Русская Америка. Белый царь

Глава 14

Зимний дворец встречал меня во второй раз с той же давящей роскошью. Те же лакеи в ливреях, те же бесшумные шаги по паркету, те же портреты императоров в золочёных рамах, провожающие меня цепкими глазами. Но теперь я шёл иначе. Не просителем, не выскочкой из дикой страны, а человеком, который держал в руках не только судьбу своей колонии, но и нечто большее.

В приёмной было пусто. Только адъютант за столом да маятник часов, отсчитывающий секунды с монотонностью приговора. Аракчеев ждал у окна, заложив руки за спину. При моём появлении он даже не обернулся, только бросил через плечо:

— Государь вас ждёт. Идите. И помните, Рыбин: лишнего не болтайте. Его Величество и так под грузом.

Я кивнул, хотя он не видел. Адъютант распахнул дверь.

Кабинет императора тонул в полумраке. Шторы были задёрнуты, горели лишь свечи на столе да редкие канделябры. Александр Павлович сидел в кресле, устало откинув голову на высокую спинку. Перед ним лежали бумаги — мои карты, мои отчёты, мои образцы. И поверх всего — тот самый конверт с именами, который я передал через Аракчеева.

— Садитесь, Рыбин, — голос императора звучал глухо, с хрипотцой. — Чай будете?

— Благодарю, не откажусь.

Александр сделал знак адъютанту. Тот бесшумно исчез и через минуту вернулся с подносом. Две чашки, фарфор, серебряные ложки. Император отхлебнул, поморщился, отставил чашку.

— Ваш список, — он тронул пальцем конверт. — Я приказал установить наблюдение. Пока молчат, но люди Аракчеева уже нашли кое-что. У Пестеля изъяли бумаги. Крамольные. Ваш донос… — он сделал паузу, — подтверждается.

Я молчал, давая ему выговориться.

— Откуда вы знали? — Александр поднял на меня глаза. В них не было гнева, только тяжёлая, выматывающая усталость. — Не говорите, что не можете сказать. Говорите правду.

— Я не могу сказать, Ваше Величество, — ответил я твёрдо. — Но я могу предложить кое-что другое. Не просто информацию, а решение.

Император усмехнулся уголком рта:

— Решение? Спасти империю от заговора? Вы, Рыбин, много на себя берёте.

— Я беру ровно столько, сколько могу унести. — Я достал из внутреннего кармана сложенные вчетверо листы. — Здесь, Ваше Величество, не донос. Здесь проект. Бизнес-план и военно-политическая доктрина для русских владений на Тихом океане.

Я развернул бумаги поверх его стола, сдвинув в сторону конверт с именами. Александр склонился, вглядываясь в цифры, схемы, пометки на полях.

— «Тихоокеанская компания», — прочёл он вслух. — Паритет государства и частного капитала. Распределение прибыли… Процент отчислений в казну… Военный протекторат… — Он поднял взгляд. — Вы это серьёзно?

— Вполне, Ваше Величество. Русская Гавань — не просто промысловый пост. Это плацдарм. Но плацдарм, который требует системного подхода. Сейчас мы выживаем за счёт инициативы и случая. Но если империя хочет закрепиться на Тихом океане всерьёз, нужна структура. — Я водил пальцем по бумагам, объясняя. — Государство даёт статус, военную защиту, дипломатическое прикрытие. Частный капитал — деньги, технологии, людей. Компания получает монополию на пушнину, золото, лес и железо в регионе. Казне — твёрдый процент с каждой операции. Акционерам — прибыль. Колонии — развитие.

— А вам что? — перебил император. — Вы остаётесь наёмным управляющим?

— Я остаюсь Правителем поселений, Ваше Величество. С правом заключать договоры от имени короны, назначать чиновников и командовать гарнизоном. Моя доля — десять процентов акций компании и право первого голоса в совете директоров.

Александр откинулся на спинку кресла, долго смотрел на меня. В глазах его что-то менялось — усталость уступала место расчёту.

— А если я откажу? Если скажу: слишком много чести для частного лица?

— Тогда, Ваше Величество, я вернусь в Калифорнию и буду делать то же самое, но без империи. И через пять лет англичане или американцы выкинут меня оттуда, потому что одной инициативы мало, когда у противника флот и армия. А через десять лет они будут стоять у границ Аляски. И спрашивать разрешения на вход в Тихий океан будет уже не у нас.

Тишина повисла такая густая, что слышно было, как потрескивают свечи. Александр барабанил пальцами по столу, и каждый удар отдавался в висках.

— Дерзко, — сказал он наконец. — Но здраво. Я подумаю.

— Ваше Величество, время не ждёт. Каждый месяц промедления стоит мне людей и ресурсов. Англичане уже оправились от потери трёх кораблей. Их агенты рыщут по побережью. Мексиканцы колеблются. Американцы… — я выдержал паузу, — американцы уже примеряются к Калифорнии. У них есть доктрина Монро. Они считают весь континент своей вотчиной.

Император усмехнулся — на этот раз жёстко, по-военному.

— Доктрина Монро? Пусть попробуют сунуться. У нас тоже есть доктрина. Русская.

Он встал, подошёл к окну, отдёрнул штору. За стеклом — серая Нева, моросящий дождь, шпиль Петропавловки вдали.

— Хорошо, Рыбин. Я подпишу указ. Но с одним условием.

— С каким, Ваше Величество?

— Вы становитесь моим человеком. Не Аракчеева, не РАК, не заводчиков. Моим. Если понадобится — выступите против них. Если понадобится — пожертвуете выгодой ради интересов империи. Согласны?

Я встретил его взгляд. В глазах императора не было угрозы. В них была усталость и какая-то обречённая решимость человека, который привык нести непосильный груз.

— Согласен, Ваше Величество.

Александр кивнул и вернулся к столу. Взял перо, макнул в чернильницу, размашисто написал внизу моего проекта: «Быть по сему. Александр».

— Завтра получите бумаги у Аракчеева. Чин надворного советника, статус Правителя Российско-Американских поселений в Калифорнии. Военный протекторат — рота Рогова остаётся, плюс ещё две роты с ближайшим рейсом. Корабли — «Стойкий» и ещё два фрегата из Кронштадта пойдут с вами. Специалистов дадут из Горного департамента и Академии наук. Деньги — из казны, но с возвратом через Компанию.

Я слушал и запоминал. Цифры, сроки, имена. Всё, что он говорил, ложилось в голову чёткими блоками.

— И ещё, Рыбин, — император поднял на меня глаза. — Список декабристов… Если подтвердится, если заговор реален… Я этого не забуду. Вы спасли не только империю. Вы спасли меня. Лично.

Я поклонился.

— Служу Отечеству, Ваше Величество.

— Ступайте.

Я вышел из кабинета, и в приёмной Аракчеев встретил меня взглядом, в котором читалось нечто новое. Не презрение, не настороженность, а что-то вроде уважения.

— Поздравляю, господин Правитель, — сухо сказал он. — Завтра в десять утра жду в канцелярии. Будем оформлять.

Он протянул руку. Я пожал. Ладонь у него была сухая, жёсткая, как наждак.

Следующие три дня прошли в бешеном ритме. Канцелярия Аракчеева, Горный департамент, Адмиралтейство, Министерство иностранных дел. Бумаги, подписи, печати, списки, инструкции. Я подписывал, согласовывал, спорил, убеждал. Люди в мундирах и штатском смотрели на меня по-разному: кто с любопытством, кто с завистью, кто с плохо скрытой враждебностью.

Но указ императора работал как отмычка. Двери открывались. Возражения стихали. Ресурсы выделялись, как по часам. Я лишь каждый раз удивлялся тому, насколько сильно слово правителя меняло действие на местах, учитывая извечную бюрократизацию нашей страны.

В Горном департаменте меня уже ждали. Подполковник Воронцов, с которым мы встречались раньше, провёл в кабинет директора. Там сидели трое: седой старик с лицом, похожим на печёное яблоко, и двое молодых — оба в мундирах, с горящими глазами.

— Господин Рыбин, — представил Воронцов. — Директор департамента, тайный советник Канкрин.

Старик кивнул, не вставая. Взгляд цепкий, оценивающий.

— Наслышан. Император приказал выделить вам лучших. Вот, — он указал на молодых, — штабс-капитан Семёнов, геолог. Работал на Алтае, знает рудное дело. Поручик Белов, горный инженер. Строил домны на Урале. Поедут с вами.

Я пожал руки обоим. Семёнов — худой, с въедливым взглядом и вечно нахмуренными бровями. Белов — коренастый, с мозолистыми ладонями и спокойной уверенностью мастера.

— Снаряжение получите на месте, — сказал я. — Ещё нужны агрономы, рудознатцы, лекари. Есть такие?

Канкрин хмыкнул:

— Агрономов дадим из Вольного экономического общества. Рудознатцев — из наших, обкатанных. Лекарей — из Медико-хирургической академии. Всего — двадцать три человека. Список у Воронцова. Следующим рейсом пойдут колонисты, семьи крестьян и рабочий люд. Список пока утверждается, и плавание тоже не из лёгких, но вы и без меня должны это прекрасно понимать. В общем-то, наша работа здесь только начинается.

Я кивнул. Двадцать три специалиста. Плюс две роты солдат, плюс матросы, плюс припасы. Это уже не колония — это маленькая армия.

— Когда выезжаем? — спросил Семёнов.

— Через пять дней. Фрегат «Стойкий» и ещё два судна ждут в Кронштадте. Грузите оборудование, инструменты, книги. Всё, что нужно для работы и жизни. Там, в Калифорнии, этого не достать.

— Понял, — Семёнов коротко кивнул. — Будем готовы.

Из Горного департамента я поехал на Английскую набережную. Особняк Демидовых встретил меня той же роскошью, но теперь меня ждали не в парадном зале, а в кабинете на втором этаже. За столом сидел сам старик Демидов, рядом с ним — Любимов и Агафуров. И ещё один, незнакомый — сухой, с лицом, похожим на хорька, в дорогом сюртуке.

— Господин Рыбин, — Демидов указал на стул. — Садитесь. Слышали, император вас обласкал. Поздравляю.

— Благодарю.

— Но дело есть дело, — вмешался Любимов. — Мы согласны на ваши условия. Пятнадцать процентов, завод в колонии, мастера. Но теперь, когда у вас статус и казна в доле, разговор иной.

Я насторожился:

— Какой именно?

— Мы хотим не просто долю, — подал голос незнакомец. — Мы хотим место в совете компании. Право вето на решения, касающиеся сбыта металла. И эксклюзив на поставки оборудования для горных работ.

Я посмотрел на Демидова. Тот молчал, но в глазах читалось: «Это наши условия, принимай или уходи».

— У компании будет совет, — ответил я медленно. — В него войдут представители казны, заводчиков и мои люди. Право вето — слишком много. Это парализует управление. Предлагаю другое: вы получаете блокирующий пакет по вопросам металлургии и горного дела. То есть без вашего согласия не принимается ни одно решение, касающееся этой сферы. Но в остальном — большинство голосов.

Незнакомец переглянулся с Демидовым. Тот чуть заметно кивнул.

— Идёт, — сказал незнакомец. — Но с условием: наш человек в колонии будет постоянно. Не как гость, а как член администрации. С правом доступа ко всем документам.

— Согласен, — кивнул я. — Но только по горной части. Оборона, внешняя политика, внутренние дела — не его ума дело.

— Договорились.

Мы пожали руки. Демидов достал из ящика стола графин с коньяком, разлил по рюмкам.

— За удачу, господа. И за золото.

Мы выпили. Коньяк обжёг горло, разлился теплом в груди.

— Кстати, о золоте, — сказал я, ставя рюмку. — Есть новости из колонии. Пожар на лесопилке, исчезновение человека. Кто-то мутит воду.

Любимов нахмурился:

— Англичане?

— Возможно. Или свои. Я ищу крота, но на расстоянии тысяч вёрст делать это несколько проблематично.

— Если нужна помощь в столице — обращайтесь, — неожиданно предложил Агафуров. — У нас люди везде. И в городовых, и в жандармах, и в МИДе. Найдём, если кто из здешних против вас работает.

— Спасибо. Пока держу удар сам. Но имейте в виду: если что-то узнаете — сообщайте немедленно.

— Будет сделано, — кивнул Агафуров.

На четвёртый день, когда все бумаги были подписаны, а грузы уже грузили в Кронштадте, я занялся последним, но не менее важным делом. Мне нужен был человек в Петербурге. Тот, кто будет вести дела здесь, пока я воюю там. Юрист, дипломат, делец — в одном лице.

Отец рекомендовал надворного советника в отставке, Петра Ивановича Шишкова. Пятидесяти лет, служил в Коллегии иностранных дел, потом в Сенате, вышел в отставку по болезни. Жил скромно, в двухэтажном доме на Васильевском, с женой и двумя дочерьми. Принимал гостей редко, но для меня сделал исключение.

Шишков оказался сухопарым стариком с умными, чуть навыкате глазами и руками, перепачканными чернилами. В его кабинете пахло табаком и старыми книгами. На стенах — карты, на столе — кипы бумаг.

— Слышал о вас, господин Рыбин, — сказал он, усаживая меня в кресло. — Весь Петербург только и говорит, что о калифорнийском чуде. Вы сильно взбудоражили столичную общественность. Слухов о вас становится всё больше. Чем обязан?

Я изложил суть: нужен представитель в столице. Юрист, который будет оформлять сделки, дипломат, который будет общаться с министерствами, делец, который будет искать инвесторов. Полномочия — широкие, но в рамках инструкций. Оплата — по результатам плюс твёрдый оклад.

Шишков слушал, не перебивая, только пальцами по столу барабанил. Когда я закончил, он долго молчал, потом усмехнулся:

— А вы, батенька, либо гений, либо авантюрист. Но мне всё равно. Скучно здесь, понимаете? Скучно. А у вас — дело. Я согласен.

— Без рекомендаций?

— Рекомендации у меня есть. Ваш батюшка — старый знакомый. И бумаги ваши я видел. Толково составлено. Для авантюриста слишком системно. Значит, гений.

Он засмеялся, и я невольно улыбнулся в ответ.

— Тогда договорились. Завтра получите доверенность и инструкции. И будьте осторожны — здесь, в столице, каждый второй готов продать.

— Я знаю, — Шишков кивнул. — Сам таких видал. Не волнуйтесь, господин Правитель. Не подведу.

На прощальном ужине, который устроил отец в своём доме на Васильевском, собрались немногие. Сам он, семейные, Шишков, два старых купца из отцовских знакомых, да ещё один гость — рекомендованный Шишковым американец, мистер Джон Стивенс, негоциант из Бостона.

Стивенс оказался высоким, сухощавым мужчиной лет сорока, с лицом, изрезанным морщинами, и цепкими голубыми глазами. Одет просто, но добротно, без европейской вычурности. Говорил по-русски с сильным акцентом, но бегло — видно, долго жил в России.

— Господин Рыбин, — сказал он, поднимая бокал. — За вашу Калифорнию. Слышал, вы там крепко обосновались.

— Спасибо, мистер Стивенс. Слухи иногда преувеличены.

— Не в этот раз, — усмехнулся американец. — Я видел карты, которые вы привезли. Английские. Такие просто так не достаются. И золото видел. В ювелирной лавке на Невском. Ваше?

— Возможно.

Стивенс отпил вина, поставил бокал на стол.

— Я к вам с делом, господин Рыбин. Без обиняков. Америка растёт. Каждый год тысячи людей уходят на Запад. Им нужны земли, нужны ресурсы, нужен выход к Тихому океану. Калифорния — естественная цель. Вопрос не в том, будут ли там американцы. Вопрос в том, когда.

Я слушал молча, давая ему выговориться.

— У нас есть доктрина Монро, — продолжал Стивенс. — Весь Западный континент — зона интересов США. Европейские державы не должны создавать здесь новые колонии. Русская Гавань… она попадает под это определение.

— Мы не новая колония, — ответил я спокойно. — Мы — старый форпост. Основан частными лицами, признан императором, защищён договорами. И потом, мистер Стивенс, доктрина Монро — это ваша доктрина. Мы её не подписывали.

Стивенс усмехнулся:

— Доктрины не подписывают. Их либо принимают, либо воюют. Я не угрожаю, господин Рыбин. Я спрашиваю: готовы ли русские стрелять по американским гражданам, если те пойдут на Запад по божественному предначертанию?

В комнате повисла тишина. Отец замер с бокалом в руке. Шишков нахмурился. Два старых купца переглянулись.

Я выдержал паузу, потом ответил:

— Мы не стреляем первыми, мистер Стивенс. Но если наши границы нарушат, если на наших людей нападут — будем стрелять. И не промахнёмся. Три английских корабля на дне бухты — тому подтверждение. Если хотите копнуть землю, то найдёте кости испанцев, которые решились выступить против нас.

Стивенс смотрел на меня долго, изучающе. Потом вдруг улыбнулся — открыто, по-американски широко.

— Хороший ответ. Честный. Я это ценю. Значит, будем искать другие пути. Торговля, например. Ваша колония производит железо, лес, пушнину. Мы покупаем. Вы получаете доллары, мы — товар. Мирная торговля выгоднее войны, верно?

— Верно, — согласился я. — Торговля — всегда лучше. Но с одним условием: никаких претензий на наши земли. Никаких «божественных предначертаний». Границы священны.

— Договорились, — Стивенс протянул руку. — Я буду в Бостоне через три месяца. Если надумаете — шлите письмо. Найдём общий язык.

Я пожал его руку. Ладонь у него была твёрдая, сухая, как у человека, привыкшего к рукопожатиям, решающим судьбы.

За ужином больше не говорили о политике. Стивенс рассказывал о Бостоне, о тамошних нравах, о торговле с Китаем. Я слушал вполуха, но запоминал каждую деталь. Американец пригодится. Такой, как он, — мост между мирами. Но мост, который может стать и минным полем.

Поздно ночью, когда гости разошлись, отец позвал меня в кабинет. Мы сидели в креслах у камина, пили чай, молчали. Потом старый купец сказал:

— Сын, ты много добился. Больше, чем я мог мечтать. Но запомни одно: здесь, в Петербурге, у тебя теперь не только друзья. У тебя враги. Завистники. Люди, которые будут ждать твоего провала. Будь осторожен.

— Знаю, батюшка.

— И ещё, — он помолчал, глядя на огонь. — Тот список… декабристы… Если всё подтвердится, если их возьмут… Ты станешь для одних героем, для других — предателем. Готов к этому?

— Готов. Я не предаю своих. Те, кто идут на Сенатскую площадь, — не мои. Они хотят разрушить империю. А империя — это мы. Ты, я, колония, миллионы людей, которые живут по её законам. Если империя рухнет, начнётся хаос. И в этом хаосе Калифорнию сожрут за год.

Отец кивнул:

— Разумно. Холодно, но разумно. Ладно, иди. Завтра тебе в Кронштадт.

Я встал, обнял отца. Он был сухим, лёгким, как осенний лист, но в объятиях его чувствовалась та же стальная сила, что и в молодости.

— Береги себя, сын.

— И ты, отец.

Я вышел в ночь. Над Невой висел туман, фонари горели тускло, сыро. Где-то вдали прозвонил колокол. Четыре утра. Через пять часов — отъезд.

В гостинице меня ждал конверт. Без обратного адреса, с императорской печатью. Я взрезал сургуч, развернул листок. Всего несколько строк, написанных знакомым почерком:

«Рыбин. Подтверждаю: наблюдение за указанными лицами дало результаты. Готовьтесь к отплытию. Ваше дело в Петербурге сделано. Теперь делайте его там. Александр».

Я сжёг письмо над свечой, пепел растёр пальцами. Всё правильно. Император дал добро. Теперь моя очередь.

На рассвете я был в Кронштадте. Фрегат «Стойкий» стоял у причала, готовый к отплытию. Рядом — два других судна, гружённые людьми, припасами, оборудованием. На пирсе суетились матросы, офицеры, чиновники. Кричали чайки, пахло морем и смолой.

Рогов встретил меня у трапа. Подполковник был в парадном мундире, при всех регалиях.

— Господин Правитель, — отдал он честь. — Команда готова. Грузы на месте. Ждём только вас.

— Сколько людей?

— Две роты пехоты, сто двадцать штыков. Плюс матросы, плюс специалисты — всего двести тридцать семь человек. Припасов на полгода, пороха — на два боя. Орудия — шесть пушек для усиления береговых батарей.

Я кивнул. Цифры впечатляли. Колония вырастала в разы.

— Идём на всех парусах, — сказал я. — Ветер попутный?

— Так точно. Через два месяца будем на месте.

— Хорошо. Поднимайтесь.

Я шагнул на трап, поднялся на палубу. Матросы замерли во фрунт, офицеры отдали честь. Я прошёл к корме, встал у поручня.

Внизу, на пирсе, толпились провожающие. Чиновники, купцы, любопытные. Среди них я увидел Шишкова. Старик поднял руку, помахал. Я кивнул в ответ.

— Отдать швартовы! — разнеслась команда.