прежнему остается в наших руках».

Эшелон с танками пошел по старой, «подготовленной» партизанами ветке железной дороги и подорвался.

Может быть, в самом начале войны немцы бы так кардинально не изменили свой план — вызвали бы минеров, обман бы вскрылся, и эшелон проследовал бы дальше по новой ветке, но теперь немцы уже были так напуганы партизанами, что одно подтверждение — фальшивая мина — того, что здесь побывали партизаны, заставило их поскорее убраться из этих мест.

2. Заминка

Я подъезжал к селу Красиловка. Солнце опускалось за лесом, косые лучи его золотили верхушки сосен, резким закатным светом высвечивали избы, дорогу, взбирающуюся на холм, амбары и ветряную мельницу.

В штабе был собран весь комсостав партизанских отрядов, что-то решали.

Я поздоровался с командирами и тихонечко сел, стараясь не мешать разговору.

Скоро я разобрался, о чем идет речь. В польском селе Красная Вуля стоял мощный фашистский гарнизон и располагался склад бензопродуктов. Для успешного проведения операции по его уничтожению необходимо было вывести из строя мост у местечка Жилино, через который над шоссе проходила железная дорога на Красную Вулю. Наша разведка фиксировала в эти дни усиленное движение гитлеровских эшелонов, идущих в сторону линии фронта.

— Необходимо немедленно после взрыва моста сообщить штабу о результатах — это очень важно для успеха нашей основной операции под Красной Вулей, — говорил Вершигора. — Дадим группе походную рацию. Время связи ориентировочно предлагаю наметить на три часа ночи. Начало операции по взрыву моста — в полночь. Возражения есть?

Возражений не было. Наметили состав группы подрывников: во главе автоматчиков — комвзвода Бокарев, минеры — Дубиллер и Лебедев — лучшие подрывники роты инженер-капитана Кальницкого.

Вершигора распорядился было послать за Кальницким, но, так как мне обязательно нужен был комроты по делам, связанным с моей сегодняшней поездкой, я предложил:

— Петр Петрович! Давайте я сам схожу к Кальницкому. Передам ваш приказ. Все равно капитан мне сейчас нужен.

Через минуту я шагал по улице села и вскоре подошел к избе, где квартировали в эти дни подрывники Сергея Кальницкого.

В комнату к нему набилось много народу. Партизаны стояли и сидели у стен, у печки, по углам. Капитан сидел на почетном месте в углу, за столом. Лицо его было веселым.

Середина комнаты была свободна. В центре внимания был Владимир Дубиллер. Изображая гитлеровца, он натянул на уши старую, обтрепанную пилотку и повязал горло большой шерстяной шалью. Вывернув наизнанку бушлат, подвязавшись полотенцем, он шел вприсядку, высоко подкидывая согнутые в коленях ноги.

«Немец» держал в руках «балалайку» — большую сковородку с ручкой. Делая вид, что ударяет по балалайке растопыренными пальцами правой руки, он пел. Несколько партизан подпевали хором. Скорчив испуганную мину, Дубиллер-«немец» затягивал:

Шпилен, матка, н’балалайка:

Нету масла, нету яйка,

Нету курка, нету гусь,

Партизана я боюсь.

Х о р:

Что мне куры, гуси, утки!

Нет покоя ни минутки.

«Н е м е ц»:

Нас на руссиш фронте бьют,

Скоро будет нам капут.

Нету шнапса, нету пиво…

От Ковпак я бегаль живо.

Х о р:

Фрицы драпают, помяты,

Фрицам скоро будет блин:

Их советские солдаты

Гонят, гонят на Берлин,

А партизан дает добавку…

«Н е м е ц»:

Матка, прячь меня под лавку!

Х о р:

Не укрыться фрицам тут —

Скоро будет вам капут!

В с е:

Шпилен, матка, н’балалайка:

Нету масла, нету яйка,

Нету курка, нету гусь,

Ковпаковца я боюсь!

В избе стоял хохот. Накурено было, хоть топор вешай. Увидев меня в дверях, Кальницкий встал из-за стола и пошел навстречу. Мы вышли с ним на крыльцо.

— Веселятся ребята! — улыбнулся инженер-капитан. — Дубиллера затея. Скучать не дает.

— Обождите, Сергей. — Я прислушался. — Никак новую песню Володя запел.

Кальницкий приоткрыл дверь в избу.

— А-а! Это он, товарищ майор, уже про партизан Белоруссии поет. Хотите послушать? — Он открыл дверь шире:

Сильны фрицы и не трусы,

Гитлер их в Москву ведэ,

Но громят их белорусы,

Шо аж тильки гай гудэ.

— Молодец! — сказал Кальницкий о Дубиллере. — Любое дело делает хорошо. Мост взорвать или песню спеть… Мастер!

— Сергей, вас Вершигора вызывает, — вспомнил я о поручении. — Дело серьезное есть. Как раз о Дубиллере речь идет.

И я рассказал ему о предстоявшей операции.

— Да-а, — протянул Кальницкий, — мост непростой…

Обсуждая детали предстоящего боя, мы направились к штабу дивизии.

…Группе подрывников под командой Степана Бокарева удалось незаметно пройти шестьдесят с лишним километров. Когда до Жилинского моста оставалось с полчаса ходьбы, Бокарев выслал вперед разведку.

— Все тихо, — доложили разведчики, — можно приступать к операции.

Время подходило к полуночи. Прячась в кустарнике, партизаны подобрались почти что вплотную к доту, стоявшему у северной части моста. Однако снять часовых они не смогли: охрана услышала шум.

— Русс партизан! — над дотом взвилась ракета.

С другой стороны моста, у окопов, заметалась охрана.

— Ур-а-а! — Бокарев поднял людей в атаку.

Ракеты. Взрывы гранат. Частый, неровный стук автоматных очередей. В блеске огня, выхваченные из мрака, возникают фигуры бегущих людей.

У Бокарева двое убитых и раненый. Пулей разбита рация. Дот взорван гранатами, но гитлеровцы огрызаются пулеметным и автоматным огнем. От зажигательных пуль загораются крыши строений ближайшего хутора, и вот уже полыхает пожар, багровым пламенем освещая светлую ленту шоссе, голый кустарник, сумрачную громаду моста и заснеженные откосы высокой, крутой насыпи.

Спустившись по обледенелым стропилам фермы на каменную опору, Дубиллер и Лебедев с трудом пристроились на узком, покрытом ледяной коркой покатом выступе мостового быка.

Ноги поминутно соскальзывали, и, чтобы не свалиться с двадцатиметровой высоты, партизанам пришлось уцепиться за ферму, прижаться к ней всем телом.

Стоял жестокий мороз, и холод металла проникал сквозь одежду, забирал остатки тепла. Вокруг с треском лопались разрывные пули, темноту прошивал цветной пунктир трассирующих.

Тяжело дыша, оттирая жестким снегом подбородок и щеки, отогревая дыханием одеревеневшие на морозе пальцы рук, Дубиллер и Лебедев закрепили под фермой моста взрывчатку. Оставалось вставить капсюль-детонатор со шнуром. Но зажечь бикфордов шнур Дубиллеру, прилепившемуся к самому краю крохотной цементной площадки, оказалось делом непосильным. Удобнее это было сделать Лебедеву.

Сняв с себя шапку, запихав в нее капсюль со шнуром, Дубиллер сквозь решетки железных конструкций протянул шапку Николаю, Взглянув в этот момент на товарища, Лебедев хрипло рассмеялся: потная, горячая Володина голова мгновенно покрылась инеем, волосы торчали, как у ежа иголки.

Шнур медленно тлел. Надо было спешить в укрытие — до взрыва осталось семь минут.

— Пора, Николка! Пора! — крикнул Дубиллер и стал взбираться на мост. Сзади, обивая в темноте колени о железную ферму, продвигался Лебедев.

Дубиллер влез на перила моста. Здесь стоял столб, на котором когда-то висели пожарные ведра, а теперь торчал лишь крюк. Держась рукой за столб, минер спрыгнул на деревянный настил.

— Бегом! Быстрее!! Отсюда до края насыпи не больше тридцати метров…

Дубиллер уже вовсю бежал к насыпи, когда вдруг услышал отчаянный крик Лебедева:

— Володя, Володя!..

Дубиллер обернулся, и оцепенел…

Отражение света от загоревшейся фашистской казармы дрожало, переливаясь тусклыми, мертвыми бликами на кружеве обледеневших железных конструкций. Чернели трупы гитлеровцев на присыпанных снегом шпалах. Дрожащие тени перил мрачными полосами ложились на рельсы, а на пожарном столбе… висел Лебедев!

Взобравшись на мост, Николай, по примеру Дубиллера, встал на обледеневшие перила, взялся за столб, приготовился прыгать, но неожиданно соскользнула нога, и, зацепившись ремнями портупеи за крюк для пожарных ведер, Лебедев повис на столбе, не доставая ногами досок настила.

Мороз усиливался. Руки у минеров окоченели от холода еще тогда, когда они закладывали взрывчатку под ферму моста, — работать пришлось без перчаток, — и теперь, попав в беду, Лебедев не мог расстегнуть задубевший на морозе ремень. А невдалеке от Николая Дубиллер увидел двух вооруженных гитлеровцев из охраны моста!

Один из них поспешно перелезал через перила, видимо, чтобы спуститься по ферме вниз, к опоре моста. Он хотел обезвредить нашу взрывчатку — выдернуть капсюль-детонатор с тлеющим шнуром! До взрыва три-четыре минуты! Успеет выдернуть запал или не успеет?

Дубиллер бросился обратно к столбу. Он видел, как оставшийся на мосту немец, повернувшись лицом к висевшему на крюке Лебедеву, выхватил из-за голенища сапога обойму с патронами. Немец лихорадочно втыкал обойму в гнездо автомата, но она никак не хотела вставать на место.

Подскочил Дубиллер, замахнулся финкой. Фашист рухнул на настил.

Тут же снизу показался второй фашист. Его огромные, исцарапанные красные руки уцепились за перила. В одной был зажат капсюль с бикфордовым шнуром.

Рванув из-за плеча автомат, Дубиллер бросился к нему. Увидев партизана, гитлеровец было схватился одной рукой за пистолет, но Дубиллер точно обухом хватил автоматом по вцепившейся в перила руке, и фашист с воплем рухнул вниз.

Только теперь Дубиллер бросился к Николаю и перерезал ножом злополучные ремни. Лебедев как подкошенный свалился на доски.

И тогда, вторично в эту морозную ночь, Дубиллер спустился на каменную опору моста, заложил в тол новый запал и поджег шнур…

Прошла неделя. Мы стояли в селе Радужье. Под вечер зашел я на квартиру к нашим подрывникам. Минеры пели песню. Откуда она, эта песня, пришла в наши партизанские отряды, трудно сказать. Может быть, кто-либо из сброшенных в тыл врага советских парашютистов привез ее с Большой земли, а возможно, кто-нибудь из партизан нашел ее слова в книге, которую в числе других доставили партизанам на самолетах, но как бы там ни было, слова песни партизанам понравились. Подобрали быстро мотив, кое-что переделали, и песня прижилась в партизанских ротах. Пелась она теперь так:

Не видать моста пролетов,

Тонут фермы в облаках —

Шесть немецких пулеметов

На шести его быках.

Даже ласточек залетных

Не увидишь на мосту:

Шесть расчетов пулеметных

Днем и ночью на посту.

И от страха злее черта,

Не надеясь на солдат,

От расчета до расчета

Ходит обер-лейтенант.

А на небе гаснут звезды,

Над болотами туман;

По траве высокой к мосту

Подползает партизан!

И припев подрывники сочинили к этой песне:

Крепки нервы, острый взор

Не подводят нас.

Ошибается минер

В жизни только раз.

Песню минеры пели с увлечением. Потом партизаны вернулись к разговору, который, видимо, прервала песня. Речь шла об операции на мосту под местечком Жилино.

Кто-то из ребят спросил:

— Что же вы молчали до сих пор? Не рассказывали ни о чем?

— Так ничего такого особенного не случилось, — ответил Лебедев.

Усмехнувшись, добавил Дубиллер:

— Заминка у нас там вышла…

Внезапно Лебедев рассмеялся:

— Вот с Коньком-Горбунком история получилась интересная. Расскажи им, Володя.

Дубиллер начал рассказ. Я слушал его с удовольствием.

3. Конек-Горбунок

Командир взвода Никита Прошин со своими людьми уже третий день находился на перекрестке дорог, у самой опушки леса. Километрах в двадцати расположились главные силы ковпаковцев.

Проверив с утра посты, Прошин направился к присыпанному снегом кустарнику, где партизанами была сделана коновязь: в землю были врыты две сосновые рогатины, на которых сверху лежал срубленный ствол дерева. У коновязи переминался с ноги на ногу высокий буланый конь с красивой небольшой головой, раздувающимися тонкими ноздрями, пугливым взглядом глаз и шелковистыми ушами.

Буланый стоял у сосны и косил глазом на подходившего Прошина. Никита достал из кармана ломоть хлеба и протянул коню. Пошлепав губами, буланый схватил хлеб, пожевал и снова потянулся к руке партизана. Прошин еще раз полез в карман за хлебом — отказать своему любимцу Никита не мог. Этот конь достался ему как трофей в одном из последних боев.

Страстный любитель лошадей, Прошин сразу оценил достоинства буланого — ровный и быстрый бег, умение легко брать препятствия. Партизаны, шутя, говорили, что комвзвода «дрожал» над своим трофеем, никому не разрешал на нем ездить, делился с ним последним куском хлеба. И назвал его комвзвода по масти — Буланый.

— Товарищ комвзвода! — подбежал командир отделения Коваль. — Показались какие-то люди…

— Дай-ка, Коваль, бинокль!

Партизаны встали за дерево.

Скрываясь в кустах, вдоль одной из дорог направлялась к опушке леса группа людей.

— Да ведь это штабные минеры с разведчиками. Ей-богу! Дубиллер Володька! — воскликнул Прошин, выбегая навстречу товарищам. — Дубиллер! Володя! Володя! Сюда! — кричал он, размахивая шапкой.

Дубиллер издали помахал рукой.

Через несколько минут подрывники и разведчики подходили к заставе. Дубиллер шел впереди. За плечом у него висел автомат, на боку — граната и два диска патронов, на длинном шнурке от трофейного «парабеллума» болтался гитлеровский орден — Железный крест. Следом шли бойцы, усталые, изнуренные, но, как и он, улыбающиеся.

«Не иначе как мост взорвали», — решил Прошин.

— Ну что же, орлы, заходите в землянку, накормлю я вас, — пригласил он прибывших.

— Конь-то, конь какой! — с удовольствием сказал Дубиллер, увидя Буланого. — Давно он у тебя, Никита?

— На прошлой неделе у фрица отбил под Горбовом. Конь замечательный! А бег какой у него! Любую машину обгонит.

— Ну и конь, всем коням конь! — обступили Буланого разведчики.

— Ну ладно, ладно, хлопцы! — ревниво сказал Прошин. — Пошли завтракать. Ишь, вы все высохли, точно неделю не ели.

— А нам, Никита, не привыкать, — весело ответил Дубиллер. — На войне всякое бывает.

— А что это у тебя, Владимир Викторович, за орден фашистский болтается?

— Железный крест!

— Вижу, что крест, а не ложка. Только вот зачем ты, партизан, всякую дрянь таскаешь? Ну зачем тебе орден этот фашистский?

— А им удобно с обуви грязь очищать. Края у него острые!

Все захохотали.

— Вот черт! — воскликнул Коваль. — С ним не соскучишься!

— Пошли, ребята, завтракать! — повторил Прошин. — Небось замерзли.

— Завтрак завтраком, а у меня к тебе дело есть, — сказал Дубиллер. — Слушай: до штаба мы доберемся только часа через три. Видишь, ребята устали как, а мне приказано донесение в штаб передать как можно скорее — от этого зависит успех операции в Красной Вуле. Дай, Никита, Буланого в штаб пакет отвезти. Там уже, наверное, волнуются — рацию-то у нас пулей разбило!

Всего мог ожидать Прошин от командира группы штабных подрывников, только не этой просьбы.

«Загонят Буланого, — мелькнуло у него в голове, — либо совсем уведут!»

— Да ты что, смеешься? — сказал он сердито.

— Чего ж тут смеяться? Бег у коня хороший, сам говоришь — любую машину обгонит. Вот и дай его нам донесение отвезти!

— Не дам! — замотал головой начальник заставы. — Не дам, и все тут! Часа через полтора сам на нем в штаб поеду, тогда и отвезу донесение!

Как потом рассказывал Прошин, почему он заупрямился, он и сам себе объяснить не мог. Ну дал бы коня съездить по делу, чего тут. Трофейного коня он мог бы вернуть всегда, а нет — командиру соединения пожаловался бы, и вернули. Но «не дам» вылетело как-то само собой, и он уже не мог свернуть с этой дорожки. «Не дам, и только», — твердил он.

— Значит, не дашь?.. — сказал Дубиллер.

— Сказано, нет, и не приставай!

Дубиллер прищурился:

— Хорошо. Так и быть. Значит, будем тут у вас до вечера загорать.

Дубиллер собрал своих ребят, войдя в землянку, спокойно уселся за стол. Позавтракали, дневальный убрал со стола посуду.

— Ну что? Песни будем петь, орлы? Или сказки рассказывать? Оно так и время незаметно пройдет. Слышали сказку про Конька-Горбунка? А то, может, рассказать, чтобы не скучно было?

В отрядах Ковпака знали: уж если Дубиллер что-либо «отмочит», можно будет от души посмеяться. Поэтому предложение старшего минера было встречено полным одобрением.

— Просим! Давай, Володя!

— Да не простая эта сказка, ребята, а с моралью! — сказал Дубиллер. Помолчав, он обернулся к командиру взвода.

— Так как, Прошин, не дашь Буланого?

— Нет, Володя, нет, дорогой, — улыбался начальник заставы.

— Ну хорошо… Было это, значит, ребята, в Брянских лесах… Говоришь, не дашь Буланого?

— Да нет же, Володенька!.. — ласково усмехнулся Прошин.

— Не дашь? Гм… стояла, значит, наша разведка в селе Смелиже. Я тогда еще разведчиком был. Да-а-а… и был недалеко партизанский аэродром, и каждую ночь самолеты с Большой земли к нам прилетали…

— Самолеты? Так при чем тут Конек-Горбунок? — не утерпел Прошин.

— Ты, брат, не торопись. Всему свое время. Тем более что сказка с моралью. — Дубиллер закурил сигарету. — Да… Сидим, значит, мы под Смелижем, готовимся к разведке километров на двести, а лошадь была у нас одна на всю группу — костлявая, старая, слабая, на один глаз слепая и ры-ыжая…

— Ну и рысак! — засмеялся Прошин. — А как под седлом ходила? Не пробовал?

Партизаны расхохотались.

— Не пробовал, — невозмутимо продолжал сосать сигарету Дубиллер. — А вот только невзлюбил коняку этого один из моих бойцов, Петька Самсонов. И решил он от Рыжика — так мы звали коня — отделаться. Дело было, ребята, конечно, не в том, чтобы бросить коня и оставить всю группу без транспорта. Нет! Самсонов решил где-нибудь обменять Рыжика на лошадь получше, как-никак, а без лошади нам нельзя. Сунулся было Петька в один партизанский отряд, да где уж там! На смех подняли! В другом отряде — там то же самое.

И решил тут Самсонов пойти на крайнее дело — украсть коня… То есть… м-м… не украсть. А, так сказать, заменить Рыжика. И что бы вы думали сделал Самсонов?

Выехал он под вечер на аэродром. Там партизаны уже третью ночь самолет поджидали. Нелетная все была погода. Как только наступит вечер, съезжались туда из разных отрядов десятки подвод. Ездовые — сразу же в землянку греться: кто его знает, сколько придется на морозе самолет ожидать, а подводы, прибывшие за грузом, рядами так и стояли, как на ярмарке, — разные кони, разные сани. Среди этих-то коней и решил Самсонов подобрать себе одного по вкусу. Отговаривал я его — слышать не хочет! «Нам, — говорит, — дальний путь предстоит. Разведка важная, лошадь нужна хорошая, и нечего тут агитировать».

Приехал Петька на аэродром, поставил Рыжика с краю и пошел выбирать себе новую лошадь. Но по дороге, пока доехал до аэродрома, замерз — мороз был крещенский. «Дай-ка, — подумал Петька, — зайду в землянку погреться, а потом коня выберу — и сразу в лес». Так и сделал. Обогрелся и пошел «на операцию».

Выбрав коня, сразу же умчался в Смелиж. И вот ночью чувствую, в избе воздухом вдруг холодным потянуло, кто-то дверь будто открыл. Чиркнул я спичкой — Петька Самсонов.

Дубиллер сделал большие глаза и с таинственным видом приложил палец к губам. Слушатели, затаив дыхание, не спускали с него глаз.

— Подсел ко мне Самсонов, — продолжал шепотом Дубиллер, — запыхался, тяжело так, знаете, дышит и говорит:

«Володька, удалась операция! Такого коня привел, что в два дня на нем до Берлина доскачешь! На ловца и зверь бежит… Обогрелся я в аэродромной землянке, выхожу и вижу — стоят трое саней, а в крайних запряжен конь — не конь, картина! Высокий, стройные ноги, глаза — как звезды горят, уши — как свечи стоят, из ноздрей — пар столбом валит, — ну прямо конь-богатырь! Оставил я там нашу калеку костлявую, сам на «Конька-Горбунка» — и домой!

— Никто не заметил? — тревожно спросил я.

— Никто. Доехал спокойно… А ход у него, у Конька-Горбунка! За полчаса с аэродрома добрался.

— Не может быть!

— Точно! Сейчас припрятал его. Под сломанным дубом поставил. Закрыл кругом ветками, соломой всего забросал. Утром увидишь. Ох, и конь же, Володя! — Самсонов никак не мог успокоиться.

— Короче, ребята, — сказал Дубиллер, — всю ночь мне снился конь-огонь: глаза, как звезды, горят, уши, как свечи, стоят, из ноздрей пар столбом валит? А на нем Петька Самсонов за фрицем гонится…

Чуть рассвело, повел меня Петька коня показывать. Раскидал он ветки, сбросил солому, глянули мы: подмигивая правым глазом, будто насмехаясь, под дубом стоял… кто бы вы думали?.. Наш собственный Рыжик!

Второпях, зимней ночью, впотьмах да в спешке, Петька Самсонов ошибся: украл нашего же Рыжика!

Слова рассказчика потонули в общем хохоте.

— Ну а мораль, мораль-то какая? — допытывался Прошин.

— Мораль? — когда чуть стихло, сказал Дубиллер с улыбкой. — Мораль такая: не зевай! Пока ты, Прошин, сказку слушал, мой лучший минер Лебедев Колька на твоем Буланом в штаб ускакал…

— Что?!

Прошин как бы слинял лицом, кинулся к двери. Вдогонку ему неслись взрывы смеха.

— Ну и Володя! Ай да молодец! — покатывались от смеха разведчики. — Ну и сказку же ты хорошую придумал!

Дубиллер смеялся вместе с ними. А вечером, в разгар боя, на подступах к селу Красная Вуля он и его товарищи минировали дорогу под самым носом у подошедших фашистских танков. И вновь впереди, на самых ответственных участках боя, был парень с московских Филей, коммунист Владимир Дубиллер.

Загрузка...