Буйная Кура

Исмаил Шихлы

БУЙНАЯ КУРА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

От подножья холмов, по отлогой наклонной местности дома села Гейтепе рассыпались до самой Куры. С плоскими крышами, наполовину вросшие в землю, эти дома вернее было бы называть землянками. Но все же никто, приглашая гостя или соседа, не сказал бы: "Милости просим в нашу землянку", но всякий говорил: "Заходите в мой дом". Хотя тут же стояли изредка и высокие каменные дома. По сравнению с другими низенькими, земляными домами они были как бравые всадники-офицеры рядом с однообразно-серой распластавшейся по земле пехотой. Это-то "войско", рассыпавшись вдоль Куры, и представляло из себя село Гейтепе.

С осени шли дожди. Перемежаясь, они и зимой поливали землю. Поэтому, едва почувствовав приближающееся весеннее тепло, травы ярко зазеленели и пошли в рост. Еще не кончился апрель, а уж все - и дворы, и проулки, и гумны, и даже крыши домов - покрылось яркой и обновленной зеленью.

Даже тропинки от двора к двору, тропинки от дворов до дороги, тропинки от деревни до обрывистого берега Куры тоже местами покрылись зеленой шелковистой щетинкой. Холмы в верхней части села, коричневые и желтые в обычный засушливый год, теперь выглядели необычно, нарядно, празднично. Луга, представляющие собой пересохшие, жесткие клочки, вот-вот зацветут, украсятся цветами.

Одна только главная дорога, проходящая мимо села в сторону Тифлиса, как будто не испытала благотворного веяния весны. Все так же поблескивая белым холодным камнем, она равнодушно пересекала косогоры, холмы, ущелья и скрывалась, исчезала вдали. Но и то кое-где, в особенности по ее обочинам, пробивалась молодая трава.

Все в селе Гейтепе было так, как и прежде. Над домами в урочное время подымались дымки. Скот, подгоняемый криками и взмахами рук, спускался к Куре. Девушки и молодые женщины шли с кувшинами к той же Куре по извилистым каменистым тропинкам, ласточки резали воздух над землей, прикасаясь грудками к нежным цветам, а потом летели все к той же единственной, незаменимой Куре, набирали полные клювики воды и мчались к гнездам, к птенцам. Не только люди, но и птицы вырастали здесь, вспоенные холодной и быстрой Курой.

Ничего этого: ни травы, ни цветов, ни птиц, ни ласкового апрельского солнца - не видела Зарнигяр-ханум. Прижимаясь щекой к ярко-синей балясине веранды, она горько плакала. От краски холодило щеку, но и этого не ощущала плачущая женщина. Тень огромного коршуна скользнула наискосок по двору. Собаки загремели цепями и зычно залаяли. Куры и цыплята от страха брызнули во все стороны и забились кто-куда.

Но и тут Зарнигяр-ханум не подняла затуманенных слезами глаз. Оправив на голове келагай, она спустилась с веранды и неуверенной походкой, словно не зная и не думая куда, по тропинке побрела к Куре.

Солнце уже высоко поднялось над землей. Туман, плывший с вечера над долиной реки, рассеялся. К тому же на рассвете прыснул небольшой дождик и еще больше освежил землю. Он оставил на пыльной дороге темные крапинки, а на траве тяжелые блестящие капли.

Кура местами, урча, подмывала и подрывала крутой высокий обрыв, весь испещренный черными норками ласточкиных гнезд, местами расплескивалась по отмели и даже образовывала тихие, почти не текучие, мелкие рукава. На таких отмелях кипела жизнь. Женщины стирали белье, ребятишки бегали голяком, высоко разбрызгивая воду, подростки громко кричали, загоняя в реку бойволиц, ласточки, растревоженные этими криками, носились во множестве, так и сяк перечерчивая воздух черными линиями своего полета.

Зарнигяр-ханум шла как сонная и только временами беззвучно повторяла про себя: "Как же я перенесу это горе? У кого мне просить помощи? Кто утешит и кто спасет меня?" Она проплакала всю ночь, и глаза ее распухли. Ресницы слипались, а в ушах стоял шум.

Кура текла, облизывая подножие леса, серые песчаные берега, то, изгибаясь, окружала кустарник, или, вдруг разделясь на несколько рукавов, кружила между островками, и, вдруг круто поворотив, неслась прямо на этот берег. Женщина не знала, куда идет. Лишь бы идти, лишь бы подальше уйти от своего дома, лишь бы забыться хоть на минуту, не помнить о горе, нагрянувшем на нее.

Но это-то и было труднее всего. Ноги машинально передвигались по земле, подводя Зарнигяр-ханум все ближе с реке, а в мыслях было все одно и то же - острое, свежее, горячее горе.

Не заметив, как дошла до края обрыва, она шагнула бы и еще, но от легкого сотрясения почвы камень сорвался с места и с шумом шлепнулся в воду. Еще бы мгновение, и точно так же полетела бы вниз вместе с комьями земли сама Зарнигяр-ханум.

Сорвавшийся камень привел ее в чувство. Услышав шум и плеск, она невольно отшатнулась назад, а потом уже осторожно взглянула вниз. Внизу у подножия отвесного обрыва, то бурля и завихряясь, то вздуваясь буграми, то проваливаясь в воронки, текла мутная, бурная Кура. Омыв глинистую землю и всю облизав ее, мчалась дальше еще мутнее и яростнее, чем была.

"Чуть-чуть мои дети не остались сиротами, - подумала Зарнигяр-ханум, благодаренье богу, что предостерег..."

Однако в следующую минуту мрачные горькие мысли снова нахлынули на нее. Снова затуманившимся взглядом она поглядела на широкую воду Куры и на далекий берег Куры и еще дальше за Куру, в весенние синеватые дали.

Под обрывом чувствовалась громадная глубина. Упавший туда погибнет сразу. Зарнигяр-ханум опять приблизилась к краю, опять заглянула вниз. Может, вместо того, чтобы мучаться, просто туда шагнуть? Сделать один только шаг. А потом земля заскользит под ногами, обломится краешек земли, а потом... Никакого потом больше не будет. Она и сама не будет знать, как все потом произошло. Соседки не расскажут ей во всех подробностях об этом происшествии. Неизвестно, что будут говорить, что подумают люди.

От этих мыслей зябко и страшно сделалось Зарнигяр-ханум. Она судорожно, как схватился бы утопающий за плывущее мимо бревно, обернулась и вцепилась взглядом в свой дом.

Он был хорошо виден отсюда, ее дом, огороженный изгородью из колючего кустарника. Поверх изгороди ослепительно отражали солнце оконные стекла. Ворота во двор открыты. Виднеются яркие перила веранды, окрашенные в синий цвет, голубые двери, стена, на которой нарисованы петухи, стожок сена, сложенный во дворе, копошащиеся куры.

Весь этот дом, все хозяйство создала она, Зарнигяр-ханум. Конечно, муж ее был не беден и до женитьбы, но когда Зарнигяр-ханум пришла сюда молодой хозяйкой, у мужа не было даже прилично обставленной комнаты. На всем лежала печать холостяцкого неуюта, беспечности, граничащей с бесхозяйственностью. Она, Зарнигяр-ханум, создала этот дом. Так зачем же уходить из него, отдавать его без боя. Не лучше ли прогнать ту, другую, которая внесла разлад и горе в мирные стены, под мирный кров...

Зарнигяр-ханум решила посидеть над обрывом и дождаться сына. Он примет ее сторону, ведь он справедливый человек, не оставит в беде свою мать; где бы он ни был, ее Шамхал, он скоро вернется, и тогда посмотрим...

На другом берегу Куры, там, где редкие ивы переходили в сплошные заросли, показались фигурки людей. Зарнигяр-ханум выпрямилась и, приставив к глазам ладонь козырьком, стала вглядываться в даль. Сердце ее тревожно забилось. Хотя черные фигурки казались отсюда одинаковыми, Зарнигяр-ханум все же узнала в одной из них своего сына. Разгадала она и действия людей на том берегу. Они решили пустить лодку по течению, с тем чтобы оно принесло их к этому берегу. Для этого нужно, конечно, временами отталкиваться шестом или работать веслами.

Вот фигурки расселись в лодке, вот оттолкнулись от берега и поплыли. Лодку, подхваченную сильным течением, несло как щепку. Казалось, ее несет без всякого управления. Однако постепенно она выплыла на середину реки.

Теперь Зарнигяр-ханум точно узнала сына. Шамхал греб, сидя на носу лодки.

Вода в Куре становилась все мутнее. Должно быть, где-то вверху шли дожди. Несмотря на все старания пловцов, лодка никак не могла выбиться из стрежневого течения, и ее быстро сносило. Зарнигяр-ханум тревожно следила за поединком людей с бурной Курой. Она знала, что ниже по течению лодку может разбить о затопленные коряги. Но вот сильный толчок шеста выбросил лодку из бурного потока. Зарнигяр-ханум облегченно перевела дыхание. Теперь лодка спокойно шла к берегу, и вскоре ее нос заскрипел о мелкие прибрежные камни.

Шамхал, сидевший на носу, птицей переметнулся на землю, а лодка от его прыжка оттолкнулась и поплыла дальше вдоль берега. Каждый будет сходить против своего дома.

Шамхал отряхнулся, поправил одежду, затянул потуже ремень, поправил на поясе кинжал с серебряной рукояткой, перекинул за спину сумку, положил на плечо косу и пошел вверх по тропинке, ведущей как раз к их дому.

Зарнигяр-ханум метнулась навстречу сыну. Увидев заплаканные глаза матери, Шамхал подумал, что дома случилось какое-нибудь несчастье. Ни с того ни с сего женщина не могла так постареть, так съежиться, так высохнуть за одну ночь. Даже спина согнулась у нее, как у старухи.

Шамхал подошел к матери, взял ее за руку и посмотрел ей в глаза.

- Что случилось? Отчего ты опять проливаешь слезы?

Зарнигяр-ханум зарыдала вслух. Она задыхалась от обиды, и это мешало ей говорить.

- Разве ты не видишь, сынок, что делает со мной твой отец?

Шамхал сразу успокоился. В душе он даже упрекнул мать. Его плечи и руки все еще ноют от тяжелой работы. Сейчас ему хорошо бы как следует наесться и выспаться. Спать до тех пор, пока из тела не уйдет последняя капля усталости, пока ломота в плечах, в руках и в спине не превратится в легкую сладкую истому. Сейчас нужен покой и сон. А вместо этого мать с утра встречает его слезами и жалобами.

Шамхал обошел мать на тропинке и пошел к дому. Зарнигяр-ханум поплелась за ним, то и дело вытирая фартуком слезы. Она видела широкую, потную спину сына, рубашку, прилипшую к спине, кинжал, болтающийся на поясе, вышитые обмотки, туго обхватывающие икры, чары-ки, носки которых напоминают вытянутый птичий клюв^.

Постепенно сердце матери стало успокаиваться. Такой сын, конечно, не оставит ее в беде.

Шамхал шел по земле хотя и усталой, но уверенной походкой, слегка переваливаясь со стороны на сторону. Коса на его плече тоже покачивалась в такт шагам. Блестело на солнце высветлившееся о траву лезвие косы. Обрывки травы кое-где прилипли к нему. Казалось, от самого Шам-хала пахнет свежескошенной заречной травой.

Зарнигяр-ханум снова начала всхлипывать. Шамхал почувствовал, что его раздражают слезы матери. "Что там еще у нее приключилось? Разве нельзя все сказать словами? Обязательно нужны еще и слезы, обязательно ей нужно поплакать навзрыд".

Так думал Шамхал, поднимаясь по отлогой тропинке к дому и слыша за спиной жалкие всхлипывания матери. Всхлипывания перешли в причитания.

- Если ты не отомстишь за меня, то я прокляну то молоко, которым тебя вскормила. До судного дня мои слезы будут обжигать тебя, сынок, до судного дня ты будешь слышать мои стоны, и сердце твое будет разрываться...

Шамхал потерял терпение и резко обернулся.

- Ну что ты еще от меня хочешь? Разве тебе мало, что с утра ты бередишь мое сердце своими жалобами?

- А как же мне не жаловаться, сынок? Твой отец, что бы он живым провалился в преисподнюю, влюбился в другую женщину. Он опозорил нас перед всем народом. Где это видано, чтобы мужчина, у которого своя дочь невеста и такой сын, как ты, затевал такое.

Шамхал промолчал. Эти жалобы он слышал не первый раз. Как только отец возвращался домой из какой-нибудь поездки, со свадьбы, с праздника, в доме начинались подобные разговоры. Всякий раз мать со слезами обрушивалась на отца с упреками в неверности, мучилась и стонала, а потом, конечно, успокаивалась и все шло опять своим чередом.

Шамхал прошел в глубину двора мимо коровника и навеса. Повесил на место косу, скинул со спины сумку, присел на тахту, покрытую серым ковром, потянулся к шнуркам чарыков.

Зарнигяр-ханум, видя, что сын спокойно расположился на тахте и собирается разуваться, всполошилась. Она встала перед ним, воинственно уперев руки в бока.

- Как?! Ты пропускаешь мимо ушей, что я тебе говорю? И ты с отцом заодно! Все вы, мужчины, одинаковы. Или ты мне не веришь? Встань, подойди поближе, погляди, какую красотку, какую хорошую мать привел тебе твой отец. Когда она ходит, думаешь, что плывет пароход. Встань, встань, не ленись, погляди.

Схватив сына за руку, мать потянула его в сторону хором сложенных из белого камня. Увидев, что мать дрожит от гнева и что для гнева, должно быть, есть причины, Шамхал покорно пошел за матерью. Дойдя до порога, взъяренная женщина ударила дверь ногой, отчего та настежь распахнулась. В глубине комнаты на тахте сидела, съежившись от страха, чужая, незнакомая Шамхалу женщина.

- Теперь ты видишь, что наделал твои хваленый отец?

Он увел жену от мужа, законную, богом данную жену, и посадил ее мне на голову.

Зарнигяр-ханум стала рвать на себе волосы и шумно бить себя ладонями по щекам и по коленям.

- Бог всемогущий, ты ослеп, что ли, о, где ты? Зачем ты допускаешь такой позор?

На этот раз крики матери подействовали на Шамхала иначе. В самом деле, что это затеял отец? Вместо того чтобы сына женить и выдать замуж дочь, он сам решил стать молодчиком. Хорошо, положим, отец горячий мужчина, разгорелись глаза на чужую женщину, это бывает. Никто бы не стал осуждать. Но зачем она, эта женщина, бросила свой дом и очаг, бросила мужа и притащилась в дом, где уже есть одна женщина?!

Чем больше Шамхал возбуждался, тем сильнее бледнел. Вот уж в раздражении он стал кусать кончики усов, лишь недавно отпущенных.

Сестра Шамхала Салатын, которая тоже оказалась тут, в комнате, почуяла, что сейчас может произойти нечто ужасное, и выбежала из угла, где сидела, дрожа от страха. Она бросилась к брату, упала на колени и обхватила руками его ноги.

- Стану я твоей жертвой, брат, не проливай в нашем доме крови. Это нечистый нас всех попутал. А твои руки чистые, не пачкай их в крови, брат.

Шамхал оттолкнул сестру, и она упала на пол. Перешагнув через Салатын и схватившись за рукоятку кинжала, Шамхал рванулся в глубину комнаты. Но сестра снова успела повиснуть на нем.

- Перейдут ко мне твои горести, брат, не разрушай наш дом, не губи. Отец изрубит нас всех на куски, да и от Ддма не оставит камня на камне.

Зарнигяр-ханум, видя, что месть близка, но Салатын путается под ногами и мешает, закричала на дочь:

- Отойди и не путайся под ногами у мужчины! - Она схватила девушку за косы и оттолкнула в сторону. - Не мешай, пусть он изрубит на куски эту суку, я сама выпью ее собачью кровь. Пусть она знает, что значит идти в чужой дом и воровать чужое счастье.

Салатын не сдавалась:

- Мать, у тебя трое детей, неужели ты хочешь, чтобы на тебя упала невинная кровь?!

- Невинная?! - в бешенстве закричала Зарнигярханум. - Собачья, змеиная, вот какая у нее кровь!

Чужая женщина поднялась с тахты. Ее полная грудь, явственно раздваиваясь, колыхалась под широким просторным платьем. Шамхал словно только сейчас увидел и ее побледневшие, но все же смуглые щеки, и большие серьги в ушах, и гладкие черные волосы с ровным пробором посередине, и дрожащие пальцы, теребящие ворот платья. Большие, цвета крепкого чая глаза женщины были полны слез.

Шамхал растерялся. Он подумал, что эта женщина, должно быть, не из их мест, откуда-нибудь издалека, с низовий Куры. Где только отец нашел ее? Она была красива, мужчина не мог смотреть на нее спокойно.

Зарнигяр-ханум сразу почувствовала, что Шамхал перед женщиной обмяк, и, пока еще не поздно, подзадорила сына:

- Что же ты стоишь, словно баба? Или, может быть, глаза и брови этой колдуньи отняли у тебя силу и разум? Может, и ты потянешься по следам отца? Если ты сейчас же не выволочешь ее отсюда за косы, ты не мужчина и мне не сын!

Шамхал нерешительно подошел к женщине.

- Встань, собери свои тряпки и убирайся отсюда. Как пришла, так и возвращайся в свою лачугу!

Женщина побелела еще больше, но все же не потеряла достоинства. Не мигая, смотрела она в лицо стоящего перед ней здоровенного парня. Потом спокойно сказала:

- Разве ты привел меня, чтобы выгонять из дому?

Тихий, сдержанный голос молодой женщины раздался как удар грома. Комната закружилась вокруг Шамхала, земля побежала из-под ног. В лицо ему ударила горячая кровь, застучало в ушах. С трудом он расслышал голос матери:

- Теперь ты видишь, что это бесстыжая дочь взбесившейся собаки? Разве я не говорила тебе, что поживи она здесь еще немного, и все мы будем ее служанки! Свали ее на землю, выволоки отсюда и брось на кучу навоза!

Шамхал подступил к женщине и заорал:

- Сейчас же убирайся отсюда, не то я намотаю тебе на ноги твои кишки!

Молодая женщина не моргнула:

- Мужчина с понятием о чести не поднимет руки на женщину. Если ты такой смелый, иди разговаривай со своим отцом!

Этого Шамхал уже не мог стерпеть. Вены на висках вздулись и посинели; казалось, они сейчас лопнут. Отпихнув сестру, валявшуюся в ногах и цепляющуюся за него, он бросился вперед. Схватив за косы, он бросил женщину на пол. Стал бить и топтать ее.

Дикие вопли и крики наполнили дом. Кричали все: бедная женщина от боли, Зарнигяр-ханум от сладости мести, Салатын от жалости, Шамхал от злости.

За этими криками никто не заметил, что главный и единственный хозяин дома Джахандар-ага возвратился с охоты. Он въехал во двор и проворно спрыгнул с коня.

В это время ослепший от ярости Шамхал собирался выволочь свою жертву на улицу. Но женщина, собравшись вдруг с силами, встала, выпрямилась и, подставив Шамхалу свою грудь, закричала:

- Ты дерешься когтями, как женщина или кошка. Разве у тебя нет кинжала? Бей! Что же ты боишься? Бей! Разве так трудно убить безоружную женщину?

Лезвие кинжала блеснуло в воздухе. Шамхал за волосы откинул назад голову женщины, чтобы ударить ее пониже горла, как вдруг оглушительный выстрел раздался в комнате. Зазвенело стекло. Звякнуло и упало на земляной пол перешибленное пулей лезвие кинжала.

Все остолбенели. Салатын потеряла сознание.

Подоткнув полы чохи с газырями, с ловкостью барса, вовсе не соответствующей его тяжелой стати, Джахандар-ага вскочил в комнату и навис над растерявшимся сыном:

- Пошел отсюда, щенок!

Перешибленная рукоятка все еще была у Шамхала в руке, из ружья Джахандар-аги курился дымок. Отец схватил сына за шиворот и толкнул к двери. Но Шамхал, как видно совсем лишившись разума, схватил отца за руку, чтобы вырваться. Завязалась борьба.

- Пусти меня! - кричал сын.

- Замолчи, щенок! Сукин сын!

- Отец, выбирай слова!

- Пошел вон, вскормленный молоком собаки!

- Не ругай молоко, которым вскормлен я!

- А, ты еще смеешь мне перечить? - Джахандар-ага размахнулся и ударил Шамхала по щеке.

Шамхал покачнулся от неожиданности, но потом ловко отпрянул в сторону, приготовился к обороне. Джахандар-ага медленно двинулся к нему. И без того смуглое лицо его стало темно-бронзовым, толстые, похожие на негритянские, губы перекосила гримаса, широкие кустистые брови сошлись в одну полоску.

Джахандар-ага был огромный мужчина, под самый потолок, широкоплечий и к тому же тучный. Шамхалу показалось, что на него надвигается гора, которая сейчас обрушится и раздавит. Руки, протянутые к нему, к его горлу, казались гигантскими, чудовищными клещами. Понимая, что еще секунда и он погибнет, Шамхал собрался с духом и стремительно первым напал на отца. Джахандар-ага, хотя и не ожидал нападения, успел подставить колено, на которое наскочил сын, а затем ударом приклада сшиб его на землю. После этого стал бить Шамхала ногой.

Зарнигяр-ханум, видя, как повернулось дело и что муж ожесточается все больше и больше, бросилась на выручку сыну. Она бегала вокруг дерущихся и лепетала:

- Послушай, возьми себя в руки, что ты делаешь с ребенком, ты его убиваешь, убей лучше меня, он не виноват, это я во всем виновата, стану твоей жертвой, не убивай сына. О, несчастная, несчастная я! Не рушь нашего дома, не гаси наш очаг.

Видя, что муж и не думает успокаиваться, она от лепетания перешла к брани и крикам:

- Чтобы отсохли у тебя руки! Где у тебя сердце? Ты зверь, а не отец. Аллах, люди, где вы, он убивает моего ребенка!

Между тем Салатын пришла в себя и тоже бросилась выручать брата, а когда отец в ярости отшвырнул ее, стала скрести землю руками.

Стояла, остолбенев, только женщина, молодая, красивая женщина, из-за которой произошел весь скандал. Ее платье было разорвано во многих местах, волосы рассыпались, закрыв лицо. С удивлением и страхом глядела она на огромного, разъяренного мужчину, который как бы еще вырос в ее глазах. Как заколдованная глядела она на того, кто привез ее сюда и должен стать ее мужем.

Эта женщина стояла не двигаясь, но мысли ее метались. Она видела, что Шамхал, вертясь волчком под ударами отца, все больше слабеет, а отец с каждым ударом распаляется все сильнее. Она вдруг ясно поняла, что грозный мужчина не отстанет от парня, пока не забьет его до смерти. А если и не убьет, то искалечит. И что же тогда будет? В дом войдет несчастье. И все будут помнить и знать, что несчастье пришло вместе с ней. В конце концов и сам Джахандар-ага, когда остынет, поймет, что несчастье случилось из-за нее. Нет, если сейчас прольется кровь, то в этом доме ей жизни не будет все равно. Муж первый начнет осыпать ее упреками и ругательствами при всяком удобном случае.

Сообразив это, женщина ринулась вперед и загородила собой избиваемого Шамхала. Тяжелые удары, предназначенные Шамхалу, обрушились на нее. Под тяжестью ударов она упала на колени, но не отступила, а крепко обхватила ноги Джахандар-аги.

- Остановись, бессердечный, - говорила она. - Ты же убьешь его. Я не хочу быть причиной несчастья. Он и так еле дышит. Не его, меня убей, чтобы сразу кончились мои несчастья.

На шум и крик прибежали люди со двора. Примчались даже те из слуг, которые пошли было на Куру мыть попону. Раньше других подошел Таптыг. Он сразу оценил положение. Новая жена держит хозяина за ноги. Шамхал не хочет бежать, считая это бесчестьем. Через мгновение хозяин снова бросится на сына и, вероятно, добьет его.

Одним прыжком Таптыг очутился между избитым сыном и разъяренным отцом.

Не путайся под ногами, - закричал Джахандар-ага, то на молодую жену, но то на Таптыга. Хозяин, ведь стыдно... Кто-нибудь пройдет по Дороге, услышит...

- А я тебе говорю: не становись передо мной, не загораживай этого щенка!

- Хозяин...

- Отойди, я изрублю его на куски!

- Хозяин, успокойся.

Таптыг кое-как отвлек хозяина, а другие слуги между тем вывели Шамхала из комнаты и увели к навесу. Подняли папаху, отряхнули ее от пыли, надели бедняге на голову. Переполох из комнаты вылился во двор. Куры пустились в разные стороны с середины двора и повскакали на плетень, собаки рвались, натягивая крепкие цепи. Шамхал побрел на берег Куры. Небо над всей землей было чисто. Только на краю неба далеко за рекой, за синеватыми лесами, над вершинами серых гор кудрявились белые облака.

Шамхал сел на краю обрыва и стал глядеть на Куру.

Могучая, бурная, родная Кура, разрезающая холмы, промывающая глубокие ущелья в горах, текущая вдоль лесов. Вскипающая, пенящаяся, не вмещающаяся в свои берега в теплые летние дни, заливающая кустарники, выворачивающая с корнем большие дубы и крутящая их, как солому, и уносящая вдаль, в сторону низовых, незнакомых сел, в этом году Кура была особенно полноводной и бурной.

Шамхал сидел неподвижно на краю обрыва и глядел на Куру, на разветвленные рукава этой реки, на островки посреди мутной узловатой воды. На островках с годами оседает много тины, земли, поэтому там постепенно образовались лесные заросли. Шакалы водятся в этих лесах. По ночам они переплывают на этот берег и воруют в деревне кур. Перед вечером их много собирается на ближайшем к деревне островке, и они оглашают воздух своим гнусным воем.

Шамхал любил сидеть здесь. Очень часто он встречал на краю обрыва сумерки, а потом и вечернюю темноту.

Сейчас было светло, Шамхал смотрел как будто на Куру и на острова посреди нее, но ничего не видел. Перед глазами неотступно стояли ужасные, отвратительные картины недавней свалки.

Что же произошло? Он ведь уж замахнулся кинжалом на ту женщину, на Мелек. Почему она осталась жива? Откуда взялся отец? Как получилось, что в руке у Шамхала осталась лишь рукоятка кинжала?

В ушах у Шамхала стоял звон, перед глазами плыли круги.

Вот он видит мать, призывающую к мести, вот упала на землю Салатын, вот бледное, красивое лицо Мелек, ее дрожащие губы, ее грудь, колыхнувшаяся под платьем, ее белое горло, ямочка внизу, куда он хотел ударить кинжалом, вот дикий разъяренный лик отца.

Как оседает в воде муть, просветляя воду, так постепенно прояснялось для Шамхала все происшедшее, и, когда прояснилось окончательно, осталось только одно, самое главное: он, Шамхал, поднял руку на своего отца. До сих пор ничего подобного не случалось в их доме. Шамхал никогда не сказал отцу поперек ни слова. Отец ни разу ни в чем не упрекнул Шамхала.

Все знали, как Джахандар-ага гордится сыном. По утрам, когда Шамхал садился на коня и ехал к Куре, чтобы его напоить, отец частенько поднимался на доски навеса, чтобы поглядеть сыну вслед, полюбоваться его ловкой ездой. И в гостях, и дома перед гостями, Джахандар-ага любил поговорить о сыне, похвастаться им. Шамхал случайно слышал однажды, как отец с матерью в разговоре перебирали лучших девушек села, подыскивая для него невесту. Да, отец очень любил Шамхала.

"А что же будет теперь? Как я покажусь ему на глаза? Он меня теперь ненавидит, как заклятого врага. Как только увидит меня, ринется снова...

Но разве не прав и я, заступившись за мать? Ведь она просила меня, умоляла, мог ли я, сын, не откликнуться на ее плач? Разве она в чем-нибудь виновата? Зачем понадобилось отцу приводить в дом другую женщину? Имея такого сына, как я, можно было отказаться от посторонней женщины. Мать за одну ночь почернела от горя".

Шамхал все глубже и глубже уходил в свои раздумья. Меньше всего оправданий он находил для Мелек. Вернее, он не находил для нее никаких оправданий. Никак он не мог понять, зачем, ради чего эта женщина бросила свой дом, связалась с пожилым семейным мужчиной и пришла сюда. Ведь если бы она не захотела, могла бы и не прийти. Не силой же отец притащил ее. Не приди она, в доме не было бы никакой ссоры. Во всем виновата одна Мелек. Думы, словно воды Куры, подхватили Шамхала. Чтобы вырваться из их засасывающего водоворота, Шам-хал стал глядеть по сторонам.

Ребятишки лежали на чистом золотистом песке. Некоторые барахтались в воде, некоторые кидали вскользь плоские камешки. Они старались, чтобы камешек доскакал до старого тополиного пня, выглядывающего из реки. Вода сердито завихрялась и кружилась вокруг пня, а на нем, не обращая внимания на сердитую воду, сидел голый мальчишка с удочкой.

Шамхал невольно вздохнул. Ведь и он всего каких-нибудь семь лет назад точно так же купался и валялся в песке. Вместе с ребятами, переплыв Куру, уходил в лес. Ели там ежевику, играли, а когда наступал вечер, связав плот, возвращались на этот берег. Иногда они загоняли усталых ленивых буйволов в реку, купали их. Им доставляло удовольствие преодолевать Куру, держась за хвосты плывущих фыркающих быков.

Шамхал, словно внезапно постаревший человек, загрустил, вспоминая детство. Подступили слезы. Если там, среди людей, он сдерживал их, боясь позора, то сейчас у него не было сил совладать с собой. Его злило не столько поведение отца, сколько милосердие Мелек. Вспомнив, как она упала на колени и заступилась за него, он разрыдался. "До чего же я дошел, если женщина, которую я избивал, пожалела меня? Спасла, вырвала из рук отца. С каким лицом я вернусь назад? Разве после случившегося Мелек не станет думать обо мне, как о слабом и бедном мальчике? Встав передо мной, разве она не скажет: "Ну что, теперь видишь, какой ты мужчина и какая я женщина?" Быть может, даже станет насмехаться надо мной, и отец будет посмеиваться вместе с ней. Нет, я больше не вернусь в этот дом. Уйду совсем. Кусок хлеба я всегда заработаю... А что будет с матерью и Салатын?"

Шамхал повернулся и распластался на земле лицом вниз. Теперь он не плакал, но тело его дрожало, как во время рыданий. Стараясь задавить в себе боль и стон, он то перекатывался на спину, то снова вытягивался ничком, извивался и корчился, как змея, через которую переехало колесо телеги.

Вдруг раздался оглушительный плеск. Это огромная глыба земли, подмытая Курой, отвалилась от берега и рухнула в воду, загородив на некоторое время протоку. Вода скопилась было озерком перед неожиданной преградой но скоро нашла себе обходные пути и снова заструилась как ни в чем не бывало.

Это происшествие на реке отрезвило Шамхала, отвлекло его сознание от собственной горькой беды. Он провел рукой по лицу и почувствовал, что на лице запеклась кровь. Тогда он спустился к воде и хорошенько умылся. Совсем рядом с ним по кромке мокрого песка бегала длиннохвостая серенькая трясогузка. Она и правда беспрерывно трясла узким своим хвостом.

От деревни скатилась к воде стайка девчат. В другое время Шамхал, наверно, затаился бы под обрывом, спрятался бы за куст и глядел, как будут купаться эти феи. Он глядел бы на их длинные черные волосы, рассыпавшиеся по белому телу, на слепящие белые груди. Глядел бы ненасытно, как они заходят в воду, играют, плавают. Может быть, он даже спрятал бы у одной из них одежду, что не раз проделывали парни, да и сам Шамхал.

Но теперь ему было не до игры. Одежда на нем изорвана, испачкана, измята. Лицо в синяках и ссадинах. Никто никогда в деревне не видел Шамхала в таком виде. Он был первым среди парней. Быстрее всех переплывал Куру, лучше всех сидел на коне, ловчее всех обращался с кинжалом, побеждал своих сверстников в кулачном бою. Мог ли он оставаться в деревне после того, что произошло. Прежнего Шамхала, красивого и гордого, не стало с сегодняшнего утра, а новому, избитому, опозоренному, нечего жить в этой деревне.

Шамхал разделся, привязал одежду к голове, и быстро переплыл протоку до острова. Спустившиеся по тропинке девушки услышали плеск, оглянулись, но увидели только густые заросли, которые колыхались, как если бы кто-то сквозь них только сейчас прошел.

2

К вечеру туман, поднявшийся от Куры, начал медлено расползаться по земле. Но потом от ближних гор потянуло ровным, устойчивым ветерком. Этот вечерний ветер, пролетая над травами, над полями, где росла пшеница вперемежку с алыми маками, достиг берегов Куры и начал оттеснять туман, погнал его вниз по течению реки в сторону отдаленных сел.

Но от воды курился новый туман. Его уж не хватало на то, чтобы заполнить окрестности, однако он упрямо наползал на плоские островки среди Куры, путался в кустах, цеплялся за кроны деревьев. Выше деревьев его не было, он исчезал, словно таял.

Перед вечером на реке последние всплески жизни. Коровы медленно, долго втягивают в себя прохладную воду, чтобы напиться на ночь. Мальчишки, собиравшие на той стороне дрова, увязывают добычу в плоты и переправляют их на этот берег.

К вечеру вышел к Куре и Джахандар-ага. После утреннего скандала он оседлал коня и весь день провел в лесу, надеясь рассеяться и забыться. Беспорядочно охотился на ту дичь, которая сама могла бы попасть под выстрел, но охота любит внимательность и старание. В конце концов Джахандар-ага наткнулся все же на оленей, пришедших на водопой, и свалил одного из них. Он оттащил добычу к корням старого дерева, а сам поехал в село за арбой.

Конь, увидев село, громко заржал. Джахандар-ага пронзительно свистнул в пальцы. Он всегда свистел, когда возвращался с охоты. Это был знак его домашним, чтобы они высылали навстречу арбу - везти добычу.

На этот раз все произошло точно так же. Вскоре в тумане показалась арба. Разница была только в том, что всегда встречал отца сын Шамхал. Сегодня на арбе сидел слуга Таптыг.

Джахандар-ага, несколько развеявшийся на охоте, снова все вспомнил и помрачнел. Не глядя на слугу, остановившего быков и ожидавшего приказания, хозяин распорядился:

- Переедешь на ту сторону по верхнему броду. Поезжай на островок, что против скалы "Гыз-гаясы", там есть старый тополь, ты его знаешь. Возьми оленя и привези домой.

Парень направил арбу в воду. Железные ободья колес неприятно заскрежетали о мелкие камешки. Потом, когда вода поглотила сначала ось, а потом и сами колеса, скрежетание прекратилось.

Джахандар-ага пришпорил коня и вымахнул из-под берега. С высоты он оглянулся и крикнул вслед Таптыгу:

- У брода бери правее, а то перевернешь арбу и сам попадешь в водоворот!

Арба вскоре исчезла из виду. Джахандар-ага поехал домой. На дворе он позвал:

- Эй, кто там есть, возьмите коня!

Повесив винтовку на столб, подпирающий веранду, он поднялся на навес открытое плоское место, с которого лучше всего оглядеть все вокруг. Поглядел в ту сторону, где в эти минуты совсем умирало солнце. Вытянувшись в цепочку, медленно шли от Куры сытые, довольные коровы с выменем, набухшим от молока. Молодые бычки и телки перегоняли друг друга, поддевали рогами, едва обозначившимися на лбу. Матерый бык отстал от общего шествия, бил землю копытом, ковырял ее рогом и ревел.

Джахандар-ага стоял на навесе до тех пор, пока стадо не подошло ко двору. Впереди стада шел любимец Джахандар-аги - олень с большими ветвистыми рогами. У других впереди стада всегда идет вожак-козел, а в этом стаде - олень. Джахандар-ага поймал его три года назад маленьким олененком в лесу за Курой, вырастил, приучил к стаду. И вот теперь гордое лесное животное смиренно ведет стадо домой, побрякивая колокольчиком, висящим на шее.

Джахандар-ага спустился с навеса и вышел навстречу стаду. Олень подошел к хозяину, ткнулся в ладони прохладным и влажным носом.

Обычно хозяин ласкал оленя в эту минуту, трепал его по шее, гладил ему плоский широкий лоб, чесал между рогами. Но теперь хозяину, как видно, не до оленя, он отошел в сторону, предоставив стадо служанкам, которые и загонят на место, и дадут корму, и подоят коров.

Вот уж и собак спустили с цепи, все погружается в тишину и во тьму. Всякие звяканья, стуки, шорохи, связанные с окончанием дня, затихли возле домов, и тишина разлилась по всем окрестностям. Погасли окна, погасли уличные очаги во дворах, люди укладывались спать, все замирало до утра. Сильнее становились только запахи свежести, наплывающей от воды, шум Куры да еще росла тяжесть на душе у Джахандар-аги.

Его дом затих, но падал светлый свет из окон, дом ждал своего хозяина, а хозяин между тем боялся приблизиться к своему дому. Он стоял у ворот, глядел в сторону шумящей во тьме Куры и старался понять, что же все-таки и как же все это произошло.

Может быть, нужно было думать не теперь, а два дня назад, когда он возвращался из города и увидел на берегу реки эту молодую, красивую крепкотелую Мелек. Но тогда он как раз ни о чем не думал совсем, да и не мог ни о чем думать. Как только увидел ее, какая-то темная горячая волна разлилась по телу, затуманила мозг, застлала глаза, наполняя каждую мышцу сладкой тяжестью.

Это была не первая встреча. В прошлом году, когда жители нижних сел переезжали в горы, он увидел и заприметил Мелек. Впереди длинного обоза из скрипучих арб ехали верхом на конях женщины и девушки. У разлива они остановились и поили коней. Мелек (тогда Джахандар-ага не знал еще, как ее зовут) прямо и ловко сидела в седле. Нижний край платья у нее зацепился, должно быть, за седло, и взгляд Джахандар-аги невольно остановился на полном женском колене. Женщина не знала, что ее колено открыто, но особым женским чутьем она почувствовала, что на нее смотрят, и стала оглядываться по сторонам, ища чужой взгляд. Джахандар-ага полулежал на траве, обняв винтовку.

То ли от молодости и крепости, наполняющей ее тело, то ли в ответ на восхищение, откровенно светившееся в глазах мужчины, Мелек неожиданно улыбнулась ему. Джахандар-ага улыбнулся тоже. Женщина мгновенно спохватилась, покраснела, закрыла лицо концом накидки, торопливо поправила сбившееся платье и пришпорила коня. Но уже было поздно. Образ улыбающегося мужчины, развалившегося на траве, она повезла, с собой, также как ее соблазнительный образ остался в глазах мужчины.

Можно было бы расспросить у кого-нибудь из длинного обоза, кто эта женщина, откуда, как ее зовут, но Джахандар-ага почему-то не осмелился это сделать.

И вдруг год спустя, возвращаясь из города, он снова увидел ее на берегу Куры. Целый год он вспоминал эту женщину. Он видел ее во сне, думал о ней наяву, и как только она вспоминалась, та же самая темная горячая волна приятной сладковатой тяжестью заливала всю его плоть.

Джахандар-ага остановил коня и стал сзади глядеть на ничего не подозревавшую Мелек. Женщина, зайдя по щиколотки в текучую быструю воду Куры, мыла ноги, показывая их до колен. В последних отблесках закатного солнца казались золотистыми и воды Куры, и ноги Мелек, и даже ее черные волосы.

Джахандар-ага тронул коня и в одно мгновение оказался рядом с женщиной.

- Послушай, ради памяти твоего отца, напои водой.

Женщина вздрогнула и распрямилась. Она увидела огромного мужчину, возвышающегося над ней, как скала, и сразу узнала ту же самую прошлогоднюю улыбку. Дрожащей рукой она зачерпнула в Куре и протянула всаднику медную кружку. Джахандар-ага схватил Мелек за локоть протянутой руки, притянул к себе, и в одно мгновение та оказалась в седле. Она, конечно, начала биться и вырываться, но конь был направлен смело и прямо поперек Куры, на тот пустынный берег, в тот вечереющий синий лес.

Две ночи провел Джахандар-ага за рекой у знакомых хуторян, упиваясь своей победой. На третьи сутки он привез Мелек к себе домой.

Мелек не любила своего законного мужа, Джахандар-ага был хорош и силен, поэтому она сразу и целиком подчинилась этому решительному мужчине с львиным, как ей казалось, сердцем.

Джахандар-ага думал, что все пройдет тихо и спокойно. Ну, может быть, пошумит сначала, покипятится Зарнигяр, но ведь успокоится же она в конце концов. А о детях распалившийся неожиданной любовью Джахандар-ага и не вспомнил. И вот разразился этот утренний отвратительный скандал: сын замахнулся на отца, Мелек едва осталась жива, Зарнигяр-ханум пребывает разъяренной, Салатын страдает.

Джахандар-ага кружился около двери, не осмеливаясь войти внутрь. Он боялся, что стоит ему открыть дверь, как снова поднимется шум, и, быть может, он сделает тогда нечто непоправимое.

Зажглись звезды, и заметно похолодало. Джахандар-ага решился и вошел в дом. Вопреки ожиданиям, дом его встретил тишиной. Никто не вышел встречать его, да и некому было выходить. Шамхал ушел из дому, Зарнигяр-ханум забилась куда-то и, наверно, плакала. Салатын, напуганная происшедшим, не смела показаться на глаза. Только Мелек и была в комнате. Она сидела на краешке тахты, прислонившись к стене.

Из-за того, что никто не оправил лампу, свисающую с потолка, в комнате было полутемно. Этот бледный желтоватый свет раздражал, наводил уныние. Джахандар-ага вывернул фитиль и только сейчас, повернувшись, посмотрел на Мелек. Молодая женщина сидела, сложив руки на груди и неподвижно глядя в окно. Ее платье было в нескольких местах разорвано. На лбу и на щеках синяки. Она сидела и всхлипывала.

Джахандар-ага растерянно молчал, он не знал, что говорить и что делать: то ли подойти и утешить, то ли крикнуть, чтобы она замолчала. Тишина длилась долго. Всхлипывание становилось все громче. Джахандар-ага, полулежавший на тахте, наконец потерял терпение:

- Ну довольно! Перестань разливаться рекой. Встань, подойди ко мне.

Мелек подошла и встала перед мужчиной.

- Зачем ты сделал меня несчастной? Зачем я тебе нужна?

- Ну, а что такого с тобой случилось?

- Что же еще могло случиться? Я опозорена на весь мир. С каким лицом мне возвращаться назад. Они ведь меня убьют.

- Не говори глупостей. Ты никуда из этого дома не уйдешь.

- А Шамхал?

- Шамхал - щенок. - Мужчина поднялся и сел прямо, расправив плечи. Больше чтоб я не слышал его имени.

- А твоя жена, дочь?

- Поменьше разговаривай. Это тебя не касается. Я хозяин дома, я знаю, что делаю.

Мелек подчинилась и замолчала. Но в глубине души Джахандар-ага чувствовал свою неправоту. Он понимал, что на этом дело не кончится, что каждый день в доме будут ссоры и крики. А между тем мир в доме во что бы то ни стало надо было восстановить. Нужно вернуть жизнь снова на старый путь, в тихую колею. Да жалко и Зарнигяр. Сколько лет они клали головы на одну подушку. У него взрослые сыновья, дочь на выданье. Как же теперь быть? Разве возможно Зарнигяр выгнать из этого дома? Что скажут люди?

Но с другой стороны, ни в чем не виновата и Мелек. Разве не он сам оторвал ее от родного очага? А ее муж? Разве он не появится через несколько дней на арене и не попытается отомстить?

Мысли одна мрачнее другой, одна тяжелее другой давили Джахандар-агу. Он и сам был не рад теперь, что ни с того ни с сего сам, добровольно сунул голову в это пекло.

Но временами он начинал утешать и успокаивать себя.

"Э... Что там случилось, - говорил сам себе Джахандар-ага, - как будто я сделал что-нибудь сверхъестественное, ужасное, небывалое. Как будто не полагается по обычаю иметь две жены. Не я первый придумал такой обычай. Ничего не случится. А женщины покричат, поплачут и успокоятся, как всегда. Может быть, они затаят в себе злость и яд, но внешне должны подчиниться и притихнуть".

А как посмотрит на все Ашраф? Может, и он, подобно своему брату Шамхалу, кинется на отца? Может, и он встанет на сторону матери?

Джахандар-ага расстроился окончательно. Он представил, как сын Ашраф, который учится сейчас в Горийской учительской семинарии, откроет дверь и еще на пороге скажет: "Как тебе не стыдно, отец? Что ты наделал, зачем обижаешь мать?" А сказав это, повернется и уйдет, как Шамхал, и покинет этот дом навсегда.

На дворе послышался шум, залаяли собаки, заскрипела арба. Это вернулся Таптыг с убитым оленем. Вскоре он вошел в дом и доложил:

- Хозяин, олень на дворе. Что делать с ним дальше?

- Позови ребят, пожарьте себе шашлык, там хватит на всех.

- А вы?

- Принесешь нам два хороших шампура, посочнее.

Таптыг ушел в темноту двора. Тотчас там начались хлопоты. Слышно было, как Таптыг сказал людям, слугам, собравшимся около оленя:

- Похоже, олень сегодня достанется нам, несите ножи, шампуры, дрова, чистую воду.

Засуетились женщины, гремя посудой, заработали острые ножи. Не прошло и пяти минут, как олень был освежеван и разделен на куски. Мясо, годное для шашлыка, отделили от мяса, которое пойдет на бозартму.

Между тем костер разгорелся. Окна осветились отблесками огня. Ночной мрак, затопивший все село, был вынужден отступить на пределы двора Джахандар-аги.

Засучив рукава, Таптыг хлопотал около костра. Те два шампура шашлыка, которые пойдут хозяину, он не мог доверить никому: обязательно что-нибудь напортят, либо пережарят, либо сделают его жестким.

Всякий, кто ходил мимо огня или стоял около него, отбрасывал в ночной воздух длинные черные тени, которые двигались, пересекались, сталкивались. Тени то укорачивались, то порой удлинялись так, что устремлялись за изгородь и только там вдали сливались с общей темнотой, казавшейся благодаря яркому костру особенно непроглядной.

Поленья горели весело, то бесшумно и ровно, то с треском и искрами. Постепенно стал появляться уголь. Спущенные с цепи псы сбежались на запах мяса. Два из них лежали поодаль, положив головы на лапы и безотрывно глядя на руки людей, разделывающих тушу оленя. Иногда они подползали поближе, но ничего не добыв, тихо повизгивая, отползали назад. Другие собаки сидели вокруг, тоже следя за каждым движением хозяйских слуг, готовые наброситься на первый же кусок.

Таптыг разрезал оленьи кишки на несколько частей и бросил собакам. Те вгорячах кинулись было друг на друга, но, поняв, что еды много, схватили каждая свою долю и разбежались по темным углам двора.

Слуги перестали подкладывать дрова в костер, принесли шампуры. Огня становилось все меньше, а горячих углей все больше. Скоро двор наполнился сладким запахом жареного мяса.

Далеко за полночь Джахандар-ага, разомлевший от сытости и от жаркой близости новой, молодой жены, шептал ей, держа на руке ее голову:

- Ты же знаешь, что я тебя никуда не отпущу. Ты всегда теперь будешь рядом со мной. Но ведь и её надо пожалеть. Как-нибудь надо тебе с ней помириться, сладить. В доме нельзя жить без тишины и согласия... К тому же она мать моих детей. Подойди завтра к ней, упади в ноги, назови себя ее служанкой, скажи, что ни в чем не будешь перечить, скажи, что ты не виновата, что с тобой приключилась беда, попроси прощения. Я знаю ее характер, она смягчится, у нее доброе сердце, а потом вы привыкнете друг к другу, и все уладится. Я тоже попробую с ней поговорить. Так что не переживай и не плачь.

Мелек, как кошка, ласкалась к могучему Джахандар-аге она нежилась в его ласках и чувствовала, что страх и тревога уходят из сердца. А Джахандар-ага, чувствуя на своей волосатой груди ласковую любящую руку, забывал про все на свете, кроме этой прекрасной, крепкой, манящей женщины.

Говоря по правде, Мелек не была недовольна, что оказалась в этом доме. Она выросла сиротой. Сама она была родом из горного селения, которое находилось далеко от Куры. Как и все девушки этого села, где постоянно был чистый горный воздух, а рядом текли прохладные холодящие зубы родники, Мелек росла босая, в единственном потрепанном платье. Ей было всего пять лет, когда горный поток унес их дом. Отец и мать погибли. Мелек в тот день была в гостях у дяди, играла со своими двоюродными сестренками и, таким образом, осталась жива.

Жена дяди оставила Мелек у себя. Мелек научилась делать все. Несмотря на малый возраст, она доила коров, стирала белье. Без отдыха могла принести из ущелья пять кувшинов родниковой воды. Все говорили о ее трудолюбии и старательности. Женщины, шедшие поутру к роднику, юноши, которые вели коней на водопой, встречали Мелек уже возвращающуюся из ущелья по узкой каменистой тропе. Перекинув через плечо медный кувшин величиной с нее, она поднималась по склону, напевая под нос какую-нибудь песенку.

У Мелек было четыре двоюродных сестры. Шли годы, они росли и после короткого обручения одна за другой выходили замуж. Каждый раз, когда в доме звучала свадебная музыка и какая-нибудь из сестер с хорошим приданым переселялась в дом своего мужа, Мелек радовалась, как ребенок, и думала о том, что скоро и до нее дойдет черед и у нее тоже будет этот радостный день. Беспредельно веря своему дяде и его жене, она не думала ни о чем плохом, ожидая, когда и ее с той же торжественностью выдадут замуж, сыграют свадьбу... Но однажды наступило прозренье. Мелек словно проснулась и увидела, что все ее сверстницы и даже девушки моложе ее все уже вышли замуж и стали хозяйками в своих домах.

Мелек призадумалась: "А как же я? Может, я некрасива? Может, во мне какой-то изъян? Почему никто не женится на мне?"

Один раз, когда никого не было в доме, Мелек остановилась перед зеркалом, висевшим на стене, и долго разглядывала себя. У нее были длинные, сросшиеся брови, широкие около переносицы, острые по краям. Ее большие глаза кипели, как родники. Щеки были так свежи и красны, что казалось, только тронь их, и брызнет кровь. Грудь словно готовилась разорвать ее старенькую, ветхую кофточку. Девушка понравилась себе. "Нет, я, кажется, не так уж плоха", - думала она, радостно улыбаясь. Повернувшись несколько раз перед зеркалом, она поглядела на черные волосы, падающие на спину, на все тело, которое словно проступало сквозь материю. Затем девушка пошла в угол комнаты, подняла крышку кастрюли и зачерпнула ложку сметаны. Сметану она взяла на пальцы и размазала, растерла ее по щекам, по всему лицу. Лицо засияло и засветилось, словно близко к нему поднесли яркий свет. Мелек даже испуганно отпрянула от зеркала, отскочила в сторону.

Жена дяди почувствовала, что племянница все больше задумывается о своей судьбе. Но не подавала виду, ей было жалко отпускать от себя такую работницу, к тому же бесплатную.

У родника, где женщины стирают белье и где известны все новости, тетю, конечно, расспрашивали о Мелек. Но тетя говорила, что Мелек обручена и что ее отдадут за племянника. Это отпугивало деревенских парней, даже тех, кому Мелек очень нравилась.

Мелек тоже слышала насчет обручения, но время, шло, а никакой племянник не появлялся. Тогда Мелек поняла, что ее водят за нос и что ее лучшее время безвозвратно уходит. Деревенские парни, встречая Мелек на тропинке к роднику, уже не глядели на нее с прежней жадностью либо лаской, они глядели теперь на тех, которые помоложе, кто подрастал, чтобы сменить предыдущих.

В конце концов Мелек выдали замуж в деревню, стоящую на Куре. Муж был намного старше ее. Его звали Алчахяр. Он был богатым человеком, но менял уже седьмую жену. После седьмого развода никто не хотел выдавать за него своих дочерей. "Что из того, что богат, - рассуждали родители, - если он не держит около себя своих жен, а прогоняет их одну за другой. Неизвестно еще какой он мужчина. Почему ни с одной из жен он не жил больше года. В каждой находит какой-нибудь изъян и выгоняет из дому. А может, изъян-то в нем самом".

Должно быть, и правда был изъян, если он страстно хотел детей, а дети не рождались.

Выгнав из дому последнюю, седьмую жену, Аллахяр понял, что в своей деревне за него больше никто не выйдет, и стал искать невесту по другим деревням. Он увидел Мелек и стал свататься. Через несколько недель все дела уладились, и Мелек обрела свой дом.

Настрадавшаяся в сиротстве, Мелек с первого дня беспрекословно подчинилась воле мужа. Правду сказать, первые месяцы Аллахяр относился к молодой жене хорошо. Он ее одел и обул. "Ты росла сиротой, - говорил Аллахяр Мелек, - теперь оденься так, как ты хочешь".

Однако через год, поняв, что и Мелек не собирается родить ему сына или дочь, Аллахяр принялся за свои старые штучки. Жизнь для Мелек превратилась в мученье. Каждую минуту Аллахяр придирался к бедной женщине, обижал, оскорблял ее, в доме кипели ссоры. "Почему у тебя нет детей? - кричал Аллахяр. - Мне не нужна пустая, бесплодная жена!"

Мелек страдала и гасла, но никому не говорила о своем горе. Да и кому она может открыть душу в чужом еле. Вся отрада ее была выйти на балкон и смотреть в сторону родного села, на те холмы, за которыми оно прячется от взгляда.

"Наверно, там еще не пожелтела трава, - думала про себя Мелек. Наверно, еще цветут цветы. По-прежнему холодна вода в родниках? Журчат ли они, как прежде, между каменных острых скал? Стать бы птицей, слетать бы хоть на один денек в родное село, насмотреться на дом, на дядю, побежать к роднику, развалиться на мягкой траве, следить, как облака опускаются на вершины гор, слышать запах трав и цветов... Вспоминает ли кто-нибудь меня в том селе? Те девушки, которые вместе со мной ходили по воду, те парни, которые попадались навстречу на тропинке, когда несешь, бывало, полный кувшин воды? Нет, все забыли меня".

Сама Мелек ни на секунду не могла забыть родные места. Она помнила все: мальчишек, пасущих на склоне горы стада, юношей, которые, оседлав своих коней, бездельно гарцевали по лугу. Ей снились ущелья, пахнущие мятой, опасные горные тропы. Если бы она не боялась, что будут ругать дядя и тетя, она давно бы пешком добралась до родного села.

Здесь, в доме Аллахяра, она чувствовала себя, как в тюрьме. Она решила, что каким-нибудь способом пошлет весточку своему дяде, чтобы он приехал ее навестить. Тогда она все расскажет ему. Но если и он не поймет ее, что тогда?

От тоски и одиночества Мелек любила ходить на берег Куры. Она подолгу сидела над водой, глядела вдаль на зеленые островки, на другой берег, на скалу, поднимающуюся в одном месте из воды и обтекаемую водой. Она еще не знала, что она сделает, чтобы изменить свою жизнь, но уже твердо знала, что так жить больше нельзя.

В это-то время и появился вдруг Джахандар-ага. Как ястреб он налетел на нее, схватил, не спрашивая, сделал женой, привел в свой дом.

3

Среди ночи в конце села ожесточенно залаяли собаки. У крайней землянки раздался тревожный голос:

- Эй, кто там?

Черкез стоял, спрятавшись за столбом навеса и держа палец на курке. Он не вышел из-за столба до тех пор, пока не узнал позднего гостя. Шамхал, услышав щелчок затвора, подал голос:

- Это я. Ты что поднимаешь шум?

- Откуда ты в такой час? Похож на мертвеца, убегавшего из могилы.

Шамхал знал, что его сверстник Черкез любит шутить. Правда, он сам не лезет в карман за словом. Однако сейчас у него не было охоты отвечать товарищу шуткой.

- Послушай, что ты держишься за винтовку, словно человек, наживший себе врагов?

- Э... У осторожного сына мать не плачет и не ходит в преждевременном трауре.

Друзья тихо прошли внутрь землянки. Небольшая лампа с закоптелым стеклом едва-едва освещала стены, тоже покрытые застарелой копотью. На месте очага тихо горело большое бревно. Закоптелый чайник стоял среди углей и золы. Сверчки трещали, забившись в сырые трещины стен. Ночные бабочки кружились около лампового стекла. Большие черные тени от них то метались по стенам, то падали на земляной пол.

Шамхал невольно косил глазами в угол землянки, где на старенькой латаной-перелатаной постели спала, свернувшись клубочком, Гюльасер сестренка Черкеза. Ее длинные косы соскользнули на землю, ветхое одеялишко подымалось и опускалось над ровно дышащей грудью. Нежные тонкие ноздри расширялись и сужались с каждым вдохом и выдохом, в приоткрытых губах виднелись белые, ровные зубки. В комнате не было никаких других звуков, кроме стрекотанья сверчков, шуршанья бабочек да тихого дыхания спящей девушки.

За тонкой перегородкой, то есть, по существу, в этом же помещении, негромко промычала корова. Затем напористо и звучно полилось на пол. Остро запахло хлевом. Черкез с досадой проговорил:

- Чтоб ей не видеть своих телят! Будто нарочно ищет постороннего человека, чтобы при нем справить свою нужду. Давай-ка выйдем отсюда, устроимся спать верху. Там у нас вроде чердака. Пошли.

- Да ладно, не беспокойся. Я думал, ты пойдешь ловить рыбу.

Черкез понял уловку Шамхала. Он, конечно, слышал о происшествии в доме Джахандар-аги и знал, что Шамхал пришел не ради рыбалки и что не до рыбалки теперъ. Однако Черкез не подал виду и вел себя так, будто ни о чем не догадывается.

- Рыбу ловить еще рано. Пусть сначала взойдет луна. Заодно проверим удочки, заброшенные мной еще с вечера.

- Ладно, делай как знаешь.

- Эй ты, Гюльасер, ну-ка, проснись, у нас гость. Постели нам постель на чердаке.

- Напрасно ты будишь девушку.

Но Гюльасер уже проснулась и села на постели, потягиваясь и протирая глаза. Потом она проснулась окончательно, увидела постороннего мужчину, вспыхнула и закрылась с головой одеялом. Только когда мужчины вышли из комнаты, она поднялась и надела платье.

На чердаке Гюльасер постелила матрац и коврик и отошла в сторону, как бы спрашивая своим видом, потребуется ли от нее что-нибудь еще.

- Посмотри, не найдется ли поесть. А то у меня давно уж сосет под ложечкой. Да, наверно, и Шамхал составит компанию.

- Нет, я не хочу! - слишком торопливо ответил Шамхал.

- Ну, он как хочет, это его дело, а я поем. А ложки все-таки принеси две. Может, еще надумает, глядя на меня.

Девушка, шлепая босыми ногами, ушла вниз. Она налила в большую медную тарелку кислого молока и взяла несколько ячменных лепешек, испеченных ею как раз перед вечером. Снова поднялась на чердак, поставила еду перед братом.

- О, знала бы ты, что я сделаю для тебя в день твоей свадьбы!

Гюльасер, довольная похвалой брата, кокетливо повернулась и ушла с чердака.

Черкез покрошил в тарелку ячменную лепешку, перемешал деревянной ложкой. Попробовал, причмокнул от удовольствия, покачал головой:

- Разве это кислое молоко? Это мед! Слаще меда! Возьми-ка ложку да попробуй. Никогда не ел такого вкусного молока.

С этими словами он придвинул тарелку ближе к Шамхалу. Тот нехотя взял ложку, нехотя начал есть. Покончив с едой, друзья улеглись спать. Черкез тотчас захрапел, а Шамхал лежал на спине, подложив руки под голову, и смотрел в проем чердака на звездное небо. Вой шакалов на том берегу Куры, ленивый лай собак, шум реки - все это сливалось, наполняло ночь. Шамхал слушал, смотрел на звезды и не мог уснуть. Словно кто-то отнял у него сон. Неприятные мысли толпились у него голове. Хотя Шамхал твердо решил, что больше не вернется домой, но все же он не знал, что ему делать дальше. Не идти домой - это ясно, а куда же идти? Совсем покинуть село? Уйти к дяде? Но еще неизвестно, как дядя посмотрит на его приход. Может, он заругает его и скажет: "Разве должен мужчина уходить из дому, бросив мать и сестру?" "И потом, разве мужское дело жить под чьим-то крылышком, просить приюта? Что из того, что он мой дядя? И дядин хлеб нельзя есть, если его дают из милости. Нет, никого не стану ни о чем просить. Построю себе небольшой домик. Какую-нибудь из сельских девушек приведу. Назло отцу сделаю самую пышную свадьбу. А где деньги?.."

Шамхал приподнялся и сел на постели. Достав из кармана серебряную табакерку, свернул папиросу. Глубоко затягивался, пускал дым в воздух. "В хозяйстве отца есть и моя доля. Возьму часть стада, часть табуна посмотрим, кто воспротивится этому?! Кто воспротивится? Да тот же отец! "Я еще не умер, - скажет отец, - чтобы делить хозяйство". И будет прав. Ведь и в самом деле хозяйство принадлежит только ему одному. Ведь я еще ничего не сделал. Кроме того, есть еще брат, Ашраф".

Вспомнив брата, Шамхал подумал о нем с нежностью и в то же время ощутил в душе неприятное чувство. Он очень любил Ашрафа. Ашраф был парнем, как говорится, что надо. Но когда Шамхал вспомнил, что отец всегда по-разному относился к ним, он расстроился. Отец и здесь поступил несправедливо. В прошлом году он послал Ашрафа в Горийскую учительскую семинарию, а Шамхала оставил при себе. "Хватит одного ученого в нашей семье, - сказал он - оставайся здесь. Кому достанется все хозяйство, все богатство? Брат выучится и будет отрезанныйломоть, уедет бот знает куда. Только ты и останешься мне опорой".

"Нет, не сдамся перед отцом. Не нужно мне от него и одной соломины. Если я вернусь к нему в дом, он хоть и не скажет, но подумает, что я без него слаб. Ничего мне не надо. И невесты не надо, которую выберет мне отец. Женюсь на той, кого полюблю. Разве мало в селе красивых девушек? Взять хотя бы сестру Черкеза Гюльасер. Кого она хуже? Что с того, что ее отец бедняк?"

Шамхал последний раз затянулся и бросил вниз окурок. Папироса красной стрелой прочертила воздух и долго еще горела среди травы.

Чтобы избавиться от неприятных мыслей, Шамхал с головой укрылся одеялом. Но успокоиться не мог. Тут еще начали покусывать блохи. Шамхал, поняв, что не уснуть, снова откинул одеяло, сел на постели. В деревне орали петухи. Луна, выплывшая из-за холма, медленно, словно кружась, поднялась вверх. Прозрачный матовый свет затопил село. Заблестели, рябясь, воды Куры.

Храп Черкеза перешел в тихое посапывание. Шамхал с завистью глядел на товарища. Он даже забыл, что должен разбудить его, когда взойдет луна.

Черкез внезапно проснулся сам и высунул голову из-под одеяла.

- Эй, Шамхал!

- Что?

- Начинает светать?

- Да, вставай. Луна уже высоко.

Черкез отбросил одеяло и ловко поднялся на ноги. Широко раскинув руки, сладко потянулся, вдохнул всей грудью прохладного, освежающего воздуха.

- Кажется, мы проспали.

- Ты спал сладко, жалко было будить.

По тропинке они направились прямо к берегу. Все вокруг было погружено в тишину. Явственно слышался шум Куры. В ущелье выли шакалы.

Друзья подошли к обрыву. Холодным дыханием дохнула им в лица ночная река. Стало зябко. Черкез посмотрел на блестящий при свете луны поток.

- Кажется, разлилась.

- Где-нибудь наверху шли дожди. С вечера над горами сверкала молния.

Черкез вздохнул и поглядел на темные скалы вдали.

- Дядя Годжа, бедняга, так еще и не вернулся домой?

- Постарел. Тяжело ему теперь, быстро устает.

- А ты не пускай его. В таком возрасте трудно быть перевозчиком.

- У нас нет выхода. Мы не можем не работать. Да и потом, только сама смерть оторвет его от реки. Река для - вся жизнь. Состарился на реке. Недавно суденышко понесло. Он уперся шестом и остановил. А потом оплошал и сам упал в воду, едва выплыл. Теперь вот несколько дней не является домой.

Друзья посидели еще на обрыве, помолчали и спустились к воде. Напуганная людьми лиса, сверкнув зелеными глазами и мотнув пышным хвостом, юркнула в прибрежные заросли.

- Вода как будто сильно замутилась. Не затопило ли острова?

- Удочки-то наши не унесло?

- Думаю, нет. А жалко, не захватили ружье. Была бы у нас лиса.

- Думай о рыбе. Зачем тебе еще и лиса?

- У меня с ними свои счеты. Перетаскали всех кур.

В одном месте разлившаяся вода отступила, оставив маленькое озерко, а вернее - большую лужу. Черкез быстро разделся и в темноте начал барахтаться в луже, шумно плескаясь.

- Ты что там делаешь? - спросил Шамхал, тоже начиная раздеваться.

- Ловлю лягушек. Посадим их на крючок, замечательная наживка.

Черкез долго возился в воде: как видно, лягушки не давались в руки. Наконец, когда Шамхал совсем уж разделся, Черкез появился, неся за лапки головами вниз несколько лягушек, белевших в темноте своими светлыми брюшками.

- Бери да насаживай скорее их на крючок.

- А бородавок у меня не будет?

- Бабьи сказки. Когда будешь насаживать, гляди, чтобы остались живыми. На дохлую ни одна порядочная рыба не позарится.

Одежду они спрятали под скалой у большого камня. Шамхал, входя в воду, обернулся к Черкезу:

- Куда поплывем? В камыши на ту сторону островка. Там около камышей всегда рыба.

Над Курой висел плотный туман. Мелкие и пенистые волны плескались о подножье обрыва, выплескивали на песок куски дерева, ветки, листья.

У Шамхала от холода лязгнули зубы, и Черкез спросил:

- Ты что, озяб? Тогда скорее плыви.

- Почему это я должен озябнуть, а ты нет?

- Не сердись. Сын бедняка закаленнее богатого человека. Поплыли. Не растеряй лягушек.

Вода была ледяная, но этого словно не чувствовали ни Шамхал, ни Черкез. Как бы соперничая друг с другом, они плыли быстро и вскоре достигли острова. По знакомой тропе Черкез прошел заросли камыша и пришел к месту, где он с вечера бросил удочки. Одной удочки не хватало.

- Вот собачьи дети!

- Что случилось?

- Украли удочку.

- Может, утащила рыба?

- Здесь следы. - Черкез зло выругался. - И, должно быть, только сейчас унесли. Наверное, с рыбой.

На другой стороне острова в камышах послышались голоса. Черкез немедленно бросился туда. Шамхал побежал за ним.

- Эй вы, - кричал Черкез, - негодяи, способные обесчестить свою мать, куда бежите? Шамхал, забегай справа, не пускай их, сейчас поймаем!

Товарищи бежали в темноте, не обращая внимания на колючие травы, больно коловшие босые ноги. Но когда добежали до камышей, никого там уж не было. Теперь в другом конце острова слышались голоса, кто-то смеялся.

- Это, наверно, сынки Садыха, ну хорошо, я в долгу не останусь.

Пока друзья бегали, одну удочку утащила рыба. Черкез расстроился еще больше. Он, наверно, плюнул бы на такую рыбалку, но в это время третья удочка вдруг задергалась, а потом натянулась, как струна. Черкез, забыв о досадных неудачах, бросился к удочке и схватился за бечевку. Рыба металась там, в воде, иногда выпрыгивала над рекой и шумно била хвостом. Бечева натянулась так, что, казалось, вот-вот оборвется.

Черкез тянул изо всех сил, Но рыба пересиливала его. Если бы не подоспел Шамхал, то Черкезу не справиться бы с добычей. Бечевка резала руки, рыба - несомненно, это был сом - шаг за шагом уводила рыболова вниз по течению. Наконец друзьям удалось привязать бечевку за коряжистый пень. Они перевели дух. Отдыхала и рыба. Отдышавшись, друзья стали потихоньку вытягивать бечеву. Сом понемногу подавался, слабел и в конце концов очутился на песчаной отмели. Черкез мгновенно оглушил великана сучковатой тяжелой дубиной, а потом ударил еще несколько раз по плоскому черному лбу.

- Без этого нельзя, - пояснил он Шамхалу. - Окажется в воде, оживет и поминай как звали.

Сом дернулся плавниками, судорога пробежала по его длинному телу от округлой широченной головы до узкого хвоста, и он затих.

- Аллах сегодня милостиво взглянул на наших собак. Наедятся до отвала, - говорил Черкез, волоча сома на сухое место.

Разгоряченные друзья распрямились и посмотрели друг на друга: "С добычей".

- Ну как, не озяб? - спросил Черкез.

- С таким не озябнешь.

- Тогда пойдем забросим удочки на той стороне.

- Опять поймаем сома.

- Что ты! Только там и можно поймать лосося.

Шамхал не стал возражать, и рыболовы пошли туда, куда указал Черкез.

Когда рыболовы вернулись на свой берег, совсем рассвело. Скорее оделись, чтобы согреться. Утренний ветерок разогнал туман над Курой. На кустах и на травах зажглась роса. Воздух наполнился звуками деревенского Утра: тявкали собаки, кудахтали куры, ржали лошади, скрипели калитки и ворота.

Черкез протянул рыбу Шамхалу:

- Возьми, отнесешь домой. А я поймаю еще.

- Нет. Пойдем к тебе, и пусть Гюльасер приготовит нам эту рыбу.

- Да откуда она знает, как ее надо готовить.

- Не скажи. Твоя сестра очень вкусно готовит рыбу.

- Ты почем знаешь?

- Да уж знаю.

Черкез промолчал. Чувствовалось в его молчании, что чем-то он недоволен. Не то тем, что сестра умеет готовить рыбу, не то тем, что об этом сообщает ему Шамхал. До самого дома он не сказал больше ни слова.

4

Каждый эту ночь пережил по-своему. Когда стало темнеть и начал утихать дневной шум, Зарнигяр-ханум ушла в боковую комнату. Слуги принесли ей ужин, но она не дотронулась до пищи.

Салатын, не отходившая от матери и весь день плакавшая вместе с ней, умоляла ее поесть, чтобы подкрепить силы. Но Зарнигяр-ханум даже не посмотрела на еду.

Постепенно совсем стемнело. Салатын хотела зажечь лампу, но мать резко и зло остановила ее:

- Не смей! Ложись где-нибудь и умри! Мою лампу погасил сам всевышний.

- Мама, да перейдут ко мне твои горести, ведь тоскливо целый вечер сидеть в темноте.

- Кому из нас сейчас тоскливее - тебе или мне?

- Разреши зажечь лампу.

- Я сказала тебе - сиди! Я еще сделаю так, чтобы и очаг этого дома никогда не зажегся.

- Ради брата, прошу тебя.

- Да, чтоб сдохли вы все: и твой брат и ты! Оставь меня, говорю!

- Мама, как ты можешь так говорить о брате?

Обезумевшая женщина и правда не знала, что говорит. Теперь после своих ужасных слов Зарнигяр-ханум словно проснулась. Тотчас вспомнила она, что Шамхал еще не вернулся домой.

- Пусть накажет бог твоего отца, доченька! Он так запутал меня, не знаю, что говорю.

Салатын обняла мать, стала целовать ее лицо, глаза, и обе снова заплакали.

- Умоляю тебя, мама, не проклинай моего брата Шамхала.

Мать и дочь сидели в комнате, а между тем все звуки уличной жизни достигали их и приносили обиженной хозяйке дома еще большие страдания. Так, Зарнигяр-ханум всегда выходила во двор, когда скот возвращался с пастбища. Положив руки на пояс, она отдавала распоряжения слугам, следила, как доят коров, накормлены ли куры и же собаки. В этот вечер она не вышла из комнаты. Когда вдалеке над Курой заржал конь, Зарнигяр-ханум поняла, что это возвращается с охоты муж, и ее начала бить дрожь. По звукам она угадывала все: и как подошла ко двору скотина, и как ее загоняли в хлевы, и как спускали с цепи собак.

До вчерашнего дня жизнь Зарнигяр-ханум текла спокойно и счастливо. Рядом находился сын Шамхал, рядом был и Джахандар-ага, которого она любила больше всех на свете и которого, обнимая за шею, называла всегда "мой сокол". Бывало, он сидел на навесе, отдавая распоряжения, все находилось в разумном хлопотливом движении, и сама Зарнигяр-ханум тоже принимала участие в этих хлопотах и была счастлива. А теперь?

Все последние дни она жила ожиданием. Со дня на день должен вернуться из Гори ее младший сын, и они отпразднуют его обручение. Два года Зарнигяр-ханум исподтишка зорко наблюдала за деревенскими девушками. Купались ли они в Куре, гуляли ли на свадьбе или на другом празднике, занимались ли делом, всюду Зарнигяр-ханум выбирала среди них невесту сыну.

Ашраф был ее любимцем, последышем, как часто говорила сама Зарнигяр-ханум. Она мечтала о том, что подберет ему лучшую девушку села и сыграет самую пышную свадьбу. Ведь и сам Ашраф был не чета другим парням. Во всей округе не было такого красивого, приятного и воспитанного парня. Про таких удачных детей говорят, что они появились на землю при вспышке молнии. При всяком удобном случае Зарнигяр-ханум расхваливала своего сынка и, правду сказать, имела для этого основания.

Если во всей округе было два образованных человека, то одним из них был Ашраф.

Конечно, сама Зарнигяр-ханум. никогда не держала в руках ни книг, ни тетрадей, ни карандаша, не

понимала, что такое учение, но все же она видела, что ее младший сын заметно отличается от других парней и даже от родного брата Шамхала.

Месяц назад они посватались в один богатый дом, в дом кази1, и получили согласие. Теперь оставалось только вызвать из Гори Ашрафа и все приготовить к торжеству обручения. Именно для этого Джахандар-ага и поехал на ярмарку. Но вместо тканей и подарков для невесты привез Мелек!

Как только Зарнигяр-ханум вспоминала об этом, у нее пол качался и плыл под ногами и больно сжималось сердце.

"Чтобы тебе опозориться на всю округу, - проклинала она своего мужа, чтобы ты никогда не мог посмотреть своим детям прямо в глаза".

Когда на дворе разожгли костер и начали свежевать оленя, бедная женщина разгневалась еще больше:

"Чтобы ты ослеп, чтобы всемогущий сломал тебе спину, когда ты обнимешь свою дрянь. Скажите пожалуйста, как быстро он сходил на охоту. Его родной сын бродит неизвестно где, а он мечтает о шашлыке. Чтобы в горле у тебя застрял тот шашлык! Подожди, и застрянет! В новом кувшине вода всегда прохладнее, но это ненадолго. Угощай, угощай ее шашлыком из оленьего мяса! Но на меня не пеняйте, если все мое горе перекинется на вас".

Салатын видела страдания матери, но что она могла сделать. У нее не было даже слов, чтобы утешить ее.

Таптыг открыл ногой дверь и осторожно протиснулся в комнату. Чтобы не уронить то, что он нес, ему пришлось податься плечом вперед. А нес он большой недавно луженный и оттого ярко блестевший поднос. На подносе кроме шашлыка лежали только что выпеченные лепешки и пучки зеленого лука.

Таптыг поставил перед хозяйкой дома поднос.

- Ханум, я сам приготовил. Ешьте, пока горячий.

Аромат шашлыка, посыпанного перцем и мятой, заполнил всю комнату. Салатын быстро встала. Для того чтобы показать пример, она потянулась к подносу. Но мать, словно ужаленная, бросилась вперед, взяла в руки поднос и с шумом выбросила во двор. Куски мяса рассыпались по земле. Медный поднос, ударившись о камень, зазвенел, закружился и упал на траву.

Зарнигяр-ханум закричала слуге:

- Ступай собери и отнеси своему господину. Пусть подавится. Пусть подавится и она.

Таптыг хотел что-то возразить, но Зарнигяр-ханум затопала ногами, крича:

- Убирайся вон! Не то я сейчас сделаю из тебя тесто.

Слуга поклонился и вышел. Гнев душил Зарнигяр-ханум.

"Нет, я разрушу весь этот дом. И переверну его вверх ногами. Вода перестанет течь к этому очагу. Этого позора я не стерплю. Я же не с улицы безродная дрянь. У меня есть братья. Слухи дойдут до них, и они не замедлят прийти сюда. Да я и сама, я им сейчас покажу..."

Окончательно разъярившаяся женщина хотела тотчас идти и расправиться с мужем и его новой женой, но вспомнила всю утреннюю историю и немного поостыла. Съежившись, сиротливо устроилась в уголке тахты. Поняв, что неоткуда ей ждать утешения и помощи, снова дала волю слезам.

Салатын достала из ниши матрац и одеяло, постелила постель, подошла к матери.

- Ложись, мама, да буду я твоей жертвой, пожалей меня.

Зарнигяр-ханум промолчала. Не раздеваясь, легла на приготовленную постель. Дочка ласково прижалась к матери. Она думала, как лучше развеять горькие материнские мысли, ее обиду. Что рассказать ей, с чего начать? Заговорить ли о Шамхале и спросить, где он теперь? Или повести речь об Ашрафе и расхваливать девушку, выбранную для него в невесты? Рассказать о том, что два дня назад она видела эту девушку на реке? И что девушка спрашивала об Ашрафе... Похвалить ли глаза и брови невесты, ее переливчатый смех, черную родинку на ее щеке?

Салатын думала, думала и, сама того не заметив, уснула. Зарнигяр-ханум, услышав ровное, сонное дыхание дочки, прижавшейся к ней, потеплее укрыла ее одеялом. На время женщина забыла все свои обиды, самое большое и властное - материнское чувство - взяло верх над всем.

"Куда я уйду, на кого ее оставлю? - думала мать. - Предположим, что братья приедут и заберут меня отсюда. Хорошо это будет или плохо? Разве братья будут вести себя спокойно? Не прольется ли кровь? Чья кровь? Моего сына или моего мужа? В любом случае этому дому придет конец. Мои дети останутся обездоленными. Господи, запуталась я сама и не могу ни в чем разобраться. Лучше бы мне совсем не родиться на свет. Почему аллах не обрушил на землю камни в тот день, когда я народилась?!"

Постепенно все вокруг окончательно затихло. Явственнее слышался шум Куры. Луна осветила окна. Зарнигяр-ханум лежала в тишине, глядела на лунный свет, и воспоминания унесли ее к тем далеким дням, когда она впервые пришла в этот дом.

Зарнигяр-ханум была единственной сестрой трех братьев, причем младшей сестрой, последним ребенком у матери. Все в доме вертелись вокруг нее. Невестки всячески угождали ей. Если они шили себе по платью, то Зарнигяр шили сразу два. Если в селе была свадьба, взрослые брали девочку с собой. Если она танцевала, братья кидали ей деньги, и она танцевала, пока не выбивалась из сил. Незаметно она превратилась в высокую, стройную девушку. С праздников она возвращалась усталая, но довольная. Братья подшучивали над сестренкой:

- Эй, перепелка, не летай так часто далеко от гнезда. Напорешься на ястреба!

Зарнигяр еще не понимала этих намеков, но все равно краснела и выбегала во двор.

Однажды в селении играли большую пышную свадьбу. Юноши готовились к скачкам. Девушки, поднявшись на крыши домов, предвкушали интересное зрелище, загадывали, кому достанется приз. Зурначи брали самые высокие ноты. Участники скачек удалились за село к подножию холмов, чтобы оттуда скакать. Через некоторое время послышался стук копыт, показалась пыль. Впереди несся на гнедом коне парень в синей бухарской папахе. Конь летел птицей, легко, красиво, словно ему доставляло удовольствие нести на себе такого молодца. Конь стелился над луговой травой, над дорожной пылью, перемахивал через канавы и ямы, а всадник сидел как влитой, прижавшись к гриве коня, играя плеткой над воспаленной конской мордой. Башлык джигита трепетал на ветру, словно белый голубь.

Все с удивлением и даже с недоумением смотрели на победителя скачек. По толпе побежал, как огонек по сухой и в то же мгновение, охватил собравшихся возбужденный разговор:

- Кто это?

- Откуда он?

- Кто его отец?

- Клянусь аллахом, не знаю.

- Впервые в нашем селе.

- Не похож ни на кого из знакомых.

- Видно, издалека.

- Наверное, гость.

- Гость не осмелился бы опередить здешних парней.

- Смелый мужчина - везде смелый: и дома и в гостях.

- Да, смелый везде покажет себя.

- Молодец!

Наконец люди не вытерпели и побежали навстречу.

Неизвестный джигит на скаку выхватил призовой платок и обвязал им шею коня. Грива гнедого скакуна, одетого в серебряную сбрую и красный келагай, ниспадала, словно девичьи косы. Парень не стал дожидаться своих незадачливых соперников, но повернул коня прямо к зурначам. В одном шаге от зурначей гнедой вдруг поднялся на дыбы, громко заржал и начал перебирать под музыку высоко вскинутыми передними ногами. Тут джигит показал изумленным зрителям несколько ловких, прямо-таки цирковых номеров джигитовки. Он стал в седле на голову и в таком положении ускакал вдаль. Когда конь возвратился, все ахнули, потому что седока на нем не было. Но, оказывается, седок прятался сбоку коня. Он вдруг вырос над седлом, причем встал на седло ногами. Около зурначей он спрыгнул на землю и первым делом похлопал по шее коня. На людей он как будто не обращал внимания.

Однако местные парни были унижены и оскорблены. Они тотчас окружили заезжего молодца, и по их виду, по злости, сверкавшей в их глазах, по решительности рук, хватившихся за рукоятки кинжалов, было видно, что окружили они его не для того, чтобы поздравить с победой.

Один из парней выступил вперед и с вызовом сказал:

- Эй, ты! Что это ты бахвалишься и лезешь всюду ныне других, словно баран, предназначенный для свадьбы? Ты думаешь, в этом селе, кроме тебя, нет мужчин?

Джигит повернул голову и через плечо равнодушно посмотрел на задиру.

- Если тебе нравится считать себя женщиной, то что я могу сказать.

Кинжал не успел еще сверкнуть в воздухе, как оказался валяющимся на земле. Должно быть, незнакомец умел не только джигитовать.

- Петух, который не вовремя кукарекает, теряет голову раньше других. Веди себя с достоинством, молодой человек.

Вперед выступили еще несколько юношей, но братья Зарнигяр словно коршуны бросились вперед и заслонили собой незнакомца.

- Кому надоело жить, пусть выходит вперед, - сказал старший брат, вытащив до половины кинжал из ножен.

Неизвестно, чем бы кончилась эта ссора, но тут послышался властный, рокочущий голос:

- Убирайтесь отсюда, негодяи! Разве мужчина поднимает руку на гостя?

Юноши смутились, вложили кинжалы в ножны и отошли в сторону. Хозяин свадьбы похлопал по спине гостя:

- Да будет впрок тебе молоко твоей матери, сынок. Ты не связывайся с ними, это все от зависти и от глупости.

Зарнигяр, отделившись от толпы, подбежала к братьям. Еще раз посмотрела она на парня. Она слышала, как хозяин дома разговаривал с ним.

- Откуда ты, сынок?

- Я из Гейтепе.

- Есть ли у тебя здесь родственники или друзья?

Старший брат Зарнигяр опередил неизвестного джигита и твердо сказал:

- Он приехал к нам в гости. Он наш родственник и наш гость.

Хозяин дома Мурад-киши понимающе и одобрительно улыбнулся:

Хорошо, сынок. Чтобы различить птиц, питающихся коноплей и горячим мясом, достаточно посмотреть на клюв.

Зурначи молчали. Все ждали, чем закончится это происшествие. Мурад-киши дернул плечом, поправляя сползающую накидку, и крикнул:

- Ну, что замолчали? Играйте веселее. Девушки пусть танцуют!

Зурначи грянули танец. Внимание толпы, сосредоточившейся было в одном месте, рассыпалось как горох или как рассыпается на мелкие черепки упавший на камни кувшин. Каждый занялся своим делом. Только теперь гость повернулся и посмотрел на Зарнигяр. Но повернулся и посмотрел он так, словно всегда знал, что она рядом, и всегда видел ее краешком глаз.

Зарнигяр с самого начала была удивлена и восхищена смелостью парня и его ловкостью. Теперь же, когда этот герой дня в упор поглядел на нее, а потом улыбнулся ей, у нее потемнело в глазах.

- Кто эта девушка? - спросил джигит.

- Моя сестра.

Джигит задумался на мгновение, будто решаясь на важный шаг, потом, отвязав с шеи коня платок, накинул его на плечи девушки:

- Бери. Пусть будет твоим.

По лицу старшего брата Зарнигяр пробежала мгновенная тень неудовольствия, однако он ничего не сказал. А младший брат сердито прикрикнул на растерявшуюся девушку:

- Ну, что стоишь? Не место тебе среди мужчин!

Зарнигяр побежала к подругам. Те окружили ее и засыпали вопросами и шутками:

- Кто это?

- Откуда он, расскажи?

- А ты - не промах, палец в рот не клади. Губа не дура. Первый парень на празднике. Смотри берегись.

- Покажи-ка платок.

- А почему он тебе отдал его? Выходит, ты сегодня заняла первое место. Парень хорош, только очень уж черен. Да, очень смугл.

Пока подруги осыпали Зарнигяр этими вопросами и колкими шутками, она совсем раскраснелась, и теперь щеки ее не отличались от платка, накинутого на плечи. Но потом она гордо распрямилась и отрезала:

- Допустим, он наш родственник. Вам-то какое дело?

Свадьба кончилась. Все гости разъехались. Уехал и молодой джигит. Вскоре все забыли о свадьбе, занимаясь своими делами. Одна только Зарнигяр не могла забыть подарившего ей келагай. Она сложила платок и спрятала его в своем узелке, сшитом из ярких лоскутов. Когда все уходили из дома и наступала тишина, Зарнигяр доставала ключик, висящий у нее на груди, открывала сундук, доставала заветный узелок и разворачивала огненно-красный келагай. Она подолгу смотрела на него, прижимала к лицу и, жадно втягивая воздух, чувствовала едва уловимый, но все еще крепкий и острый запах конского пота.

Потом она убирала подарок в узелок, узелок прятала на дно сундука, сундук запирала ключиком, а ключик вешала на шею, опуская его под платье, на грудь.

Не могла Зарнигяр забыть его. Однажды не вытерпела и спросила у матери, когда они рядом легли спать и потушили лампу:

- Откуда был тот парень, мама, кто он?

- Какой парень, пусть перейдут ко мне твои горести?

- Ну тот, который подарил мне келагай. Он правда наш родственник?

- Если ты говоришь о том парне, который победил тогда на скачках, то да, он наш дальний родственник со стороны твоего отца.

- Но он же не здешний, из какого-то дальнего села, как он мог оказаться нашим родственником?

- Весь наш род переехал в эти места издалека, с верховий Куры, из села Гейтепе.

- А зачем мы оттуда уехали?

- Зачем тебе знать? Это длинная и давнишняя история.

- Мало ли зачем? Интересно. Расскажи. Все равно не отстану. Расскажи.

Тогда мать рассказала, что покойный дед сделал что-то такое, от чего разгорелась кровная вражда. В конце концов деду надоело враждовать, он уложил в арбу весь свой скарб, посадил туда жену, детей и навсегда покинул село.

- Так вот, Джахандар-ага, который подарил тебе келагай, наш родственник по линии этого деда. Но, конечно, далекий родственник, закончила мать свой рассказ. Через год после происшедших событий приехали сваты. Они получили согласие. Произошло обручение, и вскоре сыграли свадьбу. Зарнигяр стала женой Джахандар-аги, ее стали звать Зарнигяр-ханум.

... Теперь Зарнигяр-ханум смотрит в окно, в темную ночь и вспоминает эту свадьбу, словно она была вчера. Гуляли три дня и три ночи. Потом к дому подъехал фаэтон с колокольчиками. Наступили минуты прощания Зарнигяр с родным селом, с родным домом, с родными людьми. Братья едва не плакали. Им было жалко молодую и любимую единственную сестру. Зарнигяр, обнимая их, плакала, не стесняясь слез, - женщине плакать не позорно. Невесту вывели из дому. По обычаю кто-то выкрикнул:

- Пусть невеста танцует. Без танца не выпустим из села!

Однако старший брат, который больше всех любил свою сестренку, заупрямился:

- Моя сестра не будет танцевать на своей свадьбе.

Начался спор. Около дома парни уступили, перешепнувшись:

- Ладно. Как только выедут на большую дорогу, остановим свадебный поезд, и все равно она у нас затанцует.

Старший брат услышал перешептывание парней. Он сказал:

- Я заряжу винтовку и буду сидеть на крыше нашего дома. Посмотрим, у кого хватит смелости заставить танцевать мою сестру.

Выехав на шоссе, свадебный поезд действительно остановился. Колокольчики замолчали. Зурначей заставили спуститься из фаэтона на землю. Послышалась танцевальная мелодия. В этот же миг над людьми просвистели одна за другой три пули. Все обернулись в сторону села. Даже невеста приоткрыла свою фату. На крыше дома, широко расставив ноги, стоял старший брат Зарнигяр, в руках у него дымила винтовка.

Нашелся в толпе мудрый человек, который образумил упрямых парней.

- Вы затеяли игру - кто кого переупрямит. Разве не видите, что ему не по вкусу ваше требование. Нехорошо, если на свадьбе прольется кровь.

Колокольчики снова зазвенели. Поезд тронулся, навсегда увозя молодую девушку Зарнигяр, важную госпожу Зарнигяр-ханум. Тогда Зарнигяр было шестнадцать лет, а теперь уж ей тридцать шесть. Теперь она сама стала матерью троих взрослых детей. Муж всегда любил ее и ласково называл "Заррим-заррим".

Что же такое случилось вдруг? Почему его сердце отвернулось от нее? Кто-нибудь заговорил его, поглядел дурным глазом? Или, может быть, его помазали волчьим жиром?

Да обрушит аллах кровлю дома того недруга, который позавидовал счастью Зарнигяр-ханум. Пусть попадет ему в глаз ветка гранатового дерева!

За окном резко, порывисто подул ветер. Жестяной таз, висевший на гвозде, вбитом в столб, сорвался и, гремя, покатился по двору. В курятнике тревожно закричали куры. Копна сена опрокинулась. Ветер тотчас разметал ее в клочья и погнал к забору.

Зарнигяр-ханум видела все это, но она не сдвинулась с места. "А! Пусть аллах перевернет вверх дном все на свете, пусть всех развеет, как это сено!" - прошептала про себя Зарнигяр-ханум. На том месте, где недавно горел костер, показались раздуваемые ветром угли. Еще один порыв ветра, и в темноте замелькали искры. Они поднялись над землей и закружились в воздухе.

"Чтобы не разогнуть им спины. Только и знают, что есть и спать. Даже костер не потушили как следует. Вот сейчас искры попадут на сено, и начнется пожар".

Увидев опасность, Зарнигяр-ханум встала и пошла к двери. Злость злостью, но чтобы все ее добро сгорело в огне, этого она не хотела. Одно дело сказать: "А, пусть аллах перевернет вверх дном все на свете", а другое дело, когда дом и вправду может сгореть.

Зарнигяр-ханум вышла во двор. Она собиралась растолкать слуг и велеть им потушить остатки костра. Но когда она проходила мимо комнаты мужа, то невольно заглянула в окно. Там царил желтоватый полумрак, фитиль тридцатилинейной лампы был сильно привернут. По середине комнаты черным кругом лежала тень от самой лампы. По краям и углам можно было разглядеть стулья и тахту. На тахте спал муж Зарнигяр-ханум Джахандар-ага. Он спал на спине, широко откинув правую руку. На руке уютно и мирно спала Мелек. Бедной хозяйке дома показалось, что столбы, подпирающие веранду, закачались и рухнули, потолок обвалился и в глазах потемнело. Может быть, ей и лучше было бы сейчас, чтобы все рухнуло и все провалилось сквозь землю. Она забыла и ветер, и костер, и опасность. Кое-как цепляясь руками за стену и волоча ноги, она уползла к себе в комнату.

"Господи, ослеп ты, что ли? Зачем ты дал мне видеть это? Чем я прогневила тебя, каким грехом я заслужила эти черные дни?!"

5

Узнав об исчезновении Мелек, Аллахяр тотчас собрался в путь. Ему не хотелось, чтобы хозяин караван-сарая и дружки по картежной игре начали расспрашивать, что и как. Для мужчины мало завидного в том, что у него пропала жена. Поэтому Аллахяр не стал распространяться о причинах внезапного отъезда.

- Хватит, погулял. Дома стоят все дела, - коротко объяснил он.

Ему привели коня. Пока три дня хозяин гулял с друзьями и картежничал конь досыта наелся овса, выстоялся и теперь грыз удила, косил бешеными глазами и норовил укусить тех, кто подходил слишком близко. Аллахяр проверил всю сбрую, заплатил конюху и вскочил в седло. Почувствовав всадника, конь вскинул голову и заржал. Аллахяр направил коня к выходу из караван-сарая сквозь лабиринт фургонов, арб, лошадей, мулов, ослов.

Сначала он думал, что нигде не будет задерживаться и сразу поскачет домой из этого маленького волостного городка. Но на первой же улице он услышал крики зазывал и приказчиков:

"Эй, покупатели! Скоро вечер, уберем все товары. Эй, подходи-покупай, перед вечером дешевле. Есть душистые пряности, есть отборный рис, есть сушеные ереванские абрикосы, все что угодно вашей душе найдете у нас.

Эй, подходи, покупай!"

Аллахяр вспомнил про пустой хурджин, привязанный сзади к седлу, и придержал коня. Он медленно поехал вдоль улицы под тенью высоких чинар, выстроившихся по бокам двумя рядами. Вдоль тротуаров были прорыты небольшие арыки. Прохладная вода текла по ним и омывала корни деревьев. Вся улица с обеих сторон сплошь состояла из одних магазинов.

На чинарах свили себе гнезда бесчисленные вороны. Владельцы магазинов и приказчики делали все, чтобы прогнать и отвадить этих ворон, но те, словно нарочно стремясь переупрямить людей, обсиживали деревья, беспрерывно галдели, порой шумно взлетали и кружились над одноэтажными домами городка, над черепичными крышами, а потом снова спускались на ветви чинар около своих гнезд. Что ни делали владельцы магазинов и приказчики, тротуары перед магазинами всегда были грязны от этих птиц. Два, а то и три раза в день тротуары поливали водой, подметали и чистили. Некоторые сами брались за совок и метлу, другие нанимали для этого мальчишек, давая им кое-какую мелочь.

Когда Аллахяр выехал из караван-сарая на улицу, здесь царило оживление. Нанятые мальчишки, цирюльники, сапожники, чистилыцики обуви, словно соревнуясь, один перед другим, чистили тротуары.

Аллахяр слез с коня, привязал его к дереву, снял хурджин. В магазине его встретили приветливо, как старого и уважаемого покупателя. Он купил рису, кишмиша, сушеных абрикосов - всего набралось пятьдесят фунтов, - а для матери купил еще вышитые чувяки. Приторочив хурджин, снова поднялся на коня.

Солнце совсем склонилось к закату. Улицу перечертили длинные тени. Перед магазинами и мастерскими жестянщиков и лудильщиков сверкали на уходящем солнце жестяные печки, миски, кувшины, разная утварь. Здесь от ударов молотками по жести стоял такой шум и звон, за которым не слышно было тяжелых молотков и кувалд в соседних кузницах.

Аллахяр миновал всех жестянщиков и лудильщиков, поздоровался со знакомым кузнецом, который в своем ремесле не опускался до каких-то там изделий, а только подковывал лошадей, и, наконец выехал за пределы городка. Надо было спешить. Солнце коснулось уже линии отдаленных холмов. Еще минута-другая, и прохладный мрак опустится на долину.

Ездок пришпорил коня. Проехал железный мост, даже не взглянув на бурные мутные воды, все еще не вошедшие в свои берега после больших дождей, не полюбовался, вопреки обыкновению, на гневную реку, бьющуюся о сваи моста.

До полной темноты Аллахяр надеялся проскочить наиболее опасные участки пути. Да и просто хотелось как можно скорее попасть домой.

Конь понимал желание хозяина, его не нужно было подгонять. Казалось, оп жалел, что у него нет крыльев, чтобы не скакать, а лететь. Аллахяр пускал коня то по каменистому большаку, и тогда искры вылетали из-под подков, то по мягким земляным дорогам между полей колосящейся пшеницы.

Аллахяр волновался. Он никак не мог успокоиться с тех пор, как получил это проклятое известие. Он ругал себя за то, что задержался в городе и проболтался несколько дней за картежной игрой вместо того, чтобы еще в пятницу воротиться домой. Если бы вернулся вовремя, ничего этого не произошло бы, не могло бы произойти.

В голове у Аллахяра никак не могло уложиться, что Мелек взяла и ушла из дому. Бессловесная, безъязыкая тварь. Сколько раз ее бил и ругал и даже выгонял на улицу! Но она ведь ни разу не пикнула. Забившись в какой-нибудь угол во дворе, она спала, а утром делала вид, что ничего не случилось, снова засучивала рукава и бралась за работу. Куда она могла уйти так внезапно? Может, рассердившись, она убежала к своему дяде и не хочет возвращаться назад?

Конь, почувствовавший, что хозяин задумался, пошел спокойнее. Вечерняя прохлада опустилась на землю. Солнце, спрятавшееся за горами, окрасило облака на западе в розовый цвет. Некоторые места в цепи холмов уже залила густо-черная тень, только их горбатые макушки все еще золотисто подсвечивались закатным небом.

Чем больше сгущался вечерний мрак, чем больше затихала земля, тем крепче сжимал Аллахяр винтовку, лежавшую на коленях. Палец он не снимал со спускового крючка.

Когда птица с шумом вспархивала из-под копыт, Аллахяр вздрагивал и мысли его перебивались. Он снова начинал торопить коня.

Предположение, что Мелек вернулась в дом своего дяди, не так уж волновало его. Говоря честно, это даже было ему по сердцу. Разве не для этого он последние месяцы каждый день поднимал в доме шум, затевал ссору, всячески издевался над Мелек? Разве он не хотел, чтобы все это осточертело жене, чтобы она таким образом сама догадалась исчезнуть с глаз долой. Больше того, разве он уже тайно не искал себе новую жену? Но если все это так, то почему же он теперь так взволнован?

Аллахяр решил, что, как только приедет домой, сразу же пошлет человека к дяде Мелек, чтобы все узнать. Все-таки, что же с ней случилось? Если она ушла к своему дяде, пусть пеняет на себя. Никто не станет упрашивать ее вернуться обратно. Но если она ушла не к дяде?! Вот вопрос. Вот что так беспокоило и так волновало Аллахяра.

Сворачивая на другую дорогу, конь часто фыркал, навострив уши, и порой даже останавливался. Аллахяр отъезжал от дороги, прятался и вслушивался в окружающие звуки. Проверял, не прячется ли в этих вечерних сумерках человек. Но когда вечерний ветер, облизывая вдоль ущелий травы, обвевал его, он набирался духу и снова пришпоривал коня. Он боялся. Если бы давеча уязвленная честь и забота о ней не придали ему решимости, он вообще бы не поехал в путь на ночь глядя. Всю ночь проиграл бы в карты, а утром при ярком солнце оседлал бы коня. Но теперь поздно об этом думать. Теперь надо как-нибудь доехать до села.

Чтобы развеять страх и забыть о разбойниках, которые, может быть, прячутся в ущелье, Аллахяр снова стал думать о Мелек.

Может быть, она бросилась в Куру? Ведь в последнее время не было дня, чтобы он ее не ругал и не проклинал. Мало того, бил каждый день. Может, это все так надоело ей, что теперь, воспользовавшись отсутствием мужа, она бросилась с обрыва в реку?

У Аллахяра задрожали губы, он подумал в душе, что если она так сделала, то она совсем глупая женщина.

От этой мысли ему стало как будто легче, и он пришпорил коня.

Впереди на вершине высокого холма показались черные силуэты людей. Их было трое. Конь фыркнул и навострил уши. Аллахяр обмотал ремень винтовки вокруг руки и вслушался в тишину ночи. Слева по ущелью текла вода, и ее шум явственно доносился до него. Лягушки, квакающие в болоте, порою умолкали и с плеском прыгали в воду.

Аллахяр доехал до того места, которого больше всего боялся. Здесь холмы справа и слева от ущелья подступали друг к другу совсем близко, образуя своеобразный тоннель. Дорога поворачивала, пересекала речку и тогда только снова выходила на ровное место. Проехать бы эту теснину в целости и сохранности - и считай, благополучно доехал до дома. Немало крови пролито здесь в разные времена. Это место и зовут Аджи-дере, то есть Горькое ущелье. А еще его называют "Эй, брат". Говорят, что здесь в течение одной ночи перерезали кинжалами семерых братьев и бросили вниз с обрыва. Раненые братья до утра звали друг друга, стонали, кричали: "Эй, брат", говорят, в ночь их смерти и сейчас еще можно услышать те же стоны и те же крики.

Каждый раз, когда приходилось проезжать это ущелье, у Аллахяра неприятно сжималось сердце. Но до сих пор он ездил здесь только днем, а теперь вот угораздило его поехать ночью. И все из-за этой твари Мелек!

Увидев темные силуэты на холме, Аллахяр совсем оробел. Он хотел повернуть коня и что есть духу скакать обратно в город. Но все же мужское самолюбие не позволило ему сделать это. Он тихо, стараясь не щелкнуть затвором, дослал патрон в ствол винтовки и со словами "все в руках божьих" тронул коня. Он съехал с большака и ехал теперь по тропинке. Там, где холмы совсем близко подступили друг к другу, Аллахяр закрыл глаза и пустил коня вскачь. Гнедой понес. Всадник не видел ничего: ни как миновал узкое место, ни как перескочил реку, ни как выехал на равнину.

Аллахяр скакал и прислушивался: погони как будто нет. Тогда не веря, что опасность миновала, он придержал коня и оглянулся. Темные силуэты на вершине холма отсюда были видны еще яснее и четче. Это были всего-навсего надгробные камни старого кладбища. Теперь можно было перевести дыхание. Аллахяр вытащил платок и вытер холодный пот, выступивший на лбу.

Показались огни села. Кажется, и Гнедой тоже успокоился. Если раньше он фыркал и останавливался при виде всякого подозрительного камня, то теперь не обращал внимания даже на лисиц со сверкающими глазами, то и дело перебегающих дорогу.

Из-за холма выплыла в небо полная яркая луна. Холодное сияние залило землю. Побелели воды Куры вдали. Еще громче заквакали лягушки.

Услышав хриплый лай собак, Аллахяр совсем успокоился. Он погладил рукой шею лошади и почувствовал, что Гнедой весь в поту. "Еще немного такой скачки и совсем бы загнал коня", - подумал он и, натянув удила, заставил Гнедого идти еще тише, медленнее.

Наконец залаяли и его, Аллахяра, собаки. Он подъехал к воротам. Слуга, как видно, еще по далекому лаю собак, когда они начали тявкать на краю села, догадался, что возвращается хозяин. Теперь он быстро открыл ворота. Собаки, узнав хозяина, окружили, прыгали вокруг коня, а потом стали лизать ноги Аллахяру.

Он спокойно спешился. Повернув затвор, вынул патрон из винтовки. Снял хурджин и, не глядя на слугу, который, напротив, во все глаза следил за каждым движением хозяина, приказал:

- Поводи коня по двору. Он потный.

Аллахяр вел себя так, словно ничего не случилось. Тяжелыми шагами он поднялся по лестнице на веранду. Поздоровавшись с матерью, которая, должно быть, каждую минуту ждала его возвращения, прошел в дом.

Бедная женщина все эти дни только и думала о том, что она скажет сыну. Она вошла в дом вслед за ним. Аллахяр бросил хурджин на тахту, поставил винтовку в угол, снял с себя патронташ. Отстранив мать, сам начал снимать сапоги. Он снимал их, хромовые, плотно облегающие икры, упирая носок правой ноги о пятку левой, потом, словно не имея представления о случившемся, обвел глазами комнату и спросил:

- Где же Мелек? Позови ее. Разве не ее дело снимать с меня сапоги?

Мать не ответила. Она изучающе глядела на сына.

"Кажется, сынок-то не знает ни о чем. Что мне теперь делать? Как такой камень обрушить на его голову? Может, ничего и не говорить? Пусть поспит спокойно, а завтра и без меня все узнает. К тому же говорят, что утреннее зло лучше вечернего добра".

- Откуда мне знать, куда она снова запропастилась, спит где-нибудь. Дай-ка сниму сама.

Аллахяр не согласился. Кое-как он стянул с себя оба сапога.

- Ты не голоден? Да развею я все твои горести. Скажи, чего хочет твое сердце, я принесу.

- Ничего не надо. Скажи мне, где твоя невестка?

- Откуда мне знать.

- Сколько дней, как она пропала?

Теперь мать поняла, что Аллахяр знает все. Наверно, из-за этого он так поздно выехал в дорогу и прискакал в село темной ночью.

- На другой день после твоего отъезда пропала она.

- И никаких не осталось следов?

- Откуда знать мне, сынок. Под вечер она взяла кувшин и пошла по воду. Стемнело, а ее все нет. Пригнали скотину с пастбища, все разошлись по домам, я накормила коров, собак, а она так и не вернулась. Намаялась я в ту ночь. Не спала, все выходила на веранду, глядела, ждала.

Рано утром послала слугу на берег Куры. Он нашел кувшин и принес его. Вот и все.

Наступило молчание. Совсем рядом, должно быть в расщелине рядом с дымоходом, пронзительно застрекотал сверчок. Лампа замигала, вот-вот погаснет. Аллахяру стало не по себе.

- Может, она вернулась в дом дяди, пропади она пропадом!

- Ей-богу, не знаю. Можно только гадать. А ты, пусть не погаснет никогда твой очаг, не мог возвратиться пораньше? Осталась я в доме одна, выйти не могу ни к родственникам, ни к соседям. Это же не такое горе, которое можно открыть людям!

Женщина, увидев, что сын помрачнел, спохватилась, замолчала.

- Ладно, ложись, спи. Завтра все разузнаем. Постели мне постель.

Аллахяр только казался спокойным, на самом же деле не уснул до утра. Уставившись глазами в потолок, он думал о происшедшем. От подушки под головой исходил знакомый запах. Это был запах Мелек. Он не мог забыть и спутать его. Так пахли ее волосы, ее шея, ее грудь. Этот запах напоминал чем-то запах гвоздики. Честно говоря, Аллахяр и привязался-то к Мелек больше, чем к другим своим женам, именно из-за этого запаха. Эта молодая женщина никогда не употребляла румян, никогда не мылась розовой водой, а между тем ее тело пахло так, что Аллахяр пьянел от него в самые тяжелые минуты жизни. Вся постель пахла Мелек. Раньше Аллахяр не обращал на это никакого внимания. Но сейчас, когда жена, ничего не сказав, бесследно исчезла, оставив на память о себе один только запах, этот запах показался родным. Он не давал покоя. Аллахяру чудилось, что Мелек лежит рядом с ним. Они лежат вместе. Ее волосы щекочут его лицо.

Человек часто спохватывается уже после того, как упустит из рук драгоценную вещь, не оценив ее, пока было можно.

Теперь Аллахяр был точь-в-точь в таком положении. Впервые в жизни он почувствовал тоску по родному человеку. Как было бы прекрасно, если бы Мелек в эту минуту оказалась рядом с ним. Они положили бы головы на одну подушку. Разве Аллахяр не погладил бы ее волосы, не поцеловал бы ее и не вдыхал бы, уткнувшись в ее грудь, этот сладчайший, этот проклятый запах.

Всю ночь Аллахяр ворочался с боку на бок. Он не узнавал себя. Что с ним случилось? Откуда взялось в его душе чуждое ему до сих пор непонятное чувство? Почему он дрожит? Разве мало он обнимал Мелек? Разве мало слез он заставил ее пролить? Разве мало он ее бил? И разве не он еще недавно там, в городе, узнав об исчезновении жены, грязно выругался и, сжав зубы, сказал: "Пусть попадет мне в руки, изрежу на куски". Больше того, разве не он какой-нибудь час назад всю эту долгую дорогу ругал и проклинал Мелек. Так что же с ним вдруг случилось? Может, он ее любит? Может, чувства, до сих пор дремавшие в глубине души, проснулись и, как напуганный табун лошадей, помчались, все сминая на своем пути?

Аллахяр ничего не понимал. Лежа в темноте, он мысленно искал свою жену. То он находил ее у дяди и приводил домой в целости и сохранности, то вытаскивал ее из Куры. Вокруг было тихо. Звенело в ушах. Временами трещал сверчок в расщелине рядом с дымоходом.

Рано утром, отправив своего слугу к дяде Мелек, Аллахяр сел на коня и спустился к берегу Куры. Как бы равнодушным взглядом осматривал он подножия обрывов, вглядывался в густые заросли кустарника. Тронув коня, он поехал вниз по течению реки. Каждый маленький островок, каждый камень, каждый темный предмет, в особенности на границе воды и земли, заставлял его вздрагивать и напрягать внимание. Он поглядывал и на птиц, кружившихся вдалеке, боялся, не собрались ли в стаю, не нашли ли себе добычу черные вороны.

Пока Аллахяр никому ничего не хотел говорить. Для того чтобы откинуть тайные подозрения, он решил сам проверить берега Куры. Временами он отгонял мысли о смерти жены, не верил в то, что она погибла. Вот под вечер вернется слуга и скажет, что Мелек находится у дяди. Но почему она так тайно ушла? Не сказала даже моей матери? А если ушла, то почему не возвращается? Может, у нее помутился разум и она убежала куда глаза глядят? А может, все же правда бросилась в воду? А может, не бросилась, но поскользнулась или оступилась? Но она ведь умеет плавать. Кроме того, если бы ее унесла вода, то та же самая вода давно бы прибила ее снова к берегу.

Аллахяр остановил коня около ребятишек, купавшихся у бережка и копошившихся в песке. Он порасспрашивал их о том о сем, но только, конечно, не о главном. Он думал, что если бы мальчишки видели проплывший мимо труп, то обязательно сами рассказали бы об этом.

До вечера он решил искать только на этом берегу. "Если слуга не принесет никакой вести, завтра перейду на тот берег" - так подумал Аллахяр, все дальше удаляясь от дома вслед за быстротекущей водой.

Вдруг за поворотом у подножия крутого обрыва он увидел стаю ворон. Сердце у него сжалось, а по спине пробегала дрожь. Пришпорив коня, он, разбрызгивая воду, проскочил небольшой рукав Куры, потом еще густые заросли и оказался как раз у того места, над которым кружились птицы.

Они и сейчас еще кружились тут, и, пока Аллахяр выезжал из зарослей, он видел еще, как одна ворона бросилась к воде, что-то клюнула там и снова поднялась в воздух. Увидев всадника, птицы отлетели в сторону.

Аллахяр слез с коня. С замирающим сердцем подбежал он к тихой и мелкой заводи. Что-то как будто чернело в воде, расклеванное, растерзанное, бесформенное.

Подойдя еще ближе, Аллахяр увидел, что это была всего-навсего большая дохлая щука. Он выругался, сел на коня и поехал прочь. Птицы опять набросились на добычу.

Дома Аллахяра ждала плохая весть, вернее не ждало никакой вести. Слуга вернулся и сказал, что Мелек у своего дяди не появлялась.

Аллахяр молча ушел в свою комнату и лет на тахту лицом вниз.

Через три дня по селу разнесся слух, что в низовьях Куры около хуторов прибило к берегу труп женщины. Его обнаружили дети, гнавшие стадо на водопой. Они увидели, что животные не пьют воду, но ревут и бросаются от берега, словно бешеные. Мальчишки испугались и прибежали на хутор. Старики выслушали их, спустились к берегу и действительно увидели страшный подарок Куры, обезображенный, полуразложившийся труп. От долгого пребывания в воде он почернел, распух; кроме того, его избило о подводные камни. Узнать женщину не могли бы и самые близкие родные.

Старики вытащили труп из воды, отнесли его в сторону и там, среди песков, закопали эту неизвестную женщину. "Когда-нибудь появится хозяин покойной", - сказали они и успокоенные разошлись по домам. Весть разнеслась по окрестностям, пошли пересуды. Как ни старался Аллахяр скрыть горе, об исчезновении Мелек знали все. Женщины, встретившись друг с другом, начинали сплетничать:

- Ты слышала, что произошло с Мелек?

- Слышала. Говорят, она бросилась с обрыва.

- Что-то не верится мне, не похоже, чтобы Мелек сама...

- Тогда что же могло произойти?

- Кто знает?

-То есть ты говоришь?..

- А что? От такого можно ждать все, что угодно.

- Да хранит нас аллах, оказывается, мы еще многое увидим в жизни.

- У бедняжки никого не было.

- Что и говорить, тумаки всегда достаются сиротам.

- Хоть бы привезли хоронить сюда.

Такие разговоры слышались и там, где женщины с хворостинами в руках загоняют в стадо быков, и там, где они стирают белье, и там, где черпают воду.

Однажды один из старейших людей села отозвал Аллахяра в сторону.

- Что ж, сынок, честь выбросили собакам, но и они ее не хотят. Где же твоя честь? Почему сидишь дома, а не ищешь свою жену?

- Я искал всюду, где только мог.

- По слухам, в нижнем течении Куры найден труп. Иди и проверь. Может быть, это и есть твоя жена.

На другой день рано утром Аллахяр отправился в путь. Он приехал в хутор. Старики показали ему место. Аллахяр разрыл могилу и долго разглядывал останки несчастной. Он не мог найти никаких примет своей жены. Правда, рост и комплекция как будто совпадали. Как видно, женщина эта при жизни была молодой и полной, но разве мало женщин с такой же комплекцией? Было похожим еще и кольцо на пальце. Но одинаковых колец еще больше.

Все же Аллахяр начал склоняться к тому, что обезображенные, неузнаваемые останки и есть Мелек. Он решил увезти их в свое село и там предать земле. Надо было вернуться домой и приехать сюда с арбой.

Когда Аллахяр готовил арбу, чтобы ехать за трупом, его окликнул незнакомый всадник, который почему-то не захотел заехать во двор. Аллахяр подошел к всаднику, и тот долго что-то шептал ему на ухо. После этого Аллахяр забыл про арбу и про несчастный труп, вырытый им из земли. Он велел оседлать коня, схватил винтовку, патронташ и, не попрощавшись с матерью и не сказав, когда его можно ждать, ускакал.

Всадники отъехали от села. Лицо Аллахяра то и дело передергивалось ужасной гримасой. Губы его все время что-то шептали, а палец онемел на спусковом крючке винтовки с тяжелой пулей, затаившейся в длинном стволе.

6

Салатын стояла, прислонившись к столбу веранды, и глядела на проливной дождь. Ей было грустно. Шамхал все еще не вернулся домой. Никто не знал точно, где он теперь находится. То ли от страха перед отцом, то ли боясь пересудов и сплетен и не желая давать им пищу, он не показывался на улице. Мать с того самого дня лежала, забившись в дальний угол. Дом напоминал мельницу, от которой отвели воду.

Джахандар-ага хотел отправить свою семью на тот берег в лес, на хутор. Но Зарнигяр-ханум резко воспротивилась этому да еще и накричала: "Ты хочешь избавиться от нас, хочешь лишить нас дома? Не выйдет!"

При других обстоятельствах мужчина должен был настоять на своем, но теперь он ничего не ответил и молча вышел из комнаты. Салатын чувствовала, что отцу приходится нелегко. Она понимала, что он, может быть, даже раскаивается в содеянном. Но не может же он нынче делать одно, а завтра другое.

В самом тяжелом положении оказалась Мелек. На следующий день после ссоры она пришла к Зарнигяр-ханум. Салатын до смерти не забудет, как она входила в комнату. Она шла, как на казнь, еле волоча ноги, словно самой ей не хотелось идти, но какая-то сила тянула и подталкивала ее помимо воли. Она дрожала, словно на нее накатил приступ лихорадки. Она была так слаба, словно месяц не вставала с постели из-за тяжелой болезни, сегодня только впервые встала.

Боясь нового скандала и новой драки, Салатын незаметно прошла в комнату матери вслед за ней.

Увидев соперницу, Зарнигяр зарычала в своем углу, как львица, и тут же выскочила на середину комнаты, остановилась, будто готовая к главному прыжку.

Молодая Мелек, смущенно остановившаяся перед разъяренной хозяйкой дома, видела, как расширились ее ноздри, как разгораются, наливаясь кровью, глаза, как бледнеют щеки, как часто и порывисто задышала грудь.

Салатын тоже слышала, как шумно дышит мать. Кроме этого дыханья, ничего не было слышно в комнате. Две женщины стояли друг против дружки, одна все более раскаляясь, другая сжавшись и низко опустив голову, глядя в пол.

- Подними голову, - приказала Зарнигяр-ханум.

Мелек не пошевелилась и не ответила.

- Разве я не стою перед тобой? Отчего ты не смотришь?

Мелек продолжала молча стоять.

- Подними голову и погляди мне в глаза! Ты, бесстыжая тварь! Прийти в чужой дом у тебя хватило стыда, а поглядеть на меня не хватает?

Тогда Мелек подняла голову и открытым, хотя и испуганным взглядом поглядела в сверкающие, огненные глаза Зарнигяр-ханум. Так они стояли некоторое время, которое Салатын показалось очень долгим. Салатын видела, что мать пожирает глазами молодую женщину, что она с завистью и болью глядит на ее свежие щеки, широкие брови, на лоб, на котором нет и следа морщин, на зубы, поблескивающие в приоткрытых губах, на светлые слезы, покорно текущие из больших карих глаз, на ямочку, украшающую округлый и нежный подбородок.

Зарнигяр-ханум смотрела так, словно навек хотела запомнить это молодое и свежее лицо, каждую черточку в нем, словно хотела прочитать в глазах все, что было в душе Мелек, неподвижно стоящей и ждущей всего самого худшего и страшного.