Русская Америка. Белый царь

Глава 18

Утро ударило в глаза холодным светом, залившим площадь Лос-Анджелеса. Вчерашнее вино ещё бродило в крови празднующих, но сегодня город замер в напряжённой тишине. Люди жались к стенам домов, выглядывали из-за ставен, но на площадь выходить боялись. Там, у здания ратуши, стояли мы.

Две сотни шагов отделяли нас от мексиканской колонны, застывшей ровным каре у южных ворот. Три роты пехоты в сине-белых мундирах, полсотни всадников на флангах, две лёгкие пушки, развёрнутые в нашу сторону. Полковник Гарсия знал своё дело — построил людей так, чтобы с первого взгляда стало ясно: шутить не намерен.

С нашей стороны было сорок казаков, пятнадцать солдат Рогова да пара десятков горожан с охотничьими ружьями, которых Виссенто еле уговорил выйти из домов. Индейцы Токеаха растворились в переулках, но я знал — их стрелы нацелены на офицеров.

— Красиво стоят, — заметил Сокол, сплёвывая на булыжники. — Обучать умеют.

— Помолчи, — оборвал я, не оборачиваясь. — Рогов, люди готовы?

Подполковник с перевязанной после вчерашнего рукой кивнул.

— По первому сигналу займут крыши. Но против пушек не выстоим.

— До пушек не дойдёт.

Я шагнул вперёд, на середину площади, где нашим и мексиканцам было одинаково хорошо видно мою фигуру. Рядом — Виссенто, бледный, но держащий спину прямо, и двое горожан с белым флагом на шесте. Со стороны мексиканцев отделилась группа: полковник Гарсия в окружении трёх офицеров и рослый переводчик в штатском.

Мы сошлись ровно посередине, на линии, которую никто не чертил, но все чувствовали. Гарсия оказался сухим, поджарым мужчиной лет пятидесяти, с лицом, высеченным из старого дуба, — такими же морщинами, такими же жёсткими складками у рта. Глаза смотрели цепко, оценивающе, без ненависти, но и без симпатии.

— Полковник Гарсия, — представился он по-испански, коротко кивнув. — Командующий войсками Соноры. С кем имею честь?

Переводчик начал переводить, но я остановил его жестом.

— Павел Рыбин, — ответил я на том же языке, благо испанский удалось подучить за время плавания. — Правитель Российско-Американских поселений в Калифорнии, надворный советник Его Императорского Величества.

Гарсия чуть приподнял бровь. Владение испанским явно стало для него сюрпризом.

— Хорошо, — сказал он после паузы. — Будем говорить без посредников. Вы знаете, зачем я здесь?

— Догадываюсь. — Я кивнул в сторону его солдат. — Но прежде чем вы начнёте, позвольте задать вопрос: по чьему приказу вы вторглись в пределы юрисдикции города Лос-Анджелес?

Гарсия усмехнулся, но усмешка вышла жёсткой.

— По приказу правительства Мексики. Этот город — мексиканская территория. Здесь произошёл мятеж, и я обязан восстановить порядок.

— Мятеж подавлен, — вмешался Виссенто. — Законная власть восстановлена. Вчера горожане признали меня главой совета. У вас нет оснований для интервенции.

Гарсия перевёл взгляд на него, изучил осунувшееся лицо, кровоподтёки, которые ещё не сошли.

— Дон Виссенто, — произнёс он с лёгким поклоном. — Рад видеть вас живым. Но ваше положение… сомнительно. Горожане признали вас под дулами русских ружей. Это не выборы, это оккупация.

— Это спасение, — отрезал я. — Ваш соотечественник Мартинес захватил город силой, убивал, грабил, насиловал. Мы помогли законной власти вернуться. Согласно международному праву, мы имели на это право, поскольку действовали по приглашению законного правителя.

Гарсия снова посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Вы хорошо говорите, господин Рыбин. Для человека, который, по сути, пират.

— Я не пират. Я — представитель империи, заключившей с Испанией договор о границах ещё в прошлом веке. Империи, чьи корабли стоят сейчас в бухте Монтерей. — Я выдержал паузу. — Если вы не заметили, полковник, мои люди захватили этот город за одну ночь, не потеряв ни одного бойца. Ваш Мартинес сидит в подвале, а его наёмники либо мертвы, либо бежали. Как вы думаете, что будет с вашими тремя ротами, если дело дойдёт до боя? Скоро подойдут две роты пехоты. Может, вам напомнить, чьи войска всё же погнали Наполеона?

Гарсия побледнел, но голос его остался ровным.

— Вы угрожаете мне, сеньор?

— Я констатирую факты. — Я достал из-за пазухи свёрнутые в трубку карты. — Вот карты нашего поселения. Вот копии договоров с индейскими племенами, признавшими власть русского царя. Вот указ императора, дающий мне право представлять его интересы в этих землях. А вот, — я вытащил ещё один лист, — договор с городским советом Лос-Анджелеса, подписанный доном Виссенто и подтверждённый печатью города. Мы здесь законно, полковник.

Он взял бумаги, пробежал глазами, передал офицерам. Те зашептались, заспорили вполголоса.

— Всё это можно оспорить, — сказал Гарсия, возвращая документы. — В Мехико решат иначе.

— В Мехико сейчас решают, как удержать власть, а не как воевать с Россией из-за клочка земли в Калифорнии. — Я шагнул ближе, понизив голос. — Полковник, мы оба люди, обременённые властью. Мы оба знаем цену крови. Я не хочу воевать с вами. Но если вы начнёте — я буду защищаться. И уверяю вас, мои казаки и индейцы знают эти горы лучше, чем ваши солдаты — свои казармы. Вы потеряете людей, а в Мехико вас спросят: ради чего?

Гарсия молчал долго. Я видел, как в нём борются долг и расчёт. Офицер за его спиной что-то горячо зашептал, но полковник оборвал его жестом.

— Чего вы хотите? — спросил он наконец.

— Мира, — ответил я. — И сделки.

Мы отошли к ратуше, где в тени колоннады стоял стол, накрытый для переговоров. Виссенто распорядился принести вина, хлеба, сыра — обычный набор южного гостеприимства. Гарсия сел напротив, его офицеры остались стоять за спиной. С нашей стороны — я, Виссенто и Рогов, который, несмотря на рану, настоял на присутствии.

— Предлагайте, — сказал Гарсия, отодвигая бокал. — Вино потом.

Я разложил на столе карту побережья.

— Вот границы, которые мы предлагаем. Русская Гавань и прилегающие территории к северу от залива Бодега. Лос-Анджелес и всё, что южнее, — мексиканская зона. Но с условием.

— С каким?

— Русские получают экстерриториальную концессию на золотые прииски в предгорьях Сьерра-Невады. Вот здесь, — я ткнул пальцем в точку на карте. — Это наши люди, наша охрана, наши законы на территории концессии. Взамен — десять процентов добычи поступает в казну Мексики.

Гарсия склонился над картой, изучая отметки.

— Десять процентов? — переспросил он. — Маловато.

— Это только начало. Плюс — право свободной торговли для мексиканских купцов в Русской Гавани. Без пошлин, без ограничений. Ваши люди смогут покупать наше железо, лес, пушнину по тем же ценам, что и мы сами.

— А оружие?

— Оружие — отдельный разговор. — Я выдержал паузу. — Мы можем продавать вам ружья и порох. По фиксированным ценам, но только с разрешения императора.

Гарсия откинулся на спинку стула, прищурился.

— Вы много обещаете, господин Рыбин. А что взамен получаете вы?

— Южную границу. Спокойный тыл. Легальный статус. Мне как-то надоело проливать кровь и второй раз отбивать город от бандитов, которые грозят порезать людей. — Я посмотрел на Виссенто. — И союзника, который не будет воевать с нами из-за слухов и интриг.

Виссенто кивнул.

— Полковник, я подтверждаю: городской совет согласен на эти условия. Русские спасли нас от Мартинеса. Мы не хотим новой войны.

— Вы не хотите, — усмехнулся Гарсия. — А ваши землевладельцы? Альварес, Родригес? Они уже строчат доносы в Мехико.

— Альварес и Родригес будут сидеть тихо, — отрезал Виссенто. — Или сядут в подвал рядом с Мартинесом. Выбирать им.

Гарсия посмотрел на него долгим взглядом, потом перевёл глаза на меня.

— У вас хороший союзник, господин Рыбин. Жаль, что он мексиканец.

— Он человек дела. Это важнее.

Полковник встал, прошёлся вдоль стола. Солдаты за его спиной замерли, ожидая решения.

— Допустим, я согласен, — сказал он, остановившись. — Допустим, я подпишу этот договор. Но что скажет Мехико? Меня могут объявить предателем.

— В Мехико сейчас бардак, — ответил я. — Ваш президент и его совет заняты тем, чтобы удержаться у власти. Им не до Калифорнии. А когда уляжется — вы предъявите им договор, по которому Мексика получает и золото, и торговлю, и признание границ. Это победа, полковник. А побеждённых не судят.

Гарсия усмехнулся. Впервые за весь разговор — не жёстко, а почти тепло.

— Вы могли бы быть дипломатом, господин Рыбин. Или торгашом.

— Я был купцом там, в России. Вот только нашим торговцам часто приходится брать в руки оружие.

Торги длились ещё три часа. Гарсия выбил пятнадцать процентов вместо десяти. Я согласился, но потребовал, чтобы мексиканская сторона официально признала все предыдущие договоры с индейцами, заключённые русскими. Полковник скрепя сердце уступил. Потом спорили о границах концессии — он хотел ограничить её одной долиной, я настаивал на всём бассейне притока. В итоге сошлись на компромиссе: русские получают право разведки и добычи на всей территории к востоку от хребта, но обязаны уведомлять мексиканские власти о каждом новом руднике.

К вечеру, когда солнце уже коснулось верхушек дальних холмов, текст договора был готов. Два экземпляра — на испанском и русском, — исписанные убористым почерком писаря, которого Виссенто привёл из городской канцелярии.

Я взял перо, макнул в чернильницу и замер на мгновение. Этот документ значил больше, чем любая победа в бою. Он давал нам не просто землю — он давал нам право. Легальное, признанное, скреплённое печатями.

Я поставил подпись. Виссенто подписал следом, старательно выводя буквы. Гарсия подписал последним, размашисто, с нажимом, будто вколачивал гвоздь в крышку гроба.

— Готово, — сказал он, откладывая перо. — Первый договор между Мексикой и Россией. История запомнит этот день.

— История запомнит, что мы выбрали мир, — ответил я, протягивая руку.

Гарсия пожал её. Ладонь у него была сухая, твёрдая, как у человека, привыкшего к рукопожатиям, решающим судьбы. Полковник кивнул и, не прощаясь, направился к своим солдатам. Через полчаса колонна развернулась и ушла на юг, оставив за собой только пыль на дороге да притихший город.

Ночь мы провели в Лос-Анджелесе, но спать не пришлось. Виссенто собирал совет, раздавал указания, решал, кого из сторонников Мартинеса казнить, кого помиловать. Я сидел в углу, пил вино и смотрел, как рождается новая власть.

Мартинеса приговорили к расстрелу на рассвете. Я не стал вмешиваться — это было их право, их месть. Только попросил, чтобы казнь была быстрой и без мучений. Виссенто кивнул.

На рассвете, когда первые лучи тронули верхушки гор, мы вышли из города. Сорок казаков, пятнадцать солдат, Токеах с индейцами и я. Виссенто провожал нас у ворот, бледный после бессонной ночи, но довольный.

— Приезжайте с миром, — сказал он, пожимая мне руку. — Теперь вы здесь свои.

— Торгуйте честно, — ответил я. — И не давайте воли доносчикам.

Он усмехнулся и кивнул. Мы двинулись на север, вдоль знакомых троп, по которым ходили уже трижды. Отряд растянулся по узкой долине, всадники ехали шагом, лошади устали после недели в седле. Я думал о договоре, о золоте, о том, как теперь изменится жизнь колонии. Пятнадцать процентов мексиканцам — это много, но это плата за спокойствие. Зато теперь у нас есть легальный статус, признанный соседями. Англичанам будет сложнее давить на Мехико, требуя выдать «пиратов».

Мы ехали уже третий час, когда впереди показались знакомые холмы, за которыми лежала наша долина. Ещё день — и мы будем дома.

Первым насторожился Токеах. Индеец, шедший в голове отряда, вдруг остановил лошадь и замер, прислушиваясь. Я поднял руку, останавливая колонну.

— Что там?

— Запах, — коротко ответил он. — Плохой запах.

Мы двинулись дальше, но теперь медленно, держа руки на оружии. Запах становился сильнее с каждым шагом — сладковатый, тошнотворный, знакомый каждому, кто нюхал порох и кровь.

Запах смерти.

Они лежали за поворотом тропы, в небольшой ложбине, где мы обычно останавливались на привал. Семь человек. Все — американцы из того самого каравана, который мы пропустили к океану. Мужчины, женщины, двое детей.

Все мёртвые.

Я спрыгнул с коня, подошёл ближе. Тела уже начали разлагаться на жаре, лица почернели, глаза выклевали птицы. Но следы пыток были видны даже сквозь смерть. Связанные руки, перерезанные глотки, содранная кожа на головах.

Скальпы.

Сокол выругался, перекрестился. Кто-то из казаков отвернулся, не в силах смотреть. Рогов, бледный как полотно, сжал зубы так, что желваки заходили под кожей.

Я обошёл место побоища, считая, запоминая. Фургоны сожжены, вещи разграблены, оружие исчезло. Трупы лежали кругом — их явно пытали, прежде чем убить. Допрашивали.

Посередине, воткнутое в землю, торчало копьё. Древко было расписано чёрными и красными полосами, а на навершии болталось ожерелье из скальпов. Семь штук — по числу убитых.

— Шошоны, — тихо сказал Токеах, подходя ближе. — Их метка. Воины Чёрного Волка.

— Откуда знаешь?

— Я видел такие в горах. Они оставляют это, когда хотят сказать: земля наша, чужие не ходят.

Я смотрел на копьё, на скальпы, на мёртвые тела. Американцы, которых я пропустил. Которым дал проводников. Которых, по сути, отправил на смерть, потому что не знал, что за хребтом уже ждут.

— Почему они не тронули наших? — спросил Рогов. — Финн с индейцами где?

— Финн ушёл с ними только до побережья, — ответил я. — Он должен был вернуться другой тропой. Может, успел. А может…

Я не договорил. Вариант, что Финн тоже мёртв, висел в воздухе, но никто не решался произнести его вслух.

— Хоронить будем? — спросил Сокол.

— Некогда. — Я оглянулся на своих людей. — Заберём документы, если остались, и всё, что может пригодиться. Тела… оставим. Шошоны должны знать, что мы их видели.

— Зачем? — Рогов нахмурился.

— Затем, что это вызов. Они не просто убили — они оставили знак. Хотят, чтобы мы пришли. — Я посмотрел на горы, на восток, где за перевалами лежала земля Чёрного Волка. — И мы придём. Но не сейчас.

Мы собрали всё, что можно было забрать: несколько уцелевших сумок, обгоревшие бумаги, пару колёс, которые ещё могли пригодиться в кузне. Токеах снял копьё, осмотрел, покачал головой.

— Это предупреждение, — сказал он. — Они говорят: не ходите за хребет. Там наша охота.

— А мы пойдём, — ответил я. — Но сначала похороним своих. И подготовимся.

Я в последний раз оглядел место побоища. Семь могил, которые мы не выкопали. Семь душ, которые ушли в никуда, потому что я не угадал, не предусмотрел, не успел.

— В седла, — скомандовал я. — Уходим.

Отряд тронулся, оставляя за спиной запах смерти и торчащее из земли копьё с ожерельем из скальпов. Я ехал последним, сжимая поводья так, что кости хрустели.

Впереди ждала колония. Ждало золото. Ждали новые союзники и новые враги. А за хребтом, в горах, Чёрный Волк точил ножи и ждал ответа. Он его получит. Но сначала мы должны быть готовы.

К вечеру следующего дня мы вошли в Русскую Гавань. Люди высыпали на стены, кричали, махали шапками. Они не знали, что мы везём с собой не только победу, но и новую войну.

Луков встретил меня у ворот. Глаза его расширились, когда он увидел моё лицо.

— Что случилось?

— Потом, — отрезал я. — Собирай совет. Через час.

Я прошёл в дом, бросил на стол мешок с договором, сел в кресло и закрыл глаза. Перед глазами стояли семь мёртвых тел, содранные скальпы и чёрно-красное копьё, вонзённое в землю как знак того, что война только начинается.

Час спустя мы сидели за столом. Луков, Обручев, Марков, Рогов, Токеах. Я развернул перед ними договор, дал прочесть. Потом рассказал про американцев.

— Шошоны, — сказал Токеах, когда я закончил. — Чёрный Волк — старый вождь. Он не любит белых. Говорят, его жена и дети погибли от рук испанцев много лет назад. Теперь он воюет со всеми, кто приходит с запада.

— Сколько у него воинов?

— Много. Сотни. Может, тысяча. С ним другие племена, которые тоже потеряли земли. Они собираются за хребтом, ждут.

— Ждут чего?

— Ждут, когда белые перессорятся. Или когда придёт тот, кто поведёт их в бой. — Токеах посмотрел на меня. — Англичане дали им ружья. Мы видели.

— Тогда за дело.

Но прежде чем я принялся говорить, в дом ввалился Финн. Ирландец, будучи весь мокрый и усталый, положил передо мной отчёт и быстро постарался объяснить, где был. По его словам, ему вновь пришлось плутать по окрестным лесам и весям, чтобы сбежать от преследования шошонов. Те гнались за ним днями, но ему наконец удалось спастись, попутно положив несколько краснокожих. Теперь он, наконец, был с нами.