Русская Америка. Белый царь

Глава 9

Конница двинулась. Она не стала разделяться на отдельные группы, чтобы захватить части корабля, а била единым конным кулаком — то ли не рассчитывая встретить здесь наш большой отряд, то ли желая завершить всё единым ударом. Да, две сотни всадников — громадная сила по местным меркам, но городская местность вполне может если не свести их преимущество к нулю, то уж точно дать нам немного времени.

— Черкашин! — крикнул я, перекрывая нарастающий топот. — Отход к центральной площади! Улицу Долорес прикрыть завалом из телег! Индейцам — занять крыши и чердаки по правой стороне! Стрелять только по уверенным целям, беречь патроны! Нам их здесь точно никто не восполнит!

Казаки и индейцы, дрессированные месяцами совместных стычек, отреагировали мгновенно. Четверо наших людей бросились к гружёным фурам, стоявшим у постоялого двора. Через минуту скрип колёс и ржание перепуганных лошадей смешались с первыми выстрелами. Авангард Мартинеса, лихой молодой идальго на вороном жеребце, уже влетел в переулок. Его люди, пёстрая смесь в поношенных мундирах и кожаных куртках, неслись следом с дикими криками.

Наши индейцы, укрывшиеся в здании таверны, открыли огонь. Не залпом, а выборочно, метко. Два всадника рухнули с сёдел, третий повёл коня в сторону, сталкивая ещё одного.

Строй атакующих споткнулся, смешался. Мгновение замешательства — всё, что было нужно. Телеги, с грохотом опрокинутые посередине узкой улицы Долорес, образовали невысокий, но надёжный барьер. Казаки залегли за ними, приготовив штуцера.

— Не стрелять, пока не подойдут на пятьдесят шагов! — рявкнул Черкашин, мгновенно покрасневший от резкого притока крови. — Стреляй по всадникам! Кони без них дадут хаоса!

Я отступал вместе с Виссенто и его людьми к следующему перекрёстку. Город не был мне знаком, но мексиканец тыкал пальцем в сторону главной площади.

— Там каменное здание суда! Толстые стены, мало окон! — выкрикивал он, спотыкаясь на неровной мостовой.

Позади грянул наш первый организованный залп. Глухой, сокрушительный грохот нескольких штуцеров, а следом — более частые выстрелы индейцев с верхних этажей. Крики людей и ржание лошадей слились в один леденящий душу вой. Дым пороха потянулся по улице едкой пеленой. Мы не стали ждать результатов — рванули дальше, прижимаясь к стенам домов. Из окон и дверей на нас смотрели испуганные лица горожан. Кто-то захлопывал ставни, кто-то, наоборот, высовывался с древним мушкетом в руках, не решаясь выбрать сторону, но явно обозначая, что в дом к нему лезть не стоит.

Бой расползался по городу, как кровь из раны. Впереди, у фонтана, уже схлестнулись две группы пеших — сторонники Виссенто с мачете и пиками против таких же оборванцев, но с белыми повязками на рукавах — людьми Мартинеса. Это была не война, а резня — грубая, яростная, без строя и тактики. Мы прошли мимо, не вмешиваясь. Сейчас такие стычки могли выиграть нам время на то, чтобы окопаться и уже вести сражение из здания суда. Каменные стены дома взять будет не так уж и легко. Правда, нас могли взять измором, но для этого нужно отхватить большую часть города, что не так уж и легко.

С площади доносились уже другие звуки — не только выстрелы, но и звон разбиваемого стекла, рёв толпы, женские вопли. Город раскалывался. Кое-где из домов, где укрылись сторонники Виссенто, стреляли по проходящим отрядам Мартинеса. В ответ те ломали двери и врывались внутрь. Улицы стали лабиринтом с тысячью невидимых фронтов.

Мы достигли здания суда — массивной, неказистой постройки из тёмного камня. Его тяжёлая дубовая дверь была заперта. Мексиканец что-то крикнул по-испански, и через мгновение из-за створок послышались звуки отодвигаемых засовов. Внутрь втиснулись мы — я, трое казаков, четверо индейцев Токеаха, сам Виссенто и с десяток его приверженцев, некоторые уже ранены. Воздух в помещении был спёртым, пахнущим пылью и старыми бумагами.

— Баррикадировать вход! — скомандовал я, осматриваясь. Помещение представляло собой один большой зал на первом этаже с высокими узкими окнами и лестницей на второй, где, судя по всему, располагались кабинеты. — Окна первого этажа не трогать — они слишком узкие для проникновения. Занести сюда всё, что можно: скамьи, столы, шкафы! Второй этаж — под снайперские позиции. Воды, еды — что есть?

Виссенто, тяжело дыша, указал на небольшой чулан в глубине.

— Архив. Там ничего нет, кроме бумаг. Воды… есть колодец во внутреннем дворике, но до него не добраться.

— Прекрасно… — выдохнул я, понимая, что моя авантюра могла очень скоро обернуться смертью всей экспедиции.

Сказать, что ситуация была откровенно плохой, — не сказать ничего. У нас не было достаточного числа хоть каких-то припасов, будь то боезапас, провиант и вода. По всему выходило, что рассчитывать на долгую осаду нам не стоит. Действия у нас должны были быть быстрыми, жёсткими, хлёсткими, а главное — эффективными. Пока мои бойцы с грохотом тащили тяжёлую мебель к двери, сам я поднялся на второй этаж с двумя индейцами. Вид из окна открывался на площадь, и несколько прилегающих улиц лежали словно на ладони. Стрелять отсюда было одним удовольствием, но это пока враг не пристрелялся к позициям. Потом могут просто задавить огнём.

Но главное — я увидел, как к площади, уворачиваясь от случайных выстрелов, медленно, с пяток человек, тащат небольшую, но грозную пушку. Что-то вроде лёгкой фальконетки. Для толстых стен здания суда такая пушка была почти не страшна, а вот дубовые двери и наваленные за ними баррикады из мебели вполне была способна разметать в щепки за несколько выстрелов. А дальше уже мало какая оборона сможет помочь. Врагу даже не будет никакой необходимости врываться на второй этаж. Достаточно будет подпалить первый, и тогда мы высунемся из здания, чтобы просто не угореть. Смерть в пожаре слишком страшна. Уж лучше попасть в плен, чем сгореть заживо.

— Черкашин! — крикнул я вниз. — Пушку несут! Видишь?

Казак, выглянув из-за баррикады у двери, мотнул головой.

— Вижу. Дальность — ещё триста шагов. Штуцерами достанем, но пока они в движении и среди своих…

— Не дать им установить! — перебил я. — Индейцы! Вон те два окна на втором этаже! Ваша задача — не дать прислуге подойти к орудию. Стреляйте по людям, которые его тянут и направляют. Казаки — прикрыть их, стрелять по любой группе, которая попытается штурмовать здание. Пусть эти уроды умоются кровью!

Пока мы распределяли силы, Виссенто подошёл ко мне, его лицо было серым от пыли и напряжения.

— Рыбин, они не остановятся. Мартинес… он фанатик. Он сожжёт это здание вместе с нами, лишь бы доказать свою правоту.

— Он попробует, — холодно ответил я, проверяя заряды в пистолетах. — Но у него нет осадных орудий, а штурм хорошо укреплённой позиции в городе — это мясорубка. Его головорезы на это не пойдут. Они надеются на панику и на пушку. Значит, мы отнимаем у них пушку, а уж потом можно будет повеселиться.

Снаружи раздался новый рёв. Группа человек в тридцать с белыми повязками высыпала на площадь и, прикрываясь от огня с крыш соседних домов, рванула к зданию суда. Они несли лестницы и толстое бревно — таран. Первая атака была грубой и прямолинейной. Быть может, отвлекали от пушки, но даже так нельзя было пропускать её.

— К баррикадам! — заорал Черкашин.

Индейцы на втором этаже открыли огонь. Двое нападавших упали, ещё один захромал. Но остальные, подбадриваемые криками, достигли двери. Глухой удар бревна потряс створки. Одновременно с нескольких сторон к узким окнам первого этажа поднесли лестницы. Начался ад.

Всё смешалось в гуле выстрелов, звоне разбиваемого стекла, рёве атакующих и коротких, отрывистых командах Черкашина. Я стоял на лестнице, ведя огонь из пистоля в тёмный проём окна, где мелькало чьё-то лицо. Пуля ударила в каменный откос, осыпав меня осколками штукатурки. Рядом один из людей Виссенто вскрикнул и повалился на бок, хватаясь за окровавленный бок. Ранение было скверным, зацепило его сильно. Может, и не дожить до утра.

— Они лезут на втором этаже с заднего фасада! — донеслось сверху.

Я бросился наверх. Один из индейцев уже лежал у окна с простреленной рукой, но продолжал яростно отстреливаться, перетянув кровоточащую рану тряпицей. Второй, молодой парень по имени Соколиный Глаз, меткими выстрелами сдерживал трёх человек, пытавшихся укрепиться на приставной лестнице. Я подбежал к соседнему окну, распахнул его и, не целясь, выстрелил в скопление людей внизу. Пистоль дал осечку. Тут же в окно грохнуло несколько выстрелов, заставив меня рухнуть на пол. Я тут же поднялся, взвёл пистоль заново и наконец выстрелил, почти не целясь. Пытавшийся взобраться наверх покатился по лестнице, сшибая остальных штурмующих на землю.

— Огонь на поражение! Не жди! — рявкнул я Соколиному Глазу, выхватывая топорик и с силой рубя по верхушке лестницы, упиравшейся в подоконник. Дерево треснуло, лестница закачалась и с грохотом рухнула вниз, увлекая за собой двух человек. Разбиться с такой высоты не разобьются, но любая травма сейчас была нам в плюс.

Передышка была короткой. Снизу доносился лязг и треск — дверь держалась, но баррикада за ней начинала поддаваться. И в этот момент с площади донёсся яростный крик. Я выглянул в окно, ведущее на главный фасад.

Пушку удалось подкатить. Её установили метрах в ста от здания, за развороченной телегой. Прислуга суетливо готовила орудие к выстрелу, отмеряя заряд. Расчёт был верен — они не станут бить по стенам.

Время кончилось. Мы были в ловушке. Каменные стены защищали от пуль, но не от картечи, летящей в оконные проёмы. А после залпа нас просто задавят числом.

— Все наверх! — закричал я, спускаясь вниз по лестнице. — Бросить первый этаж! Черкашин, Виссенто — ведите людей на второй этаж! Забаррикадировать лестницу!

Казак, весь в пороховой копоти, понял без слов. Он и оставшиеся в живых люди начали отходить, продолжая вести беспокоящий огонь через амбразуры в баррикаде. Я схватил тяжёлый судейский стол и потащил его к лестнице. Мы создавали новую точку обороны — узкую, уязвимую, но последнюю.

— Ну что, Павел, окончилось наше приключение? — осклабился беззлобно Черкашин, обнажая шашку. — Повеселимся напоследок?

— А куда деваться? — я хмыкнул, чувствуя на себе холодные пальцы смерти. — Конечно, повеселимся.

Мы сгрудились на лестничной площадке второго этажа. Нас оставалась горстка: я, Черкашин, три индейца, ещё двое казаков и Виссенто с тремя уцелевшими мексиканцами, все — в крови, в пороховой копоти, с безумными от натуги лицами. Лестница была узкой, и это наше последнее преимущество. Враги лезли, давя друг друга, ослеплённые яростью и уверенностью в скорой победе.

Черкашин, стоявший на ступеньке ниже всех, рубил шашкой с методичным, страшным хладнокровием. Каждый удар — короткий, тяжёлый, отточенный — находил цель. Отрубленные кисти, рассечённые лица, глубокие раны на плечах и шеях. Он был как каменная глыба, о которую разбивались волны. Но волны были бесконечны. Пуля просвистела у самого его виска, оставив кровавую борозду. Он даже не дрогнул. Вторая, выпущенная снизу из пистоля, ударила ему в бедро. Он осел на колено, но продолжал рубить, теперь снизу вверх, подсекая ноги тем, кто пытался переступить через падающих.

— Назад! — рявкнул я, пытаясь прикрыть его.

Он либо не услышал, либо проигнорировал. Третий выстрел был роковым. Выстрел раздался почти в упор, мелкой дробью. Весь заряд, картечь и мелкие гвозди, попал Черкашину в грудь и нижнюю часть лица. Он откинулся назад, на меня. Я едва удержал его окровавленную, безвольную массу, оттащил на пару ступеней вверх. Его глаза были открыты, но в них уже не было сознания, только шок и быстро темнеющая пустота. Дыхание стало булькающим, кровавым. Он был ещё жив, но это была уже агония.

Потеря Черкашина сломала последний хребет обороны. Враги, почувствовав слабину, рванули вперёд с новыми силами. Один из казаков, пытавшийся занять место атамана, получил удар в шею и рухнул, захлёбываясь кровью.

Мы откатились на самый верх, в коридор перед кабинетами. Пространства было мало, отступать некуда. Стреляли уже почти наугад, последними пулями. Потом в ход пошли приклады, ножи, кулаки.

Отчаяние подступало, холодное и удушающее. Оно сжимало горло, делало руки ватными, затуманивало мысли. Мысль о том, что всё — эта колония, эти планы, эта тяжело давшаяся свобода — рухнет здесь, в пыльном чужом здании, от рук сброда, казалась не просто горькой, а постыдной. Я видел, как падает Соколиный Глаз, сражённый ударом в висок. Видел, как Виссенто, прижатый к стене, отчаянно отбивается рукоятью сломанного пистоля, и его крик обрывается, когда клинок пронзает ему живот.

Инстинкт заставил отшатнуться в дверной проём одного из кабинетов. В руках — последний пистоль. Один заряженный ствол. Патроны кончились, пороховница пуста. За дверью слышался тяжёлый топот, тяжкое дыхание, победные выкрики. Они знали, что я здесь. Сейчас они войдут.

Мыслей не было. Была только липкая, всепоглощающая пустота поражения. Я взвёл курок, прицелился в центр дверного проёма. Хотя бы одного забрать с собой. Хотя бы…

В этот момент раздался пронзительный, нечеловеческий крик — не с этажа, а откуда-то снаружи. Я узнал его, понимая, что это один из казаков Черкашина, которого я потерял из виду ещё в начале боя за город. В его голосе прозвучало нечто, заставившее даже напирающих головорезов замереть на секунду.

Механически, почти не надеясь, я рванулся к запылённому окну кабинета, разбитому ещё в начале перестрелки. Упёрся руками в подоконник, выглянул.

И замер.

По главной улице, ведущей к площади, шла рота солдат. Не ополченцев, не колониальных сборников. Солдат. Строем. В тёмно-зелёных, почти чёрных мундирах, в киверах, с ружьями наперевес. Шли не спеша, чётко, развернувшись в линию. Блестели штыки. Над их стройными рядами развевался флаг. Не наш, колониальный, и не даже не испанский. Бело-сине-красный. Русский.

Они шли, и с их приближением улицы словно вымирали. Головорезы Мартинеса, только что бесновавшиеся на площади, застывали в нерешительности, разворачивались, начинали метаться. Первые выстрелы грянули со стороны новой силы — не беспорядочные, а точные, залповые. Люди в белых повязках падали, как подкошенные.

Рота работала просто прекрасно, вне всяких замечаний. Отлично экипированная, филигранно обученная, выкованная в горниле войны. Никогда бы не мог представить, что крепкая военная машина России окажется здесь так быстро. Казалось бы, немногим больше сотни человек, но они были здесь и били врага.

Я стоял, вцепившись в подоконник, и не понимал. Мозг отказывался обрабатывать увиденное. Это не были люди из Русской Гавани. Наша форма была другой, смешанной, наш строй — хоть и дисциплинированный, но не этот, вымуштрованный до автоматизма. Эти солдаты были сшиты по одной мерке, выточены, как детали одного механизма. И они были здесь. В сердце Калифорнии. Под имперским флагом.

Внизу, у входа в здание суда, началась паника. Штурмовики, поняв, что оказались между молотом и наковальней, бросились врассыпную. Некоторые пытались стрелять в приближающуюся роту, но те лишь перестроились, отсекая фланги, и продолжали методично продвигаться, стреляя и коля штыками.

Я не мог отвести взгляда. Не мог осмыслить. Только стоял, обливаясь холодным потом, с пустым пистолем в онемевшей руке, и смотрел, смотрел, пытаясь поймать хоть какую-то мысль в этом водовороте полного, абсолютного непонимания.

— Какого чёрта…