Салатын видела, что мать многое поняла, глядя на молодую соперницу. Плечи Зарнигяр-ханум как-то безвольно, устало опустились. Казалось, она сдалась. Она отвернулась от Мелек и побрела было в свой угол, но тут на пути ее встало большое, от пола до потолка, широкое зеркало. Зарнигяр-ханум увидела себя в нем, увидела там же и Мелек. Теперь они не стояли друг против друга, а как бы рядом. Теперь Зарнигяр-ханум могла смотреть одновременно и на свое лицо и на другое, смотреть и сравнивать.
Салатын не успела опомниться, как мать обернулась, набросилась на Мелек и начала ожесточенно хлестать ее по лицу. Салатын хотела разнять женщин, но не сумела этого сделать, мать оттолкнула ее, а Мелек успела шепнуть: "Не мешай..."
Закусив губы и, как видно, сдерживая крик и рыданья, Мелек стояла прямо, подставив всю себя под неистовые удары обезумевшей женщины. Платье на ней пошло клочьями, полетели волосы, появились царапины и синяки, а Зарнигяр-ханум все хлестала и хлестала, стараясь попасть по глазам, по губам, по груди, по самому прекрасному и соблазнительному, что было в юной Мелек. Мелек не издала ни звука, не сделала никакой попытки защититься. Она ждала, пока Зарнигяр-ханум устанет и оставит ее в покое. Так и произошло.
Зарнигяр-ханум колотила соперницу, пока не выбилась из сил, а потом как подкошенная повалилась на тахту.
Мелек только этого и ждала. Мгновенно она упала на колени и спрятала лицо на груди у своей обидчицы. Та сначала хотела оттолкнуть ее от себя, но потом вдруг Салатын увидела, что мать прижала к груди голову своей соперницы и в голос завыла. Только теперь дала волю слезам и рыданьям и Мелек. Салатын подбежала и присоединилась к плачущим женщинам. Они рыдали, обнявшись, словно люди, попавшие в общую беду и ищущие опору друг в друге.
Мелек почувствовала облегчение. Исчезла боль, сжимавшая сердце все эти дни, стало легче дышать. Она подняла голову. Ее лицо было красно от побоев и слез, мокрые волосы прилипли к щекам. Она убрала их, провела по лицу рукой, уставилась на Зарнигяр-ханум и всхлипнула, словно малый ребенок.
- Убей мевя, терзай каждый день, только не прогоняй из дому.
Теперь настала очередь молчать Зарнигяр-ханум.
- Стану я жертвой твоих детей. Весь век буду тебе верной служанкой.
Зарнигяр-ханум продолжала молчать. Она несколько отстранила от себя Мелек, все еще стоящую на коленях. Наконец кое-как выдавила из себя:
- Уходи, хватит с меня и своего горя.
- Чем я виновата, скажи?
- Убирайся в другую комнату, слышишь?
Мелек поднялась и тихо пошла к двери. На пороге она остановилась, обернулась через плечо. Зарнигяр-ханум сидела, съежившись, жалкая и несчастная. Ее печальный вид растопил бы и камни. В Мелек опять что-то дрогнуло. Она вернулась назад, широко раскрыв руки, обняла несчастную женщину и стала целовать ее руки:
- Лучше бы мне умереть, чем ввергнуть тебя в такое горе. Лучше бы мне совсем не родиться.
Когда Мелек все же ушла, Зарнигяр-ханум ничком упала на тахту. Она уж не рыдала, только громко всхлипывала. Салатын, как ни старалась, не могла успокоить мать. Она не могла понять, что в эту минуту и невозможно успокоить Зарнигяр-ханум. Женщина плакала о своей потерянной юности, о волосах, в которых пробилась седина, о том, что ей под старость не повезло. Ее сжигала мысль, что, как бы она ни старалась, она никогда больше не привлечет к себе мужа, не вернет его назад. С ужасом она поняла, что навсегда потеряла свежесть и силу, нужные ему. Она понимала, что ей не угнаться за Мелек, что теперь всегда Мелек будет под крылышком мужа, а она, Зарнигяр-ханум, останется женой на словах, женой для дома, для хозяйства и для людей. Хотя гнев по-прежнему клокотал в ней, и хотелось бы перевернуть весь дом, но из глубины души какой-то голос говорил ей: "Успокойся, не выбивайся из сил, брошенный камень не полетит обратно, не вернется назад". Женщина плакала, лежа вниз лицом на тахте, и старость накрывала ее своей беспощадной тенью. В доме наступила тишина. Что бы ни творилось в душе у Зарнигяр-ханум, внешне она успокоилась. Мелек рада была, что ее больше не клянут и не бьют. Отлегло на сердце и у Джахандар-аги. Больше он не слонялся как неприкаянный по пустым комнатам.
Теперь, когда все затихло, Салатын стала думать о брате. Она ждала, что он вернется домой, но прошло уж два дня, а Шамхала все не было. Девушка тосковала и не находила себе места. В голову приходили разные мысли. Мерещились обрывы над Курой, мутные водовороты, теснины, сужающие русло реки, вода, мчащаяся по этим теснинам, как бешеная. Если бы кто-нибудь наблюдал за Салатын в это время, мог бы увидеть, как она, находясь в глубокой задумчивости, вдруг вздрагивала и мотала головой, точно так, как стараются отогнать назойливую, нахальную муху. "Пусть перейдут все мои мысли на горы и камни. О чем только я думаю! Глупости какие", - шептала Салатын про себя.
Ей не сиделось на одном месте, и она вышла из комнаты на веранду. Над селом возвышались холмы, а над ними нависали черные громоздкие тучи. Они налезали одна на другую, теснились, накапливались, словно хотели, собравшись с силами, двинуться сюда, перевалить через холмы и обрушиться на село.
Без времени наступила темнота. Тучи по склонам холмов поползли вниз. Загремел гром. И вдруг в небе так и сяк, перекрещиваясь и змеясь, заплясали кривые молнии. Как если бы сошлись два войска и начали биться, скрещивая огненные клинки так, что искры сыпались из клинков.
Облака угрожающе поползли. Ветер, перемешанный с пылью, понесся по травам на лугу и ворвался в село, выметая пыль и мусор по дворам, улицам, переулкам. Ветки и листья на деревьях заплескались на ветру, начали биться друг о дружку. Зеленые кроны вдруг засеребрились, словно покрылись морозом. Это ветер вывернул их наизнанку, листки показали другую сторону. Все шумело, и этот шум нарастал. Куры, помогая себе крыльями, мчались от дождя под навес. И дождь хлынул. Небо застонало и лопнуло со звонким треском, разверзлось, выплеснув на землю серую массу воды. Вода на реке закипела, словно неисчислимая армия вдруг забросала Куру пригоршнями мелких камешков. Вперемежку с дождем на землю и на воду посыпался град.
Столь шумно начавшийся дождь быстро прошел. Небо, словно раненый великан, простонало, проревело несколько раз, и все затихло.
Мальчишки, закатав до колен штаны, выбежали на улицу и стали бегать по лужам, догоняя друг друга и поднимая брызги. Радуга, поднявшаяся с той стороны холмов, опустила свою дугу позади села. Ее дуга светилась как раз над головой Салатын.
Салатын забыла про свои недавние тяжелые мысли. Горе прошло, как этот весенний дождь. Она увидела, что по тропинке, ведущей на берег Куры, идет Гюльасер. Девушка подбежала к навесу, схватила кувшин и тоже побежала к Куре. Подол ее платья сразу намок, но она не обратила на это внимания, она старалась догнать Гюльасер. А Гюльасер шла по спуску, осторожно ступая, боясь поскользнуться и упасть. На тропинке, омытой дождем, оставались отпечатки ее босых ног.
Салатын побежала быстрее. Гюльасер услышала дыхание за своей спиной и оглянулась. Некоторое время они молчали, никто из них не осмеливался сказать первое слово.
Салатын молчала, боясь, что Гюльасер начнет расспрашивать, а Гюльасер молчала, боясь, что Салатын начнет расспрашивать. В общем, обе они молчали.
Салатын шла к реке на один шаг впереди. Гюльасер разглядывала сзади ее косы, ее атласную кофту, ее красную шелковую юбку, спускавшуюся до щиколоток. Подол этой дорогой и красивой юбки был измочен и забрызган грязью. Гюльасер не могла представить, как можно обращаться таким образом с такой одеждой: если бы у нее было такое платье, она спрятала бы его в узелок, а не таскала бы каждый день, да еще по воде и грязи.
Они подошли к ступенькам, выдолбленным в земле и ведущим к реке. Ступеньки теперь были скользкими. Гюльасер побежала вперед.
- Разреши, я спущусь и наполню твой кувшин.
- Нет, нет, зачем, я и сама спущусь.
- Ты поскользнешься и упадешь.
- Я сниму туфли.
- Зачем их снимать, если я и так уж босая.
Салатын посмотрела на маленькие черные ножки Гюльасер. Меж пальцев набилась грязь. С ногтей сошла хна, и они тоже были в грязи.
- Тебе нечего разве обуть?
- Есть. Но грязно же, вот я и пошла босиком.
Салатын поняла нетактичность своего вопроса и покраснела. Гюльасер между тем спустилась вниз. Вода в Куре еще больше замутилась и вспучилась. По реке плыли клочья пены. Волны облизывали желтую намокшую землю обрывистого берега. Гюльасер наполнила оба кувшина, смыла грязь с их боков, заткнула пробками. Перекинув каждая свой кувшин за плечо, девушки пошли по осклизлой тропинке обратно в село. Когда они подошли к дому Джахандар-аги и нужно было прощаться, Гюльасер заговорила:
- Совсем не видно тебя.
- Разве ты не знаешь, что с нами случилось?
- Слышала. Он сделал очень нехорошо.
- То, что он сделал, не исправишь. Главное, брат мой ушел из дому.
Гюльасер промолчала. Она помнила слова своего брата Черкеза, и поэтому как ни в чем не бывало после некоторого молчания спросила:
- А где же он?
- Не знаю. У него ведь такой характер. При его самолюбии... Я очень боюсь...
- Ничего не случится, ведь не маленький же он. Есть голова на плечах.
Салатын посмотрела на девушку. Глаза Гюльасер смеялись.
- Ты что-нибудь знаешь?
- Что мне знать?
- Ты видела моего брата?
- Э, Салатын, где мне его увидеть?
- Может, он приходил к Черкезу?
Гюльасер не ответила.
- Заклинаю тебя именем брата твоего Черкеза, скажи мне правду. Мой брат у вас? Почему ты молчишь?
Если нет, почему же ты покраснела?
- Ничего я не покраснела, - сказала Гюльасер и пошла было вперед. Но ей стало жалко девушку. Она вернулась и поглядела Салатын в глаза. - Ты никому не скажешь?
- Братом своим клянусь, никому.
- Ну смотри же. Вчера он был у нас. Только не проговорись. Они сами поручили мне сказать тебе. Но только тебе, поняла?
- Будь спокойна. Ради бога, хорошенько гляди за ним. Может, вечером, когда будет темно, я незаметно проберусь и навещу брата.
- Приходи, я буду ждать.
Девушки распрощались, и Гюльасер направилась к своему дому. Салатын некоторое время смотрела ей вслед, потом поправила кувшин на спине и тоже пошла домой.
Салатын была счастлива. Она радовалась, что мать немного примирилась с происшедшим и в доме стало потише. А главное, она знает теперь, где находится брат. На душе вдруг стало легко и светло, как в детстве.
Вот сейчас она прибежит домой и расскажет матери, где Шамхал. Мать тоже обрадуется. А что потом? Э, все остальное в руках аллаха!
Салатын подошла к дому. Вдруг сзади кто-то сильно не то ударил, не то толкнул ее. Не успев понять, в чем дело, Салатын оказалась на земле, в грязной луже. Рядом упал и ее медный кувшин. Из круглой дырки в кувшине выливалась вода.
Салатын не успела прийти в себя, как послышался голос Гюльасер:
- Что с тобой, Салатын? Что это было, что это было?
Она скинула с плеча кувшин и помогла девушке встать. Салатын растерянно оглянулась вокруг.
- Я и сама не знаю, что случилось, кто-то меня толкнул, и я упала.
Гюльасер посмотрела на продырявленный кувшин и задумчиво покачала головой. Она взяла Салатын под руку и, словно взрослая женщина, успокоила ее:
- Слава аллаху, ты счастливо отделалась.
- А что же случилось?
- Разве не видишь, чья-то пуля попала в кувшин.
- Не может быть!
- Клянусь здоровьем твоего брата, что я говорю правду. Вот, погляди, какая дыра. Что же это может быть, если не след от пули. Какой-то негодяй стрелял в тебя, Салатын, чтобы ему было пусто.
Прибежали слуги. Джахандар-ага, слышавший звук выстрела, поднялся на навес и смотрел на тот берег в сторону леса.
Салатын тоже выпрямилась и посмотрела туда. Она увидела, как всадник, круто повернув коня, въехал в лес и скрылся между деревьев.
Отец на крыше опустил винтовку, нацеленную было в сторону неизвестного всадника.
7
Годжа всю жизнь проработал на Куре. Кура стала его профессией, его куском хлеба. Можно было назвать его лодочником, речником, водником, перевозчиком, но сам Годжа называл себя матросом. Он любил, чтобы и другие его называли так же.
Теперь он тяжело поднимался в гору. На длинный ивовый прут была нанизана свежая крупная рыба, которую Годжа нес, перекинув через плечо. Красноперая рыба ярко блестела серебром.
Старик очень устал. Он часто останавливался, чтобы перевести дыхание. Встряхивал мокрые веревки, которые тоже нес на плече. С веревок текло, но одежда Годжи и без того была хоть выжимай. У него промокли не только брюки, но и нижняя грязная рубаха, видневшаяся из-под архалука.
Чарыки и вязаные носки Годжа снял и нес в руках. Пятки его и все ступни не просто вымылись в речной воде, но как-то даже вымокли и были неестественно белы по сравнению с загорелой и грязной кожей ног. Земля ступням Годжи казалась очень теплой после холодной речной воды.
Его большая и мохнатая папаха сбилась на самый затылок, обнажив большую часть гладкой бритой головы, от которой теперь шел пар. Реденькие седые волосы Годжиной бороды перебирал легкий утренний ветер.
Старик снова остановился перевести дыхание. Он смотрел на ребятишек, купающихся в Куре, на стадо, собравшееся на берегу. Долго искал в стаде своего быка и, найдя, успокоился.
Вскоре с ним поравнялась ватага мальчишек-подростков. В руках у них были сачки, - как видно, отправились ловить рыбу.
Молодые рыболовы окружили старого матроса Годжу. С завистью смотрели они на крупную рыбу, нанизанную на ивовый прут. Глаза у рыб еще не помутнели, не остекленели, у некоторых даже двигались жабры.
- Дядя Годжа, где ты их поймал? Покажи нам свое место.
- Нет, не покажу.
- Почему?
- А что пользы?
- Как это что пользы?
- А так. Все равно из вас еще не получится рыболовов.
- Почему не получится?
- Малы еще. Молоко на губах не обсохло.
Дед нарочно старался зацепить ребят и вызвать их на словесную шутливую перепалку, своего рода соревнование в остроумии и находчивости. Дети, как видно, приняли вызов.
- Это мы-то малы? Не считаешь ли ты нас за детей?
- Кто же вы, если не дети, да буду я жертвой вашей матери.
- Ну, мать нашу не тронь.
- Хорошо, - сказал Годжа-киши, оглядывая ребят и собираясь с мыслями. Глаза его сузились и лукаво заблестели. - Не матери, так невесты. Да, вот так. Да буду я жертвой ваших невест.
- Эй, дед, не трогай наших невест, чтобы мы все не сделались жертвами твоей дочери...
Долго еще препирались ребята со стариком. Дело дошло и до сестер и до других родственников. Наконец старик признал себя побежденным.
- Ах, сорванцы, пострелы, переговорили меня. Ну ладно, подходите, дам вам рыбы, отнесете своим невестам.
- Или нам больше нечего делать, как дарить невестам твою рыбу? Мы и сами поймаем.
- А если вернетесь с пустыми руками?
- Вот тогда уж придем к тебе.
- Тогда я не дам, берите сейчас.
Ребята, смеясь, отошли от старика и стали спускаться вниз, к реке. Старик долго смотрел им вслед. Он уже отдохнул, пока болтал с детьми, и мог теперь идти дальше.
Старый матрос Годжа-киши был веселым человеком. Он любил пошутить и с детьми и со взрослыми. Никто не обижался на его задиристый характер, наоборот, где бы он ни встретился, люди останавливались, собирались вокруг него, начинали подтрунивать. Но он тоже не лез за словом в карман, и получалась веселая перебранка.
Вот и сейчас после перебранки с ребятами он почувствовал себя как-то легче, свободнее и моложе. Натруженное тело перестало болеть.
Когда Годжа взобрался на холм, весенний ветер ударил ему в лицо. Годжа остановился и стал глядеть в сторону села. В этом году весна задалась теплая, с частыми дождями, поэтому луга и склоны холмов оделись в яркую зелень.
Пшеница поднялась уже в пояс человеку. На травянистых склонах бегали резвые ягнята. Голубые цветы и красные маки радовали глаз. В одном месте старик увидел девушек, собиравших, как видно, съедобные травы, скорее всего пенджер.
Матрос зашагал дальше по тропинке, ведущей к его дому на окраине села. Крыша бедного матросского дома едва виднелась над землей. Все вокруг заросло крапивой, чертополохом, даже на крыше землянки и то проросла трава.
Пока была жива его жена Зулейха, дом всегда был чист и аккуратно прибран. Но вот уж два года, как он похоронил старуху. После этого старик потерял интерес к дому. Неделями он не возвращался домой. Не будь дочери Гюльасер, он, быть может, так и жил бы всегда на реке.
И теперь целую неделю Годжа не был дома. Он перевозил через Куру людей, тех, кто ехал на хутор - на тот берег, а тех, кому нужно было в лес, - на этот берег, к селу. Старик и жил только на то, что получал за перевозку. Теперь старому лодочнику Годже нужно как следует отдохнуть день или два. Не сегодня-завтра народ двинется на эйлаги. Не сосчитаешь жителей хуторов, не сосчитаешь стада овец. И всех Годжа-киши должен будет перевезти на своей лодке.
Гюльасер, отделившись от подруг, собирающих пенджер, пошла навстречу отцу. Подол ее ситцевого платья подоткнут за пояс, ноги босы. Она, как видно, ела емлик2, отчего ее руки и губы стали коричневыми. Щеки и губы девушки обветрились на теплом весеннем ветру.
- Что ты здесь делаешь, да стану я жертвой твоей тети?
- Я рву для тебя пейджер.
- Погляди, что я тебе привез.
- Ой, какая хорошая рыба! Отец, ты сам наловил?
Годжа-киши не сказал дочери о том, что получил рыбу от рыболовов, которых перевозил на тот берег.
- Да, конечно, сам. Я сказал себе: пусть моя егоза сегодня поест рыбы.
- Вчера брат тоже поймал рыбу, сома... и Шамхал был у нас.
- Кто?
Девушка покраснела. Отец заметил это. Для того чтобы не бередить душу девушки, он перевел разговор:
- Что собирала?
- Пенджер. Сварю тебе на обед.
- А масло-то у тебя есть?
- С вечера оставила ложку. Ты, наверное, давно не ел ничего горячего?
- Отчего же, доченька? Я готовлю себе что-нибудь, например уху.
Он отдал рыбу дочери, а сам пошел вперед. Гюльасер, глядя на вымокшие, потрескавшиеся пятки отца, пошла за ним.
Кругом кипела весна. Бабочки порхали с цветка на цветок, сами яркие и нарядные, как цветы.
С цветка на цветок летали и пчелы.
Муравьи протоптали себе узкие тропинки и теперь сновали по ним взад-вперед. Одни бежали порожняком, другие тащили что попало: соломинки, палочки, букашек.
Два больших черных жука катили шар, скатанный из навоза. Птицы порхали и щебетали вокруг.
Гюльасер невольно залюбовалась весенней живостью, весенним пробуждением земли. Она подумала, что и среди природы тоже так: бабочки просто летают по цветам и пьют нектар, они не знают труда. А вот пчелы, муравьи и эти жуки должны работать. Девушка вздохнула и поглядела на согбенную усталую фигуру отца. Он очень сдал за последнее время, опустился и постарел. Будь на то воля Гюльасер, она не пустила бы его больше на работу. Лучше бы зарабатывала она, но что она, девушка, может?
Вошли во двор. Годжа-киши направился к Черкезу, копошившемуся под навесом. По своему обыкновению, он стал подтрунивать над сыном:
- Да стану я жертвой твоей тети, что ты здесь копошишься, словно курица?
Черкез распрямился, вытер пот.
- Занимаюсь воскрешением мертвого.
Да, раньше у Годжи была хорошая крепкая арба. Были целы у нее все колеса, все спицы колес. И хомут был цел, и к переезду на эйлаг Годжа-киши всегда был готов раньше всех в селе.
Потом умерла жена, а потом был вообще тяжелый год. Вот уже сколько времени никто не запрягал арбу. А теперь Черкез надумал ее чинить.
- Что это ты задумал, сынок, куда собираешься ехать?
- Может, поедем в горы.
Старик видел, что сын напрасно возится с колесом. Обод с него слетел, спицы сгнили, ступица потрескалась. Разве это колесо? Было бы разумнее сделать новую арбу, чем чинить старую. Но только зачем она, новая арба. Все равно они не поедут в горы. Старик сбросил с плеча веревку и отдал дочери мокрые чарыки.
- Повесь их где-нибудь, чтобы не достали ни собаки, ни кошки. Проклятые, размокли так, что стали похожи на свежую козью кожу.
Гюлъасер повертела в руках набрякшие, худые чарыки отца, повесила их на забор и пошла в дом разжигать очаг.
Одно полено там тлело и дымило. Девушка поворочала его, подбросила мелких веток, сухой травы, щепок. Все это обволакивалось свежим густым дымом, который постепенно расползся по всей комнате и, поднявшись под потолок, стал уползать в дверь. Дрова тлели, а не горели. Тогда Гюльасер подолом платья начала раздувать огонь, и дрова наконец вспыхнули. Наглотавшаяся дыму девочка поскорее вышла на улицу.
- Отец, тебе что сварить, рыбу или пенджер?
- Пожалуй, свари пейджер. В этом году я его еще не пробовал. А хочешь, свари и рыбу.
Черкез так и сяк вертел в руках колесо. Наконец он выпустил его из рук, оно покатилось на середину двора, сделало круг и упало набок, рассыпавшись на части. Черкез вытер руки подолом рубахи и подошел к отцу.
- Ты наловил рыбы, отец? Где она, покажи.
- С чего я должен тебе показывать рыбу? Ты мне свою ведь не показал.
- Откуда ты знаешь, что я поймал?
- Да уж знаю, да стану я жертвой твоей тети, - хрипло засмеялся старик. - С кем ты рыбачил вчера?
- С Шамхалом.
- Он приходил к нам?
- Да, приходил, - сказал Черкез и увидел, что отец помрачнел. - А что такое?
- Ничего, - ответил старик спокойно.
По двору разнесся аппетитный запах жареного лука. Гюльасер принесла и поставила перед отцом большую тарелку с пенджером, села рядом с Черкезом, придвинула к себе кислое молоко с чесноком, облила им пенджер.
- Отец, - посоветовала она, - ешь с чесноком - вкуснее. А для рыбы я кипячу воду. Скоро будет готово.
Годжа-киши не знал, как и благодарить дочь за такое уважительное отношение. Он ласково улыбнулся ей. Придвинув к себе тарелку, сел по-турецки, отломил ломоть хлеба и принялся за еду.
Он долго гонял хлеб во рту, в котором не осталось зубов, при этом челюсть его щелкала, а вены на висках вздулись от напряжения. Жуя, он поглядывал на дочь, которая сидела напротив и тоже ела. Как она выросла в этом году. Она совсем не напоминает ту, прежнюю, худую девчонку. И лицо у нее стало белей. Груди так и распирают старенькую кофту. Старик с удивлением глядел на свою дочь, словно видел впервые. До сих пор он считал Гюльасер девчонкой.
Девушка ела из одной тарелки с Черкезом. Но если Черкез ел обстоятельно и серьезно, то его сестренка дурачилась и игралась. Нарочно, чтобы позлить, она брала пенджер с чужого края тарелки или даже выхватывала его из-под чужой ложки и при этом смеялась. Старик видел, что в дочери проснулись девичьи силы, ей хочется шутить, заигрывать, привлекать к себе внимание.
"Вот ведь как оно, - думал старик, - не успел отвернуться, а дочка совсем созрела и расцвела. Как они это быстро. Чуть поднимутся на вершок и готово дело".
У старика пропал аппетит. Отодвинув тарелку, он положил руки на колени и задумался.
- Ты почему не ешь отец? Не понравилось?
- Что ты, дочка, спасибо. Да будут сладкими твои уста. Я уже сыт.
- Сейчас принесу рыбу.
Старик посмотрел ей вслед. Вот и косы совсем как у взрослой. И до чего же сзади она похожа на мать. Вылитая мать. В молодости, конечно. И стать, и походка, и так же наклоняет голову при ходьбе. Та тоже была небольшого роста, крепко сбитая девушка. Да, совсем выросла Гюльасер, надо быть начеку.
Старик протянул ноги, прилег. Гюльасер принесла старую метакке3 и положила ему под голову. Годжа-киши набил свой кальян, вытащил из кармана архалука трут и огниво, закурил. Большим пальцем он прижимал тлеющий табак и пускал дым.
Если выросла дочь, отцу самое время задуматься, да, самое время. И Годжа-киши задумался.
8
На окраине Шамхал построил себе дом. Одному было бы не под силу, тем более за несколько дней, соорудить настоящее жилище, но сверстники Шамхала, сельские парни, помогли ему. Рыли яму, копали фундамент, носили из лесу бревна на столбы, балки и стены. Для потолка бревна распиливали вдоль и укладывали их плотно друг к другу. Сверху насыпалась земля. В задней стене прорубили окно и вставили кусок квадратного стекла. Во дворе воздвигли обширный навес, окружили его оградой, сплетенной из хвороста. Шамхал сам очистил весь участок от колючек и разных сорняков, заранее прикидывая, где у него будет гумно, где сарай для сена, где хлев.
Жители села дивились поступку Шамхала. Седобородые старики, аксакалы, приходили к нему и увещевали. Даже ругали его. Но он стоял на своем.
Джахандар-ага, напротив, не очень удивился известию.
- Упрям. Похож на ту, чьим молоком вспоен. Своенравен. Я так и знал, что кончится чем-нибудь подобным.
Где-то в глубине души Джахандар-ага даже радовался, что сын выдержал характер и не смирился даже перед отцом. Как мужчина он настоял на своем. Но, с другой стороны, трудно было привыкнуть к мысли, нельзя было смириться, чтобы сын Джахандар-аги жил в лачуге, в землянке.
"Придет время, поумнеет, - думал отец, - стукнется раз-другой лбом о камень и вернется назад".
Однако события продолжали развиваться не так, как предполагал Джахандар-ага.
Однажды пастухи доложили, что Шамхал пришел в табун и увел белоногого коня с белым пятном на лбу. Не говоря никому ни слова, ворвался в центр табуна, схватил лошадь и, вскочив на нее, умчался прочь. Никто не успел остановить. Эта весть разозлила Джахандар-агу, хоть он и не сказал никому ни слова.
Зарнигяр-ханум, которая все еще дулась на мужа, не упустила случая, чтобы уколоть: "Наконец-то ты добился, чего желал. Теперь твое сердце успокоится".
Джахандар-ага думал, что сын уведет еще какую-нибудь скотину. Но Шамхал затих.
Он жил один в своей лачуге, стены которой пахли сырой землей. У него не было ни постели, ни горячей еды. Поначалу жизнь казалась ему очень легкой. Но через несколько дней он понял, что жить так будет очень трудно. Он несколько раз хотел сесть на коня и ехать к дяде или к другим родственникам, но каждый раз отказывался от своей мысли. Он стеснялся пойти и к Черкезу.
Честно говоря, мысль о постройке дома внушил ему именно Черкез.
- Ты же не я - бедняк, - говорил он ему. - У твоего отца полно земли, табунов, скота. Возьмешь себе сколько хочешь, будешь сеять, разводить скот, вести хозяйство. А дом у тебя будет все-таки свой. Нет хуже, утруждать родственников и близких.
Шамхалу понравился этот совет, и после некоторых раздумий он построил себе жилище.
Вечерами он подолгу сидел на дворе, не хотелось идти в сырые стены. Лампу, висящую на столбе навеса, облепляли со всех сторон ночные бабочки и разная мошкара. Конь, привязанный под навесом, хрупал свежую, сочную траву. Перед вечером Шамхал, как всегда, водил коня на Куру, на водопой. На обратном пути накашивал охапку травы.
В конце концов нужно было ложиться спать, и он уходил в свою сырую лачугу. Трещали цикады, в овраге за селом выли шакалы, им откликались сельские псы. На большаке скрипела арба.
Тяжелые раздумья не давали Шамхалу заснуть. "Может, податься, - думал он, - к Кусуму Габиль-оглы? Попроситься в его отряд и приняться за разбой? Воровать овец, а потом продавать их на воскресной ярмарке. За овец, говорят, можно накупить ковров, одежды и как следует обставить свой дом. Говорят, что таким путем разбогатели многие люди. Правда, на этой дороге подстерегают человека опасности и, может быть, даже смерть. Но все равно ведь рано или поздно умрешь".
Шамхал ворочался с боку на бок. Мял в пальцах папиросу, закуривал, жадно глотая дым. Мысли его продолжали клубиться. "Нет, напрасно я об этом мечтаю. Чужое добро не пойдет впрок. Если уж умирать, то за что-нибудь настоящее. Умереть вором не мужское дело. Люди будут плевать на твой труп".
Арба все скрипела. Ясно слышался скрежет колес по камням и пыхтенье быков. Возница часто погонял быков криком "Хо-хо!". Должно быть, он шел впереди, боясь, чтобы арба не опрокинулась в канаву. Шамхал ждал, что арба проедет мимо, но скрип ее приближался, да и голос возницы показался знакомым. Шамхал узнал слугу Таптыга. Он вышел навстречу.
- Здравствуйте, господин, - первым заговорил слуга.
- Здравствуй, далеко ли собрался?
- Как раз вот пришел к тебе.
- Зачем?
- Тут на арбе всякая одежда, ковры. Госпожа прислала.
- Вези назад, мне ничего не надо.
Салатын, до сих пор спокойно сидевшая на арбе в темноте и ожидавшая, что ответит брат, наконец не выдержала. Спрыгнув на землю, она подошла к Шамхалу.
- Да буду твоей жертвой, брат. Как ты живешь?
У Шамхала стало горько в горле. Он погладил волосы сестры, поцеловал ее.
- Как мать?
- Хорошо. Только о тебе и думает. И с домом тебя поздравляю. Не скучно тебе одному?
- А что же мне делать? - ответил Шамхал спокойно.
Салатын почувствовала, что брат смягчился. Чтобы не упустить момента, она шепнула Таптыгу:
- Скорее разгружай арбу.
- Ничего мне не надо.
- О, перейдут твои горести в мое сердце. Что ты говоришь? Не будешь же ты спать на голом полу. Во всяком доме должны быть ковры и утварь.
- Я сам куплю все это. Мне ничего не нужно от него.
- От кого? Все, что я принесла, принадлежит маме. Это все из ее приданого.
Таптыг, пока брат и сестра препирались, сгрузил вещи.
Салатын старалась отвлечь Шамхала. Взяв лампу, она пошла вперед.
- Дай-ка я погляжу, что у тебя за дом.
Они вошли внутрь. Салатын подняла черную закопченную лампу. Черные тени заметались по земляному полу, по стенам.
Салатын, потрясенная, стояла посреди пустой комнаты. Стены заплесневели. Из мокрых балок, казалось, сочилась вода. Комната была совершенно пустой, на тахте не было даже рваного покрывала.
- Чтобы я умерла! Как ты здесь спишь?
- Так...
- Лучше я утоплюсь в Куре, но не оставлю тебя в такой комнате.
Она принялась за дело. Таскала в дом привезенные вещи, раскладывала и развешивала их. Таптыг поехал назад, но Салатын не оставила брата.
- Я не оставлю тебя здесь одного, - твердо заявила она, - я никуда не уйду.
Они постелили себе прямо во дворе, под навесом. Луна плавала высоко в небе. Холмы и степь были освещены ее тусклым светом. Ветер доносил с лугов запах весенних трав. Им не спалось.
- Завтра я подмету и приведу в порядок дом. Повешу коврики, уберу постель в нишу. Я привезла и посуду. Мать подумала обо всем. Ты оставил нас одних и убежал. Разве у тебя нет жалости к нам?
- Ты же сама видела, что произошло.
- Мало ли что. Это твой отец. Он был разгневан. Давай вернемся домой.
- Говори поменьше, а то рот станет большим, - пошутил Шамхал и тем сразу заставил замолчать сестру.
Он натянул одеяло на плечи, повернулся к ней спиной.
9
Гюльасер торопилась сходить на Куру за водой. Она встала сегодня рано утром, прибрала комнату, подмела Двор. Но потом ушла с подругами собирать пенджер и прособирала его целый день. Теперь, возвратившись домой, она увидела, что кувшин пуст. Вот-вот вернется отец. Должен скоро прийти и Черкез. Надо им приготовить чай.
Взяв кувшин, Гюльасер пошла на Куру. Солнце уже садилось. Вершины холмов светились розовым светом. Ветки ив над самой водой словно облиты золотом. Жизнь шла своим чередом.
Гюльасер спускалась по тропинке, чтобы набрать воды. Дети, наигравшись на реке, шумной ватагой шли к селу. На лугу вдалеке какой-то юноша джигитовал на коне. Бесчисленные птицы кружились над берегом и оглашали криком предвечерний, с каждой минутой остывающий воздух. Прохлада, которую с таким наслаждением вдыхала Гюльасер, пахла уже рекой и немного как будто рыбой. Черная тень от обрыва лежала на текучей воде. Гюльасер заметила и свою тень, и было ей очень чудно видеть, как ее тень легко, словно лодка, скользит наперекор теченью реки.
Вода розовела, отражая закатное небо. Некоторые кусты на берегу уже цвели небольшими розовыми цветочками, и эти цветочки, отражаясь, тонули и терялись в общем розовом цвете.
Солнце коснулось гребней холмов и тотчас же спряталось наполовину. Розовые и золотистые краски темнели, становились резкими, красными, тем краснее и резче, чем дальше пряталось солнце.
Гюльасер нашла отражение половины солнца в Куре, и ей показалось, что оно купается, распустив по всей ширине и длине реки свои волосы, а течение колеблет и моет их. Когда девушка спустилась к самой воде, ее накрыла темная тень обрыва. Она зачерпнула воды, оттащила кувшин в сторону и закрыла горлышко. Потом вернулась к воде. Умылась, пригладила волосы, обернулась, чтобы идти к кувшину, и вдруг похолодела от страха. Она не могла бы объяснить, что ее так напугало, откуда взялся этот страх, заставивший биться сердце, словно дикая птица, пойманная за одну ногу. В следующее мгновение из-за куста стремительно вынеслась небольшая лодка, а в ней двое мужчин. Гюльасер хотела бежать, но голос, окликнувший ее, показался знакомым. Девушка остановилась и оказалась лицом к лицу с Шамхалом. Несколько мгновений они молчали, глядя друг на друга. Гюльасер молчала от неожиданности. Она растерялась. Ведь если их увидят на берегу в этот час, одних... В глазах сельчан она будет опозорена на всю жизнь. Девушка ждала, что скажет Шамхал. Она увидела, что он чем-то взволнован. Она видела также лодку, приставшую к берегу, и Таптыга, нетерпеливо поглядывающего в их сторону.
Гюльасер поняла все, и на ее глаза набежала тень. Куда более густая, чем тень обрыва. Шамхал схватил ее за локоть. Кувшин покатился по земле, проливая воду. Она хотела закричать, но жесткая сильная ладонь закрыла ей рот.
Шамхал не обращал внимания на то, что девушка билась в его руках. Лицо его покрылось царапинами, но он, как ягненка, бросил добычу в лодку и впрыгнул сам.
- Трогай, гони! - скомандовал он слуге. Он что есть силы держал Гюльасер, не давая ей вырваться, опрокинуть лодку или же выброситься за борт. Лодка очень быстро отошла от острова, обогнула его и скрылась из глаз.
Дети, прибежавшие в деревню, наперебой рассказывали о том, как двое мужчин насильно усадили девушку в лодку и увезли. Они видели, что девушка сопротивлялась, вырывалась, норовила броситься в воду, а парень крепко ее держал и, кажется, даже бил по щекам.
Девушка плакала и билась, но крика ее никто не слышал. Лодка ушла по направлению к лесу, на тот берег Куры.
Пастухи, пригнавшие стадо на водопой, нашли кувшин. Они показали его женщинам, и те узнали, кому принадлежит кувшин. Тотчас известили Годжу-киши. Черкез, узнавший, что украли его сестру, схватил винтовку и, не помня себя от гнева и обиды, прибежал на берег. Огляделся по сторонам, несколько раз выстрелил в воздух, но, конечно, никого увидеть не мог. Плотная темень окутала все вокруг. От шума Куры, от шелеста кустов человеку становилось не по себе. Шакалы выли в овраге.
Черкез некоторое время бегал по берегу, но, поняв, что горю ничем не помочь, вернулся в село. Взобравшись на подъем, он остановился. В селе зажглись огни. Во дворах горели костры. Собаки, спущенные с цепей, урча грызли кости. Только в их доме, на краю села было темно.
Тяжело вздохнув, Черкез направился в сторону темной своей лачуги.
Шамхал нравился Гюльасер давно. Ей помнится - было это два года назад, во время переезда в горы - арбы гейтепинцев остановились на берегу реки, которая с шумом неслась по дну ущелья, стиснутого скалами с двух сторон. Все расположились рядом со своими арбами, постелив циновки на траву и на камни. Пожилые, старейшие люди села отдыхали, задумчиво опираясь на палки, юноши джигитовали, стараясь обогнать друг друга, девушки и женщины шли по воду, готовили чай. Дымились костры. Несколько человек, сложившись, купили барана и теперь, зарезав его, делили мясо.
Арба Годжи-киши всегда плелась в конце обоза, поэтому и на стоянках она оказывалась поодаль от всех.
Гюльасер видела, как отец суетится, хлопочет вокруг арбы, а мать сидит сложа руки и глядит на чужие костры, кастрюли, самовары, из которых выбивается пар. Гюльасер, что-то решив про себя, вытащила из арбы серую циновку и постелила ее. Сверху бросила небольшой матрац. Вытащила желтый самовар. Мать, увидев, что дочка готовится к обеду, удивилась:
- Доченька, что это ты задумала?
- Ничего, - спокойно ответила Гюльасер и повернулась к отцу. - Отец, ложись, отдохни, а я разведу костер.
Она взяла кувшин и пошла к ручью. Через полчаса и рядом с арбой Годжи-киши задымил костер. Что-то булькало в кастрюле, шипел желтый самовар. Гюльасер обняла за шею мать, которая все еще удивленно глядела на дочь.
- Мама, родная, кто придет и станет заглядывать в нашу кастрюлю? Пусть все думают, что и мы готовим обед, что и мы кипятим чай.
- Дочка, ты не знаешь, что такое ехать с обозом. Могут прийти гости, и мы опозоримся.
- Опозоримся так опозоримся, что же делать?
И на самом деле немного погодя Черкез и Шамхал подошли к арбе. Краем глаза Черкез посмотрел на отца, лежащего на циновке, на кипящий самовар, на кастрюлю. Недолго думая, он предложил Шамхалу пообедать с ними. Честно говоря, он ожидал, что Шамхал поблагодарит и откажется. Но, к удивлению Черкеза, Шамхал сказал:
- Пожалуй, я выпью стакан чая.
По смущенному виду матери, по раскрасневшимся щекам Гюльасер, по их немым взглядам Черкез понял все, но уже было поздно. Поздоровавшись с Годжой-киши, Шамхал сел рядом с ним.
Гюльасер сидела рядом с самоваром и спокойно мыла стаканы. Годжа-кищи, опомнившись, первым заговорил:
- Будь проклята бедность! Чем же теперь угощать тебя, сынок?
- Ничего не надо, дядя Годжа. Будет неплохо, если Гюльасер даст просто стаканчик чаю.
- Чай-то у нас есть, но...
Гюльасер поняла, что отцу трудно выговорить остальные слова, и решительно закончила за него:
- У нас нет сахара.
- Почему нет, доченька, я сейчас принесу. - Зулейха сделала вид, что хочет подняться.
Шамхал поглядел на мрачно сдвинутые брови Черкеза и понял, как обстоит дело. Чтобы вывести всех из неловкого положения, он улыбнулся и сказал:
- Не беспокойтесь, Зулейха-хала, ваш чай будет сладок и без сахара.
Гюльасер поставила перед Шамхалом стакан пустого чая и посмотрела на него. Она улыбалась в это время, но живая ее улыбка вдруг остановилась и застыла. Она увидела вдруг глаза мужчины, смотрящие на нее ласково и в то же время как-то жестко и властно. Она почувствовала, что всю ее обдало жаром, как от очень близкого большого костра. Все ее существо потрясло, как ударом грома. Должно быть, в этой застывшей позе и с этим застывшим выражением лица она простояла довольно долго. Иначе зачем бы нарочито громко закашлял отец, а Черкез посмотрел на нее осуждающе и сурово.
Наконец она спохватилась и отняла руки от стакана. Стучало в ушах. Она с трудом различала, о чем говорят мужчины. Хотела встать и уйти, но почему-то не смогла этого сделать.
Шамхал просидел недолго. Выпив чай, он сразу поднялся. "Да будут сладкими ваши уста", - поблагодарил он. Однако, прежде чем уйти, еще раз оглянулся и посмотрел на Гюльасер. Девушка ясно слышала, как он сказал Черкезу, уходящему вместе с ним:
- Славу богу, сестра у тебя совсем уж взрослая.
Гюльасер следила за ними до тех пор, пока они по тропинке не вышли на большую дорогу. Если бы мать не позвала ее, она, может быть, до самого позднего вечера стояла бы и глядела вслед ушедшим. Убирая скатерть и стаканы, она вспомнила слова гостя: "Ваш чай будет сладок и без сахара". "Что это значит? То есть как это так, чтобы чай был сладок без сахара? Почему? Может, он хотел сказать... А глаза его так и лезут в душу".
Все лето, находясь на эйлаге, и даже осенью, когда вернулись в село, Гюльасер не могла забыть ни загадочные слова Шамхала, ни его взгляд. Как только она вспоминала тот вечер, так снова чувствовала то охватывающее всю душу тепло, и слегка кружилась голова, и слегка темнело в глазах, а сердце сжималось с незнакомой до сих пор сладостной болью. Ей хотелось кому-то все рассказать. Но кому же можно доверить такую тайну? Разве люди не стали бы смеяться над ней. Разве они не сказали бы с удивлением: "Смотрите-ка, а у этой Гюльасер неплохой аппетит и губа не дура. Выбрала сына Джахандар-аги".
Ночью, укрывшись стареньким, плохо согревающим одеялом, Гюльасер подолгу глядела на закоптелые балки своего бедного жилища и слушала стрекотание сверчков. Гюльасер старалась закрыть глаза и заснуть, но это не удавалось; словно на горячих углях, она ворочалась с боку на бок. Ее переживания были новы, и она не могла в них разобраться. Порой она ругала себя и говорила: кто такой он, кто я? Но все же слова Шамхала звенели в ее ушах, а перед глазами все время стояло его лицо. Когда Шамхал водил своего коня на водопой, она придумывала разные уловки, например брала кувшин и спускалась к Куре. Она утешалась хотя бы тем, что издали видела парня. По утрам, под предлогом, что надо проветрить постель, она поднималась на навес и без устали глядела в сторону дома Джахандар-аги. Когда же случай сталкивал ее с Шамхалом, она сворачивала в сторону или проходила мимо, не глядя, словно ее ничего не интересует. Она чувствовала взгляд, устремленный в ее спину, и спотыкалась на ровном месте. В это время Гюльасер боялась, что ее сердце выпрыгнет из груди. Горестное и сладкое, неизведанное чувство тяготило и пугало ее, но в то же время она не хотела бы от него избавиться. Разве можно до конца понять тайну девичьей души?
Шамхал, похищая Гюльасер, вовсе не собирался ночевать с ней в лесу. Он, правда, направил лодку к лесу, но потом быстро свернул к острову, заросшему кустами. Он хотел сбить людей со следа, дождаться на острове темноты и вернуться в село.
Не хотел он и набрасываться, подобно коршуну, на свою добычу. Он мечтал привести Гюльасер домой и сделать ее своей женой навсегда. Но он знал, что отец ни за что не даст согласия на этот брак, не разрешит жениться на бесприданной и безродной голодранке, потому-то Шамхал и решил поставить всех людей перед свершившимся фактом. А для этого только один путь - похищение.
Гюльасер билась, царапалась и стремилась вырваться. Как только причалили к островку, это ей удалось, и она побежала в воду не то в надежде переплыть реку, не то топиться. Таптыг опередил Шамхала и вытащил девушку из воды. Бедняжка начала рваться еще сильнее.
Ей и в голову не могло прийти, что Шамхал похитил ее для себя. Она подумала, что для Таптыга. Вместе с этой мыслью рушились все ее мечты и надежды, взлелеянные в сердце в одинокие бессонные ночи.
У Таптыга в руках она билась так сильно, что могла навредить сама себе. Одновременно она искала глазами Шамхала, надеясь, что, может быть, он сжалится над ней и придет на помощь.
Шамхал понял состояние девушки. Он подошел, взял ее за руку и отвел подальше от берега. Таптыг остался около лодки.
Вместе с мольбой о помощи в лице девушки, в ее глазах был и горький упрек за то, что не понята ее нежная любовь, и за то, что с этой любовью теперь так грубо и жестоко расправляются.
Но когда она поняла, что Таптыг остался в стороне и что именно Шамхал тянет ее за руку подальше в кусты, чувства ее переменились. Она поняла, что ошибки тут нет, и как будто успокоилась, но ей вдруг стало страшно совсем по другой причине. Ее начала бить крупная дрожь. Да и одежда ее намокла в воде.
- Буду я твоей жертвой, Шамхал. Упаду к тебе в ноги буду твоей рабыней. Не трогай, не позорь меня!
Шамхал, может, и не хотел ее трогать тут на острове, он хотел только успокоить ее, а потом они вместе поехали бы к нему домой. Но то ли от страха перед надвигающимся событием, то ли от холода, то ли от всех пережитых волнений Гюльасер начала дрожать еще сильнее и вдруг доверчиво прижалась к Шамхалу, ища покровительства и тепла. Шамхал почувствовал юное, крепкое и робкое тело девушки. Его руки начали бродить по нему, а оно вздрагивало под этими руками и словно отталкивало их. Ласки Шамхала становились все решительнее и смелее, но девушка снова стала вырываться и биться.
Шамхал, видя, что она понапрасну мучит и себя и его, говорил ей глухим от возбуждения, не похожим на свой голосом:
- Перестань, дурочка. Ты что, не понимаешь? Ты же делаешь хуже, перестань.
- Да буду я твоей жертвой, отвези меня лучше домой.
- Я же не собираюсь бросить, опозорить тебя. Чего ты боишься?
Краем своей чохи Шамхал кое-как накрыл дрожащую девушку, и она, почувствовав тепло, немного затихла. Они стояли, прижавшись друг к другу, и Шамхал слышал, как колотится и толкает его пониже груди насмерть перепуганное девичье сердце. У него остановилось дыхание. Огненная волна обожгла затуманенный мозг. Он поднял девушку на руки и стал водить сухими горячими губами по ее щекам, по глазам, по всему лицу. Почувствовал, что она вдруг обессилела и обмякла под его ласками. Он бережно, тихо положил Гюльасер на землю.
- Да умру я у твоих ног. Не надо, не трогай меня. Не хочу здесь, на земле, поедем домой...
В лодку они сели, когда в небе появилась луна. Гюльасер теперь не старалась вырваться и броситься в воду. Она спокойно сидела, завернувшись в чоху Шамхала. Она радовалась, что удалось убедить парня, что он оказался добрым.
Гюльасер знала много случаев, когда девушку, выкрав, били, всячески измывались над ней, месяцами прятали, даже ночью не выпускали на улицу вдохнуть свежего воздуха. А Шамхал не сказал ей грубого слова.
Теперь у Гюльасер было другое беспокойство: поскольку поздний час, пришел ли домой отец, где Черкез? Что они скажут, когда увидят ее? "Наверное, отец обнимет меня и скажет: "Как хорошо, что ты пришла, Гюльасер. Мы так беспокоились за тебя". А может, он толкнет в грудь и не впустит в дом?" Девушку объял страх. В одну минуту она увидела свое действительное положение. Ведь ее держит за руку чужой мужчина. Все жители села наверняка знают о том, что ее крали, и понятно, о чем они думают. Боже, что же делать, какой позор! Кто теперь ей поверит? Кто поручится, что завтра же ей не выкрасят лицо черной краской и, посадив задом наперед на осла, не повезут по селу? Таптыг работал шестом, и лодка с шумом толкнулась в береговые камни, он первым прыгнул на берег. Гюльасер, еще не пришедшая в себя от своих запутанных мыслей, услышала, что Шамхал ее зовет. Таптыг шепотом спросил:
- Мне тоже идти?
- Нет, мы пойдем одни.
- Вдруг в дороге что-нибудь приключится?
- Ничего не случится, возвращайся.
Таптыг, оттолкнув лодку, снова заработал шестом и уплыл вниз по течению. Шамхал взял Гюльасер за руку. Девушка снова вздрогнула.
Чтобы не будоражить в селе собак, они пошли кружной тропинкой, пересекающей луг. Гюльасер шла впереди, Шамхал едва поспевал за ней. Девушка чуть не бежала. Она тенью скользила меж трав, вымахавших по пояс человеку. Не так ли овца, отбившаяся от своего стада, обреченно бежит впереди волка?
Обойдя мельницу, они подошли к тутовому дереву и остановились. Село молчало, погруженное в ночной мрак. Трещали сверчки. Иногда слышалось шлепанье рыб.
Шамхал окинул взглядом девушку и спросил:
- Ну, о чем ты думаешь, куда сейчас ты хочешь идти?
Гюльасер молчала. Она закусила конец платка и грызла его.
Шамхал конечно же не думал отпускать ее домой. Это было бы просто невозможно. Ведь если он вернет девушку не тронутой, то завтра не сможет появиться на улице и показаться на глаза односельчанам. Парни будут смеяться над ним, а старики, собирающиеся каждый вечер в кружок, не ответят на его приветствие. "Никчемный, - скажут они. - Какой он мужчина? Попалась ему девушка, как цветок, а он не сумел обнять ее". Выкрасть девушку и отпустить ее, не тронув, считалось позором для парня. Поэтому-то никто и не возвращал в целости и сохранности украденную девушку, пусть даже для этого приходилось уподобляться зверю... Но была у этого дела и вторая сторона. Похищенная на всю жизнь оставалась с выкравшим ее человеком и больше никогда не возвращалась в отцовский дом, хоть очень часто ее жизнь в доме мужа оказывалась сплошным мучением. Шамхал все это хорошо знал и не собирался менять решение. Но он не хотел обижать и Гюльасер. Кроме того, он чувствовал, что девушка неравнодушна к нему. Это придавало ему уверенности в себе, и поэтому он делал вид, что дает ей решать свою судьбу самой.
- Делай, как знаешь, ты чиста, я не дотрагивался до тебя. Но подумай, кто поверит тебе?
Увидев, что Гюльасер колеблется, Шамхал не стал больше мучать ее, решительно взял за руку и повел в свое жилище.
Салатын сидела в доме одна. В тревоге она ждала пропавшего где-то брата. После полуночи, услышав шум на дворе, вышла узнать, что там такое.
- Это я, - тихо сказал ей Шамхал. - Не шуми. Быстрее зажги лампу и проведи ее внутрь. Бедняжка совсем продрогла. Все платье мокрое.
Салатын не узнала девушку, которая стояла в тени, да к тому же завернувшись в чоху.
- Кто она?
- Гюльасер. Не шуми!
- Гюльасер? Шамхал, что ты наделал?
- Не болтай лишнего. Делай то, что я тебе говорю.
Салатын зажгла лампу. Шамхал подтолкнул вперед Гюльасер и позвал сестру:
- Если у тебя есть лишнее платье, дай ей, пусть переоденется.
Они прошли в комнату. Салатын с жалостью посмотрела на посиневшую от холода девушку. У той зуб на зуб не попадал.
- Послушай, что произошло?
Гюльасер вспыхнула, как ребенок, и бросилась к Салатын, она обняла ее и заплакала.
- Да буду я твоей жертвой. Посоветуй, что мне делать?
- Что советовать? Ведь ты уж пришла.
- Он не тронул меня. Может, не поздно, может, я могу еще вернуться домой?
Теперь покраснела Салатын. Ей было и жалко Гюлъасер и стыдно за брата. Все у них не как у людей. Но если бедняжка сейчас вернется домой, это будет для нее в тысячу раз хуже. Подумают, что она уже была с пороком, потому и возвратили после первой же ночи. Ее закидают камеями. Прольется кровь. Вспыхнет вражда, месть. Нет, возвращаться Гюльасер никак нельзя. Что сделано, то сделано - не вернешь.
Словно опытная и мудрая женщина, Салатын стала утешать Гюльасер, а под конец твердо сказала:
- Никуда ты теперь не пойдешь. Ты что хочешь, что бы над тобой смеялось все село?
В то же время Салатын была зла на брата. Не посоветовавшись ни с кем, привел в дом жену. Совсем потерял голову. Хорошо, если у отца после этого не разорвется сердце, но что-то и радовало Салатын. Ее брат женился! Разве этого дня она не ждала столько времени? Разве не она частенько дразнила Шамхала, спрашивая: "Ну, когда приведешь невесту?" Зачем же она злится? Надо радоваться и смеяться, а не хмурить брови. Салатын огорчало то, что брат женился без подобающей пышной свадьбы, а просто выкрал бедную девушку. Салатын мечтала танцевать до упаду на свадьбе брата. Но что же делать? Гюльасер нравилась ей давно. Они виделись редко, но в их отношениях было что-то такое, что заранее сблизило их.
- Ну хорошо, хватит реветь. Не к чужим же пришла.
- Ведь я не хотела так... Это он...
- Кто знает, может, это и к лучшему.
- Я не виновата, не ругай меня.
Салатын вдруг словно очнулась. Спохватившись, она обняла и поцеловала Гюльасер.
- Ну, что ты! Добро пожаловать! Пусть будет счастливым твой приход. Пусть аллах вместе состарит вас. И еще, не притворяйся, пожалуйста, ведь я знаю, ты давно мечтала об этом. О чем же плакать?
Салатын как будто подменили. Куда делась недовольная, сердитая и холодная Салатын? Перед Гюльасер стояла прежняя ее веселая, бойкая, с задорными глазами подружка. Она быстро открыла сундук и достала сухое платье.
- Господи, как ты вся дрожишь! Совсем посинела, возьми и сейчас же переоденься. Еще простудишься да заболеешь, вот будет позор Шамхалу, скажут, застудил девушку, вместо того чтобы согреть.
Эта легкость и веселость подействовали на Гюльасер. Она тоже улыбнулась и повеселела. Кое-как стащила мокрую кофточку. Оказывается, рубашка тоже намокла. Сквозь прилипшую ткань живо и выпукло прорисовывалось крепкое тело: округлые плечи, молочно-белая грудь с темными пятнами сосков. Гюльасер, почувствовав на себе пристальный изучающий взгляд Салатын, застыдилась и загородилась скомканным платьем.
- Прошу тебя, отвернись, я сменю рубашку.
Подруги не раз, конечно, видели друг дружку совсем без одежды. Вместе росли с самого детства, вместе купались в Куре. Раздевались, не стесняясь, а иногда, разбаловавшись, шутя топили друг дружку, хватаясь за плечи, за грудь.
Но сейчас Салатын увидела свою подругу глазами брата Шамхала, и непонятное волнение охватило ее.
- Хорошо, раздевайся, я отвернусь. - Она отошла к нише и начала разбирать постель.
Послышались шаги Шамхала. Салатын бросилась к двери и загородила ему дорогу.
- Подожди. Пусть она переоденется. Успеешь еще.
Отогнав брата, Салатын постелила на тахте постель на двоих, положила рядышком две подушки. Потом поцеловала Гюльасер и хотела уйти.
- Не уходи, я боюсь.
Салатын рассмеялась, еще раз поцеловала девушку и вышла из комнаты.
Когда появился Шамхал, Гюльасер так растерялась, что забыла все, чему ее учили в свое время женщины. Например, она не наступила Шамхалу на ногу и тем самым навсегда упустила возможность главенствовать в доме.
Шамхал, видя, что Гюльасер забилась в угол комнаты и стоит там дрожа, спокойно, уже по-хозяйски распорядился:
- Раздевайся и ложись. Чего дрожишь?
Она не помнила, как юркнула под одеяло и оказалась рядом с чужим, горячим и беспощадным телом.
10
Салатын провела беспокойную ночь. Только под утро она забылась сном. Но тут уж загорланили петухи, шумно полетели с насеста куры, замычали коровы. Салатын слышала все это сквозь сон, но проснуться и встать не могла. Пожалуй, это было первое утро, которое она проспала. Свет, упавший сквозь щели на лицо и глаза, и то не мог разбудить ее.
Шамхал тоже впервые видел сестру спящей, когда все уже встали. Он, проходя мимо, долго глядел на нее и понял, что она очень устала после всех событий в доме. Она и спала-то, не сняв платья. Однако надо было сестру будить.
- Вставай, приготовь что-нибудь поесть.
Салатын открыла глаза, но, как видно, не понимала спросонья, где находится, и недоуменно глядела на Шамхала. Потом ее глаза затуманились, сузились, она хотела снова заснуть. Она даже повернулась на бок, но, опомнившись, откинула одеяло и вскочила на ноги. Оправила подол смятого платья, рукой отвела назад упавшие на лицо волосы.
- И к ней спустись, - распорядился Шамхал.
Салатын только сейчас все вспомнила и поэтому сразу же поняла многозначительный тон брата. Лишь теперь она увидела, что Шамхал держит в руке ружье.
- Ты скоро вернешься?
- Немного поброжу.
Шамхал бодро перекинул винтовку за плечо и вышел на улицу. Салатын смотрела вслед брату, и ей было странно, что за одну ночь он так изменился. Его плечи как будто стали шире, рост выше, походка тяжелее, движения медленней. До вчерашнего дня он был быстрый и угловатый, как мальчишка, а теперь стал солидным и спокойным, как аксакал.
Эта перемена, скорее почувствованная, чем увиденная в брате, и обрадовала и опечалила Салатын. "Совсем мужчиной сделался наш Шамхал. Прощайся с детством, прощайся с юностью, прощайся с беззаботностью. Скоро и твоя очередь, Салатын".
Девушка взяла из костра тлеющую головешку и развела огонь. Поставила кастрюлю, развела самовар, подмела двор. Она все оттягивала ту минуту, когда нужно будет войти в комнату Гюльасер и поглядеть ей в глаза. Несколько раз она подходила на цыпочках к двери, но каждый раз сердце ее начинало биться, и она возвращалась назад. До вчерашнего дня они были подруги, вместе гуляли, а теперь незримая черта разделила их. Теперь между ними большая разница. И вот Салатын не знала, как войти первый раз в комнату бывшей подруги, какие слова ей сказать.
Гюльасер тоже затаилась в своей комнате, даже не шевелилась там. Может быть, и ей стыдно выйти на свет божий, на утреннее солнце, на глаза Салатын и вообще всех людей. Солнце между тем поднималось все выше. Салатын два раза разогревала и кастрюлю с едой и чай, а Шамхал все не шел и Гюльасер не выходила из своей комнаты. Вдруг на дворе появилась тетя, сестра Джахандар-аги Шахнияр.
- Как ты здесь оказалась, тетя? - с недовольным удивлением воскликнула Салатын.
- Все разбежались кто куда. Должен же вас кто-нибудь собирать.
Шахнияр обняла и поцеловала племянницу в виски и в лоб. Потом она деловито заглянула в кастрюлю, в чашки, посмотрела на тахту, во все углы, остановилась перед закрытой дверью.
- Почему же до сих пор дрыхнут хозяева этой жалкой лачуги? Скоро полдень. Разве можно так долго спать?
- Ты о ком, тетя? - с невинным видом спросила Салатын.
- Как это о ком? О женихе и невесте.
- Ты... знаешь? Откуда?
- Земля слухами полнится.
Салатын обмерла. Она не думала, что это событие так скоро будет известно всем. Ей показалось, что сейчас, вслед за тетей, сюда придут все жители села и будут смеяться. Болыпе всех девушка боялась отца. Салатын знала, что отец страшно рассердится на сына за эту женитьбу. Но тут же мелькнула мысль: "Может, тетя берет на пушку и только прикидывается доброй, а когда узнает обо всем, поднимет скандал?" Шахнияр заметила, что девушка чего-то боится.
- Э-э, что с тобой? Почему ты так побелела?
- Да стану я твоей жертвой. Знает ли об этом отец?
- Ну и что, если знает?
- Вспыхнет ссора, прольется кровь.
- Ничего не случится. И потом никто ничего не знает, кроме меня.
- А тебе кто сказал?
- Таптыг.
- Он проговорится еще кому-нибудь?
- Не проговорится, я его предупредила.
- Чем только все это кончится!
- Не думай о плохом. Иди, разбуди молодых, хватит им спать.
- Брата нету.
- А куда он ушел?
- На берег Куры.
- Ах, вот как?... Тогда чего же мы здесь стоим, пойдем к ней.
- Жалко. Пускай поспит.
- С чего это ей так долго спать?
Шахнияр засмеялась. Она вообще любила посмеяться. На ее щеках в это время выступали красные пятна, а маленький подбородок совсем утонул во втором, благоприобретенном. Яркие губы, растягиваясь, выгибались уголками кверху, обнажая ровные, белые зубы. Золотая цепочка на шее с мелкими золотыми монетками начинала звенеть, складки атласного платья, вышитого блестками, начинали колыхаться, потому что колыхалось все ее пышное, дородное тело.
- Нехорошо нам самим заходить, подождем Шамхала.
- Э, кто такой Шамхал! - Новый приступ смеха заколыхал тетю. Она подмигнула Салатын. - Пока его нет, пойдем поглядим, что он там натворил.
Оказывается, Гюльасер давно сложила и убрала постель и теперь сидела на краешке тахты. Она съежилась под взглядами вошедших и, кажется, была бы рада превратиться ну хоть в маленькую ящерицу, чтобы юркнуть куда-нибудь в щель.
Шахнияр критически оглядела комнату. Тщательно выметенный пол, постель, аккуратно сложенную в нише, ковер, разостланный на полу, коврики, развешанные по стенам. Ей понравилось, что невестка, встав пораньше, прибрала комнату. Она закрыла за собой дверь и пошла вперед.
Гюльасер не знала, что и делать. Может, сидеть, как и сидела, сжавшись в комок, может, подняться и упасть в ноги Шахнияр? Что сейчас скажет ей эта женщина? Может, схватит ее за косы и выбросит во двор? А может, обнимет и поцелует?
Пока Гюльасер раздумывала, не зная, на что решиться, Шахнияр подступила к ней. Положив руки на бедра, она посмотрела сверху вниз на совсем съежившуюся девушку и жалостливым голосом возгласила:
- А ну вставай, погляжу на тебя! За какие такие прелести полюбил тебя сын моего брата?
Гюльасер спустила ноги с тахты и встала. Она не знала, что нужно отвечать на такой вопрос, и потому молчала, опустив голову. Она ожидала каких-нибудь тяжелых, оскорбительных слов. Шахнияр между тем разглядывала ее со всех сторон, удовлетворенно чмокая. - Хм, неплоха. А ну повернись вот так... Красивая девчонка, честное слово, я говорю правду. Оказывается, наш дурень со вкусом. Что отводишь глаза? А ну посмотри на меня, не стесняйся. Разве это не случается с каждой из нас? Эх, дуреха, ничего ты не понимаешь. Быть бы мне снова девушкой и выйти замуж!..
- Тетушка, перестань! - вступилась Салатын.
- А что случилось? Что я сказала? Разве плохо выходить замуж? Ей-богу, все мы хотим. Если ты встретишь парня с закрученными усами, разве ты не согласишься выйти за него замуж? Ну, что смеешься? Кажется, тебе это понравилось?
- Ради бога, не стыди нас.
- Ничего, вас не застыдишь! - Она снова повернулась к Гюльасер. - Ты не слушай ее, доченька, юность прекрасна. В особенности если у тебя красивый муж. По ночам, когда, обнявшись, лежишь в постели, водой и то невозможно разъединить. Хочется съесть его, как свежий мед. Но что поделаешь, мне не посчастливилось... Да пойди ты к свету, пожалуйста... Я хочу посмотреть на твое лицо. Ишь ты, как почернело у нее под глазами. Наверное, этот шайтан измучил тебя за ночь, не так ли? Пусть только вернется, уж задам ему!
- Тетушка, перестань, не стыди ее.
- О чем ты говоришь? Какой стыд? Тот, кто сумел выйти замуж, уже не стесняется.
Шахнияр, вздохнув, присела на тахту. Притянула к себе Гюльасер.
- Что ты молчишь и хмуришься, разве ты вышла за плохого парня?
- Ей-богу, откуда мне знать?
- Не вздыхай, доченька, каждая девушка рано или поздно должна оказаться в руках парня. Ты хорошо сделала.
- Если бы все думали так, как вы!
- Ну и пусть их... Да перейдут все мои горести в их сердца! Лишь бы муж любил, об остальном не беспокойся. И не изводи себя, ты девушка сдобная. Шамхал от тебя не отстанет. Но и ты должна уметь держать мужчину в руках. Всякий мужчина похож на кошку. Если погладить его, приласкать, то все в порядке. Не дай бог идти наперекор ему, слышишь? Можно и пококетничать с ним. Разве он сможет устоять перед кокетством такой красавицы!
- Тетушка, прошу вас, не заставляйте меня краснеть.
- Зачем краснеть, доченька, я говорю правду. Если мужчина не разбирается в женском кокетстве, то он напоминает осла. Вот, послушай-ка.
Она взяла в руки косу, которая сползла с ее плеча на грудь, изобразила из косы саз и стала кружиться по комнате, подражая ашугу. Тихим, но приятным голосом она запела.
Кончив петь, Шахнияр захохотала. Все еще кружась, она подошла к тахте, села. Тяжесть, давившая на сердце Гюльасер, исчезла. Салатын тоже смеялась.
- Ты, оказывается, совсем ашуг, тетушка. Как хорошо ты поешь.
- Я веселюсь с горя, доченька. А люди за это считают меня легкомысленной.
- Слава аллаху, чем ты хуже других, тетушка? Ты богата, ни в чем не нуждаешься.
- Эх, доченька, на что мне богатство! Будь у меня муж с лихо закрученными усами, не надо бы мне никакого имущества.
- Кто тебе мешает выйти замуж?
- Ты думаешь, с каждым, кто носит папаху, можно положить голову на одну подушку? Да перейдут мои горести в их сердца, большинство из них не достойны считаться мужем. Мужчина должен быть сильным и страстным как сокол. А зачем тебе смирный вол, который сидит около тебя целый день, словно наседка.
- Тетушка, только не сердись, я давно все хотела спросить у тебя. Ты сама выбирала покойного дядю
Абила?
- Нет, доченька, - сказала женщина, глубоко вздохнув. - Парень, которого я любила, боялся моего отца. Он, как у нас говорят, не мог показаться ему на глаза даже краешком своей папахи. Насильно выдали меня за Абила. Покойник был неплохой человек, кое-как жили. Но аллах и его посчитал для меня излишней драгоценностью и отправил его в черную землю. Теперь осталась я одна под черным потолком. Сама не знаю, вдовой мне себя считать или невестой.
Салатын почувствовала, что тетка сейчас расплачется. Чтобы отвлечь ее от грустных мыслей, она обняла Шахнияр.
- Полно, тетушка, ты еще не старая.
- Так-то так, но время проходит. Пока можете, веселитесь, чтобы потом не жалеть.
Вытерев слезы, Шахнияр постаралась улыбнуться.
- Хватит, заговорили меня, заставили прослезиться. Я пришла сюда не за этим, а для важного дела.
Она скользнула взглядом по постели, аккуратно сложенной в нише. Затем осторожно тронула Гюльасер.
- Покажи, чиста ли ты досталась Шамхалу.
- Тетушка!.. - вспыхнула Салатын.
- Ты занимайся своим делом, а я буду своим. Ну, что стоишь?
Гюльасер готова была провалиться сквозь землю, но, чтобы не вызвать подозрений, тоже покосилась в сторону сложенной постели.
Салатын не выдержала и пошла вон из комнаты. Она остановилась в дверях. Шахнияр быстро и ловко стала копаться в постели, нашла там простыню и вдруг, словно резвый пятилетний ребенок, выскочила на середину комнаты с радостно поднятыми вверх руками и пустилась в пляс. Гюльасер закрыла было лицо руками. Но торжествующая Шахнияр схватила ее за руку, вывела на светлое место, оглядела ее всю еще раз и начала шумно чмокать в обе щеки.
- Да будет светлым твое лицо. Отдам тебе в жертву всю свою жизнь. Оглядывая Гюльасер, она словно впервые увидела ее босые ноги, ее старенькое застиранное платье. Она сняла с пальца кольцо с яхонтом, потом с полной белой руки стянула браслет.
- Это твое обручальное кольцо, бери. А это подарок от меня, бери и его. Чего у тебя еще не хватает?
Салатын решила заступиться и защитить достоинство бедной девушки. Кроме того, она подумала, что Шамхал заругает свою молодую жену за эти подарки.
- Тетушка, у нее все есть. Зачем ей еще одно кольцо и еще один браслет?
- Тогда почему она в таком виде? Где ее белое свадебное платье? Ну-ка открывайте сундук, покажите мне!
Салатын подняла крышку сундука, где лежали ее собственные платья. Тетушка решительно отстранила ее. Вытащив одно из шелковых платьев племянницы, она бросила его Гюльасер и приказала:
- Надевай, оно подойдет, вы обе одного роста.
- Мне ничего не нужно.
- Бери, бери, - вмешалась и Салатын. - Мое или твое, какая разница?
Шахнияр сама раздела Гюльасер. Надела на нее новое платье, туфли. Не забыла и кольцо с браслетом. Она сняла с себя также серебряный с позолотой широкий пояс.
- Возьми, погляжу, к лицу ли? Вот так. Теперь ты стала писаной красавицей. А ну подожди, подожди. Вот возьми еще эти золотые мониста. Тут три ряда. Покойный привез их из Тифлиса, купил у какого-то лезгина-ювелира. Особенно хорошо они выглядят на черном бархате. Повяжешь под келагаем. О, ты раскрылась, словно роза. У тебя нет дырочек в ушах? Почему? Уж в ушах-то можно было проделать дырочку и до замужества. Может, ты хочешь ходить без сережек? Я не позволю. Я сама все исправлю. Сейчас же сделаю дырочки в ушах и повешу серьги. Салатын, помоги-ка мне, принеси иголку, нитку и немного золы.
- Тетушка, перестань ты, ради бога.
- Я ведь сказала тебе, не путайся под ногами.
Не обращая внимания на протесты Гюльасер, она продела нитку сквозь игольное ушко. Сделала дырочки в ушах невестки, потерла золой, остановила кровь. Тотчас сняв с себя серьги, она продела их в мочки ушей Гюльасер.
- Не больно?
Невестка морщилась, но старалась улыбаться.
- Салатын, принеси немного сурьмы.
- Откуда мне ее взять?
- У тебя нет? Ничего, найдется у меня.
- Тетушка, ради бога, не разукрашивай ты девушку.
- Ты ничего не понимаешь. Отойди в сторону. Вот так. Теперь ты стала насурмленной девушкой, идущей с родника. Пах-пах... Пусть теперь мой племянник удержится на ногах. Пусть не задрожат у него колени.
Гюльасер даже вспотела в новых платьях и драгоценностях. А Шахнияр все кружится вокруг нее, щелкает пальцами, поет, смеется.
- Ей-богу, трудно разобраться в тебе, тетушка.
- Зачем тебе разбираться, лучше принеси чаю да хлеба... Куда же запропастился наш жених?
- Я здесь, тетушка.
- Ой! Стану я жертвой твоей стати, ты пришел? Чего же ты молчишь? Стоишь на пороге и подслушиваешь нас?
Шахнияр распахнула руки, обняла Шамхала и, словно ребенок, повисла на шее племянника. Салатын взяла из рук Шамхала подстреленных куропаток и ружье. Гюльасер поднялась. Шахнияр показала племяннику наряженную невесту.
- Ну как? Тебе нравится?
- Что это, тетушка?
- Может, ты не узнаешь своей жены? - Она ударила рукой об руку и захохотала. - Небось глаза слепит? С вами, мужчинами, только так надо обходиться, понял? Что это за дело: привел голую девушку и посадил ее в подземелье. Приличного платья нет на ней.
- Я куплю.
- Купишь? После драки кулаками не машут. Нет, не нравишься ты мне сегодня, племянник. Когда человек хочет совершить важный поступок, он должен сначала все обдумать и посоветоваться со старшими. Почему ты не пришел ко мне? Слава богу, твоя тетя еще жива.
- Ты же сама все знаешь...
Шахнияр погрозила племяннику пальцем:
- Смотри, не обижай жену, а то я тебе больше не друг. А куда это ты ушел так рано, оставив молодую жену? На охоту. Ну что ж, это мужское дело. А что подстрелил? О, куропатку, фазана! Вот теперь ты мне нравишься.
Подняв фазана кверху, на свет, она разглядывала его яркое, радужное оперение.
- Смотри, Гюльасер, муж с первого дня угощает тебя царской дичью, чего же тебе еще желать. На такое уважение ты должна ответить ему еще большим уважением. Скорее разводите огонь!
Салатын взяла дичь и пошла во двор щипать ее и потрошить. Гюльасер хотела пойти за ней, но Шахнияр остановила ее за руку:
- Ты куда? Невеста после свадьбы две недели не должна выходить за порог дома. Садись рядом со мной.
Гюльасер присела. Наступило неловкое молчание. До сих пор все были шуточки да прибауточки. Теперь, как видно, наступило время серьезного разговора. Шамхал не знал, как его начать, он мялся, разглядывал свои руки, он не осмеливался спросить напрямик, что думают о его поступке родные, в особенности отец.
Шахнияр тоже замялась. Как бы свободно и весело она ни вела себя с девушками, Шамхал все же мужчина, и с ним разговаривать подобает по-другому. Да и бедняцкая обстановка этого убогого жилища, этой землянки угнетала ее.
После молчания, которое становилось уже тягостным, Шахнияр, тяжело вздохнула и сказала:
- А я обижаюсь на тебя.
- За что?
- В таких случаях не спрашивают, за что. Если обиделась, значит, есть причина. Я даже давала себе зарок не разговаривать с тобой до конца моих дней. Но что поделаешь - сердце не камень.
- Я как будто не сделал тебе ничего плохого.
- Нет, сделал!
- Не помню.
- Не помнишь!... Во-первых, скажи мне, что это такое? Разве тебе, сыну Джахандар-аги, пристало жить в землянке? А? Почему молчишь?
- Мне ничего не оставалось делать.
- А что, твоя тетя умерла? Разве кто-нибудь отказывал тебе в двух больших комнатах с верандой? Почему ты не пришел? Может, боишься, что мне будет тесно? Ты еще не знаешь как следует своей тети, племянничек. Все, что у меня есть, принадлежит тебе. Сейчас-то ты хоть понимаешь, зачем я пришла к тебе?
Очень хорошо, что пришла. Мой дом - это твой дом.
- Хм, дом... Я пришла переселить вас.
- Куда?
- Ко мне. Послушай, у тебя что, нет сердца? Осталась я одна во всем доме. Что плохого, если вы переедете ко мне? Все там есть: ковры, лампы, посуда, утварь. К тому же я своими руками приготовила тебе брачный полог. Не хочу слышать никаких возражений. И не крути головой. Я уведу тебя насильно.
- Спасибо, тетя, но мужчина не должен жить под чужим крылышком. Он должен иметь свой дом, хотя бы такой, как этот.
- Да, молодец ты, ничего не скажешь, племянник, хорошо отвечаешь. Но разве я тебе чужая? У меня никого нет на свете, кроме вас. Мужа нет, детей нет, только вы одни. А ты мне так отвечаешь.
Женщина прослезилась. Шамхал понял, что ненароком обидел тетю, и ему стало не по себе.
- Не обижайся, тетя, я ведь это так сказал, к слову.
- Не должен говорить. Я от чистого сердца, а ты... - Она вытерла глаза. - Вот, слушай, не принимаю никаких отказов. Как только наступит вечер и люди разойдутся по домам, ты навьючишь арбу и все, что у тебя есть, перевезешь ко мне.
- Ладно, до вечера много времени, подумаем.
- Не о чем думать.
Салатын осторожно вошла в комнату. Лицо ее было бледно. Шамхал понял, что сестра хочет что-то сказать, но от страха не может вымолвить и слова. Он заволновался: "Может, пришел отец? И снова придется отцу с сыном стоять лицом к лицу?" Он подошел к cестре, которая стойла прижавшись к косяку двери.
- Что случилось?
Салатын с трудом выговорила:
- Тебя зовут.
- Кто?
- Черкез.
Шамхал резко встал со своего места и расправил складки рубахи-косоворотки, сбившейся под ремнем. Легкими шагами он подошел к двери, но прежде, чем протянуть руку к щеколде, повернулся и посмотрел назад. В глазах у Шахнияр застыла тревога. Салатын дрожала, как в лихорадке, а Гюльасер сидела ни жива ни мертва. Тревога женщин, как видно, передалась и ему, он подошел к стене и остановился перед винтовкой. В его голове метались две мысли: взять ему винтовку или выйти к Черкезу просто так, безоружным? Выходить к Черкезу с винтовкой - что за чепуха. Разве это не трусость? Что скажут женщины, и в особенности Гюльасер. Разве она не станет после этого смотреть на него с презрением? Нет, идти надо с пустыми руками. "А может, Черкез вооружен? Как только я появлюсь на пороге, он прицелится в грудь. Не даст даже пальцем пошевелить. Кто? Черкез? Поднимет руку на меня, Шамхала, сына Джахандар-аги? Если он смел, пусть попробует!" Шамхал взял винтовку и взвел курок. Шахнияр-ханум поняла все колебания. Она видела, что племянник оказался меж двух огней и не может прийти к окончательному решению. Тогда она осторожно подсказала:
- Осторожность - украшение храбреца. Мужчина не должен выходить к мужчине без оружия.
После этих слов Шамхал открыл затвор и увидел, что магазин пуст. Он взял горсть патронов и зарядил винтовку. Когда он снова щелкнул затвором, отправив патрон в ствол, сзади себя он услышал тяжелый вздох, больше похожий на стон. Он обернулся и посмотрел на свою жену, Гюльасер.
Она, казалось, была близка к обмороку. У нее кружилась голова и все перед глазами расплывалось и туманилось. Серьги, только недавно продетые в уши доброй тетушкой Шахнияр, дрожали, келагай сполз на плечи, она неотрывно глядела на мужа, остановившегося в дверях с винтовкой в руках, и в глазах ее не было ничего, кроме немой мольбы.
Шамхал уж занес было ногу переступить порог, но взгляд Гюльасер жег ему спину. Он вдруг повернулся, повесил на гвоздь винтовку и, не глядя больше на женщин, вышел вон.
Черкез стоял на плохо еще проторенной тропинке, в некотором отдалении от дверей и курил папиросу. Шамхал видел также, что одной рукой он держится за ремень винтовки, и на мгновение пожалел, что вышел безоружным.
"Ну что ж, что будет, то и будет. Умирать так умирать". Положив руку на рукоять кинжала и покачнув его в ножнах, чтоб, в случае чего, легче вытащить, Шамхал шагнул навстречу Черкезу.
Черкез не двинулся с места. Он не поднял головы и тогда, когда Шамхал подошел совсем близко. Друзья некоторое время стояли молча.
- Почему так рано, к добру ли?
Черкез бросил в сторону папиросу, которую курил слишком жадно.
- А где твоя винтовка?
- А на что тебе?
- Нужно.
- На что нужно?
Шамхал думал, что Черкез сейчас скажет: "Я не подниму руки на безоружного человека. Иди принеси винтовку, потом будем говорить. И не притворяйся, что ты ни о чем не знаешь". Но Черкез ответил на вопрос вопросом:
- Разве ты не слышал, что свалилось на нашу голову? Выкрали Гюльасер.
Шамхал облегченно вздохнул. Он снял руку с кинжала и вытащил табакерку. Дрожащими пальцами он стал разминать табак. Хотя то, что Черкез не знает правды, встревожило Шамхала не меньше, чем если бы он ее знал.
- Что ты собираешься делать?
- Ты сегодня свободен?
- А что такое?
- Поедем искать Гюльасер. Я думаю, ты не оставишь меня в беде.
Шамхал свободно зажег папиросу и выпустил дым. Черкеза удивило поведение Шамхала. Он ожидал, что его друг встревожится, услышав ужасную весть, бросится на помощь и уж во всяком случае разделит горе. Он думал, что Шамхал тотчас вскочит на коня, схватит винтовку и они вместе хотя бы из-под земли, но все же вызволят Гюльасер. Черкез был уверен в своем друге еще и потому, что давно догадывался о тайных симпатиях Шамхала к Гюльасер. Именно поэтому и пришел к Шамхалу раньше, чем к другим.
Однако против всех ожиданий известие совсем не обеспокоило Шамхала. Он спокойно курил папиросу, а затем, сдвинув кинжал набок, присел на землю. Черкез тоже сел рядом с ним, положив винтовку на колени. Так они некоторое время сидели молча. Черкез ждал ответа и все порывался сказать, что надо торопиться. А Шамхал все курил и думал, как получше сказать, что никуда не надо ехать и что это он сам украл девушку. Если взять и сказать: "Твоя сестра здесь, если хочешь ее видеть, пойдем", но как встретит Черкез эту новость?
Шамхал отбросил наконец папиросу. Не глядя в лицо Черкезу, спокойно спросил:
- Ну и куда ты думаешь направиться?
- На тот берег. Говорят, девушку перевезли на тот берег Куры.
- Кого ты подозреваешь? Кто мог украсть Гюльасер?
- Откуда я знаю?
Они снова замолчали. Шамхал искал подходящие слова, чтобы успокоить Черкеза. Он хотел, чтобы Черкез не заподозрил его раньше времени. Конечно, легче всего было бы сказать: "У меня есть дела" - и таким образом избавить себя от всех хлопот. Но это не умещалось в понятия о настоящем мужчине. Он не хотел, чтоб Черкез обвинил его в трусости. С другой стороны, нельзя было допустить, чтобы Черкез узнал обо всем от кого-нибудь другого. Тогда он придет к Шамхалу и презрительно скажет: "Украсть девушку ты сумел, а признаться в этом, видно, не хватает мужества?"
Молчание и бездействие тяготило Черкеза. Его сжигало нетерпение. Если было бы в его воле, он птицей помчался бы туда, где по его подозрениям, могла находиться сестра. Но его друг Шамхал, которому всегда хватало одного слова, чтобы он откликнулся, теперь молчит, застыв словно камень. Непонятно, необъяснимо поведение Шамхала.
- Что ты так сильно задумался?
Шамхал ответил спокойно:
- А разве уже не поздно?
- Что поздно?
- Я говорю: разве не поздно искать девушку? Вчера ведь украли. Прошла ночь. Теперь уж, наверное, поздно искать ее.
- Никто не смеет тронуть мою сестру!
Губы Шамхала дрогнули. Он незаметно улыбнулся в УСЫ.
- Почему не смеет?
- Я заставлю плакать мать этого человека!
Шамхал, как ни старался быть спокойным, при последних словах не удержался.
- Не слишком ты задавайся. Опоздал.
- Послушай, - Черкез гневно вскочил на ноги, - если не хочешь идти со мной, говори прямо, нечего вилять.
Шамхал тоже поднялся.
- Что ты разбушевался? Предположим, что ты на шел сестру, что же ты, отрежешь голову тому человеку?
- Почему не отрежу?
- А чего добьешься?
- Успокою сердце и совесть.
- А сестра останется вдовой, не так ли?
- Ты хочешь, чтобы я махнул рукой на мою сестру?
- Ну... зачем махать? Не маши.
Шамхал снова вытащил табакерку. Взял одну из приготовленных заранее папирос. Черкез увидел, что пальцы его дрожат. Если бы и во взгляде Шамхала не было тревоги и в его словах не было тумана, Черкез не обратил бы на это внимания. Но теперь он словно проснулся. Он подумал, что ведь с начала встречи его друг ни разу не посмотрел ему прямо в глаза. Бегает взглядом, смотрит по сторонам, словно в чем виноват.
Уж не знает ли он что-нибудь об этом деле? Не напрасно у него заплетается язык.
Черкез спросил нарочито спокойно:
- Что ты теперь советуешь?
- Подожди немного.
- Я не могу ждать. Должен я знать хотя бы имя того собачьего сына, который увел мою сестру, или не должен?!
Шамхал вздрогнул. Мгновенно он схватился за рукоятку кинжала и вытащил его из ножен наполовину.
- Ты думай, когда говоришь!
- О чем ты?
- Я говорю, не болтай лишнего.
- А тебе-то что за печаль? Ты луку наелся, что ли, что у тебя жжет внутри?
Шамхал шагнул вперед, и теперь оба стояли друг перед другом. Шамхал нарочно сократил расстояние между собой и Черкезом. Он наконец-то впервые посмотрел ему прямо в глаза. Словно хотел узнать, что творится сейчас на душе у Черкеза и как он воспримет то, что должен сейчас услышать. Как петухи, приготовившиеся к бою, стояли они, и дыхание одного обдавало лицо другого. Шамхал пододвинулся еще ближе, на случай, если придется схватить противника за горло и чтобы тот не успел вскинуть винтовку. После этого он громко и с достоинством произнес:
- Не ищи попусту, не старайся. Твоя сестра у меня.
Черкез застыл. Но в следующее мгновение он уже отскочил назад и вскинул винтовку. Однако нажать на крючок он не успел. Шамхал с быстротой и ловкостью кошки бросился вперед. Он схватился за винтовку и поднял ее дулом вверх. Началась драка.
Шамхал ухватился одной рукой за ствол винтовки, а другой за приклад и старался вывернуть Черкезу руки и отнять у него оружие. Черкез же изо всех сил сопротивлялся этому и винтовку из рук не выпускал.
Вот Шамхал уперся ногой в живот противника, а винтовку потянул на себя. Одновременно ему хотелось повернуть оружие дулом в землю. Однако, собрав все силы, Черкез дотянулся пальцем до крючка и нажал на него. Пуля лизнула ухо Шамхала. Обоим в нос ударило пороховым запахом. После этого они еще крепче ухватились за винтовку. Они упали на колени и так продолжали борьбу. Они обессилели и вспотели. Волосы лезли на глаза и прилипали к лицу, груди дышали, как мехи, ноздри раздувались. На время оба затихли, собирая силы перед решительной схваткой. У Шамхала мелькнула мысль: не выпустить ли винтовку и не схватиться ли за кинжал? Но он не осмелился на это. Ведь это значило бы, что нужно сразу же и колоть. Иначе Черкез вскочит на ноги, отпрыгает и что тогда?...
Они снова начали резко крутить друг другу руки, выворачивая винтовку так и сяк. От резкого движения оба потеряли равновесие и сильно стукнулись лбами. Из глаз у них посыпались искры, однако никто не разжал рук. Они напоминали сейчас буйволов, которые сцепились рогами и не могут никак разойтись. Они измяли вокруг всю траву и расковыряли землю...
Шахнияр с самого начала была обеспокоена тем, что племянник так неосторожно вышел из дому без оружия. "Подумаешь, какой гордец! - думала Шахнияр. - Выкрал девушку, оставил ее у себя, не хочет считаться с братом украденной. Сейчас Черкез дышит местью. Он, как ядовитая змея, готов наброситься на обидчика. А этот считает зазорным взять с собой винтовку. Весь в отца, одна кровь, один и характер".
Девушки сидели, боясь пошевелиться и вслушиваясь в каждый звук. Но она-то, Шахнияр, не могла сидеть без действия. Она встала, сняла с гвоздя винтовку и пошла к выходу. Она остановила Гюльасер, которая собиралась выбежать впереди нее, оттолкнула Салатын, которая хотела помешать ей выйти.
- Сидите здесь, - строго приказала Шахнияр.
Она вышла и остановилась под навесом, прислонившись к столбу и держа оружие наготове на случай, если бы парни бросились друг на друга. Но друзья сидели и спокойно курили. "Дай-то бог, чтобы все так мирно и кончилось". Шахнияр хотела даже подойти поближе и послушать, о чем они там говорят, и, может быть, помочь им все свести на шутку, но тут она увидела, что парни вскочили и схватились за винтовку. Сначала она растерялась и не знала, что делать, но потом грянул выстрел. Шахнияр выбежала из-под навеса и подняла оружие, раздался ее звонкий и гневный голос:
- А ну-ка сейчас же разойдитесь, говорю вам! Не то обоих искупаю в вашей же крови.
Черкез и Шамхал продолжали бороться, не обращая внимания на окрик Шахнияр, а может быть, и не слыша его. Главное для них была винтовка, которую они продолжали тянуть каждый к себе.
Шахнияр звякнула затвором.
- Разойдитесь, кому говорят!
Видя, что дерущиеся не обращают на ее слова никакого внимания, Шахнияр нажала на спусковой крючок. От выстрела оба парня вздрогнули. Черкез, увидев дуло винтовки, направленное на него и еще дымящееся, разжал руки. Шамхал от неожиданности качнулся назад и упал, но тотчас снова вскочил. Шахнияр бросилась вперед и встала между ним и Черкезом.
Шамхал, выругавшись, отбросил винтовку в сторону. Черкез наклонился и поднял ее.
- Показал свою подлость, - процедил он Шамхалу сквозь зубы.
- Нельзя говорить такие слова своему другу, - вступилась Шахнияр.
- Теперь я вижу, каков этот друг!
- Хорошо, возьми себя в руки и успокойся. Все равно каждая девушка должна оказаться в руках у парня, а потом и принадлежать ему. Разве из-за этого поднимают драку? Давайте мириться. Клянусь аллахом, я не отстану от вас, пока вы не пожмете друг другу руки.
- Я не стану мириться с подлецом.
- Пусть убирается к черту!
- Замолчите. Вы ведете себя, как мальчишки, а не как мужчины.
Черкез вдруг увидел стоящую под навесом сестру. Гюльасер горько плакала, обняв столб и почти повиснув на нем.
Кровь бросилась в голову Черкезу. В глазах у него потемнело, а к горлу подкатился комок. Он почувствовал, что если сейчас же не повернется и не уйдет, то не сумеет сдержаться и разрыдается от гнева, бессилия, беспомощности и от непоправимости происшедшего.
- Что стоишь? - сказала ему Шахнияр. - Подойди к сестре, обними ее.
Черкез ничего не ответил. Глазами, полными ненависти и огня, поглядел на людей, стоящих перед ним.
- Чтоб погиб весь ваш род! - прошипел он сквозь сжавшие горло слезы.
Шамхал снова схватился было за кинжал. Но Шахнияр оттолкнула его и постаралась сгладить слова Черкеза.
- Эй, парень. Я знаю, что ты сейчас зол. Но все равно не болтай лишнего. До сих пор вы были друзьями, а теперь стали и родственниками. Чего тебе еще надо?
Черкез отвернулся, перекинул через плечо винтовку и, ссутулившись, пошел со двора.
11
Джахандар-ага, услышав о том, что Шамхал выкрал Гюльасер, три дня и три ночи лежал на тахте лицом вниз. От бесслезного гнева его глаза превратились в два кровавых пятна. И без того смуглое лицо стало черным, а затем посерело, словно земля. Все эти дни он не ел и не пил. Невозможно было даже подойти к нему. Когда Мелек, дрожа от страха, на цыпочках вошла в комнату и накрыла мужа одеялом, она увидела, как дрожат его плечи и как его сильные и грубые пальцы теребят и рвут бахрому ковра. Она вышла на цыпочках, молча, так же, как и вошла. Никто не осмеливался подойти к нему и заговорить с ним. Думая, что в таком состоянии он может совершить все, что угодно, женщины жили все эти дни, трепеща от страха.
Наконец прошли три томительных дня, каждый из которых, казалось, равен году. Джахандар-ага однажды вечером встал, молча оделся, взял патронташ, заполнил магазин винтовки и взвел курок. Словно всего этого было мало, он надел на себя пояс с кинжалом. Хотя было тепло, он повязал на шею башлык из верблюжьей шерсти. И тут никто не сказал ему ни слова. Зарнигяр-ханум от страха лежала замертво. Она знала, что ее муж задумал что-то ужасное. Материнским чутьем она догадывалась, что над головой сына сгущаются тучи. Но она не сказала мужу ни слова, так как не знала, что сказать, чтобы развеять и смягчить его гнев.
Мелек тоже была встревожена, но тоже не знала, что нужно делать. "В рассерженной голове не бывает ума", - думала она и считала бесполезным говорить со своим новым повелителем, пока он сердит. Она хотела поговорить с Зарнигяр-ханум, вывести ее как-нибудь из оцепенения, посоветовать броситься в ноги мужу, повиснуть у него на шее и никуда не пускать. Но у нее такое положение в доме, что лучше помалкивать...
Вдруг Зарнигяр-ханум сама схватила Мелек за руку, как будто что-то хотела ей сказать. Но слов она не нашла или не сумела их выдавить из себя. Она только глядела на Мелек неподвижными глазами, словно гипнотизировала ее. В глазах, окруженных сеткой преждевременных морщин, почти не было света. А если и был свет, где-то в самой глубине, то был он слаб и трепетен, как огонь в лампе, когда он начинает мигать и колебаться, прежде чем вздрогнуть и окончательно погаснуть.
Мелек показалось, что если пройдет так еще немного времени, то женщина не удержится и рухнет на пол без сознания. Но во взгляде Зарнигяр-ханум, как бы слаб и печален он ни был, Мелек прочитала мольбу к ней, к молодой и сильной женщине, а вместе с мольбой беспомощность, безнадежность и что-то даже робко-просительное и унизительно-рабское. Зарнигяр-ханум молила даже не о помощи, а о сострадании.
Мелек вняла мольбе этого взгляда, послушалась его и пошла в комнату мужа. Она остановилась перед Джахандар-агой, уже шагнувшим к порогу, и посмотрела ему прямо в глаза.
- Куда ты собрался на ночь глядя? - спросила Мелек, словно ничего тут в эти дни не происходило.
Джахандар-ага вздрогнул и остановился, как от пощечины. Его глаза широко раскрылись от удивления и недоумения. Голос его сорвался на хрип:
- С каких это пор ты стала вмешиваться в дела мужчины? С каких это пор ты стала интересоваться, куда и зачем он уходит из дому?
- Я не вмешиваюсь в твои дела, но я боюсь. Кто я такая, чтобы учить тебя, но если у меня разрывается сердце? Заклинаю тебя твоими детьми, не совершай того, что задумал.
Джахандар-ага хотел оттолкнуть Мелек, преградившую ему путь к двери
- Убирайся! - закричал он.
Женщина не шелохнулась. Расставив руки, она ухватилась за оба дверных косяка. Джахандар-ага на время опешил. До сих пор никто не преграждал ему дороги и никто не осмеливался возвратить его с полпути.
- Убирайся отсюда, говорю я тебе! Не то всю злобу, которую я собираюсь обрушить на голову этого щенка, я выплесну на тебя!
- Делай все, что захочешь. Я твоя раба. Но я говорю правду.
- Не заставляй меня проливать кровь.
- Я не прокляну тебя, если прольешь.
Джахандар-ага снова хотел оттолкнуть Мелек со своей дороги. Но женщина закрыла сзади себя дверь и теперь стояла еще решительнее прежнего.
Кровь бросилась в голову Джахандар-аги. Его кустистые брови поползли вверх и зашевелились, сомкнулись в одну дугу. Морщины на лице прорезались еще глубже, на лице и на шее выступили багрово-синеватые пятна. Он поднял руку и что есть силы ладонью ударил Мелек по щеке.
Мелек почувствовала, как глаза ее начало заволакивать туманом, а в голове зазвенело. Ей показалось, что комната поплыла и повернулась, то, что было полом, стало стеной, а одна из стен стала полом. Тридцатилинейная лампа, висевшая на потолке, покачнулась и превратилась в темное пятно.
Джахандар-ага в свою очередь увидел, что Мелек, только что так решительно стоявшая перед ним, вдруг погасла, словно свеча, обмякла и без стона, без звука сползла на пол.
- Проклятье! Только этого мне не хватало, - выругался Джахандар-ага и хотел перешагнуть через Мелек, лежащую на пороге. Кажется, никто еще не умирал от пощечины. Но, увидев, что лицо Мелек стало белым, как бумага, а из носа и из уголков рта сочится кровь, он испугался.
Он наклонился над Мелек, поднял ее с пола и положил на тахту. Она почти не дышала, лоб ее покрылся капельками липкого холодного пота.
- Эй, кто там, скорее принесите воды!
Салатын, которая давно уже стояла в соседней комнате как бы наготове и, замирая от страха, ждала, чем кончится поединок отца с Мелек, прибежала первая. Едва волоча ноги, пришла и Зарнигяр-ханум. Увидев бледное лицо Мелек и кровь у нее изо рта, она расцарапала себе лицо и ударила руками по коленям:
- Да простит тебя аллах, зачем ты убил несчастную? Чем провинилась перед тобой эта сирота?
- Виноват твой щенок. Он породнил нашу кость с костью собаки.
В другое время Зарнигяр-ханум сказала бы, наверное: "Почему он только мой, он и твой щенок". Но теперь промолчала, она стала помогать дочери, которая обрызгивала водой лицо Мелек.
Джахандар-ага бросил винтовку на тахту, вышел во двор и закурил папиросу. Пока он кружил по двору, словно раненый лев, синеватый дым стлался за ним, как туман, ложился на его широкую спину. Джахандар-ага не знал, куда себя деть. Будь проклята его рука, оказавшаяся такой тяжелой. Удивительно было другое: тупая боль, вот уже три дня стягивающая сердце, словно свинец, растворилась в этой одной пощечине. Джахандар-ага чувствовал теперь в душе только пустоту и усталость. Стучало в мозгу, глаза застилала пелена. То, что случилось с Мелек, заставило его забыть про все на свете. Он забыл о сыне, которого только что собирался застрелить, о своей новоиспеченной невестке, которую решил изрубить на куски. Он не видел слуг, круживших по двору, не слышал блеянья овец и ягнят, мычанья коров. Все его мысли были там, рядом с Мелек. Хотя он не осмеливался и считал для себя постыдным войти в комнату и узнать о самочувствии жены, но все же поминутно взглядывал на открывающиеся и закрывающиеся двери. Салатын то вбегала, то выбегала из комнаты, но она ничего не говорила отцу.
Наконец, когда вокруг все утихло, мужчина осмелился и вошел в дом. Мелек лежала в постели.
Он ни у кого ничего не спросил. Тяжелыми шагами прошел наверх и присел на тахту. Зарнигяр-ханум, боясь в такой момент маячить перед глазами мужа, бесшумно, словно тень, выскользнула из комнаты. Салатын принесла ужин, но отец не дотронулся до еды.
- Постели мне! - сказал он тихо.
Джахандар-ага не мог уснуть до полуночи. Он лежал, уставившись взглядом в потолок. Глядел на мотыльков, которые кружились вокруг лампы. Лампа мигала, готова была погаснуть, тени дрожали и метались на стенах. В комнате стояла такая тишина, что звенело в ушах. Да еще слышно было шуршанье крылышек мотыльков, их стуканье, когда они ударялись о ламповое стекло. Джахандар-ага иногда поднимал голову с подушки и глядел в сторону Мелек, славно прислушиваясь, дышит она или нет. Он лежал и никак не мог собраться с мыслями. Мысль о сыне обжигала его сильнее огня. Нельзя было представить, что Шамхал обидит так остро и глубоко. Отец думал, что тот рано или поздно вернется домой. Теперь все было потеряно окончательно и безвозвратно. "Буду умирать, завещаю, чтобы его не пускали на мои похороны. У меня нет сына по имени Шамхал".
Джахандар-ага накрылся одеялом и повернулся к стене. Он хотел уснуть, избавиться от тяжелых дум. Но это оказалось невозможным. Шамхал все время неотступно стоял перед глазами.
Вдруг в душе Джахандар-аги стали подниматься удивительные чувства: он вспомнил рождение Шамхала, его детство. Он вспомнил, как однажды, когда весь народ был на эйлаге, ему пришлось заночевать с женой в шатре. Тогда Зарнигяр-ханум стыдливо призналась, что ждет ребенка. Счастливый Джахандар-ага сказал: "Если родится мальчик, я одену тебя в золото с ног до головы". Все это произошло как будто вчера. Разве он забыл, как сын начал ползать, как без штанов бегал перед шатрами, как порой, убежав от матери, прятался где-нибудь, как пил, перемазав мордашку, прямо из кастрюли свежие сливки. Он рос живым, неспокойным ребенком. В курятнике самовольно брал яйца, в деревянном тазу хлеб. Все это он относил собакам. Мать злилась и наказывала его, Джахандар-ага останавливал жену, брал Шамхала на руки и сажал на коня. Малыш, боясь свалиться, крепко держался за отца. Все это было. Отчего же сейчас все пошло вкривь и вкось? Почему ребенок, его ребенок, кого он таскал на себе, качал на коленях, всячески ласкал и лелеял, должен стать чужим и даже врагом, изменником, отцеотступником, причиной несчастья, сердечной боли и даже слез?
Ребенок... Хорош ребенок! Джахандар-ага улыбнулся, когда перед глазами возникла широкая спина сына. Сын покидал дом, он спускался к берегу Куры. Память нарисовала Джахандар-аге и темные полосы на спине, которыми он, отец, разукрасил тело своего сына. Шамхал вырос, раздался в плечах, сделался юношей, над губой у него пробились усы. Он стал силен и красив. Разве может быть какое-нибудь горе у отца, имеющего такого сына?
И вот ребенок женился. Чудеса! И не просто женился, а выкрал девушку. Джахандар-ага хотел представить, как Шамхал спит сейчас в землянке, обняв жену. Значит, Шамхал уже настоящий мужчина? Глава семьи? Не может быть. Только вчера он бегал без штанов и качался у отца на коленях. Трудно разобраться во всех этих чувствах, поднявшихся в душе, трудно найти ответы на все вопросы, роящиеся в голове. С одной стороны, Джахандар-ага, как отец, гордился тем, что сын его вырос и стал красивым мужчиной. Но каким мужчиной! Бесчестным, опозорившим отца, своевольно женившимся на девушке, которая не достойна продолжать его род.
Джахандар-ага снова разгневался. Чтобы забыть Шамхала, он начал думать о другом сыне. "Интересно, что сейчас делает Ашраф? Слышал ли он обо всем, что произошло в доме? И он тоже отвернется от меня? Нет. Ашраф умный парень, он не чета Шамхалу".
Джахандар-ага беспокойно ворочался в постели, то кутался в одеяло, то совсем раскрывался от духоты. Он не мог заснуть, воюя с мыслями, нахлынувшими вдруг на него. Горько было и то, что ударил Мелек, но кто знает, может, это и к лучшему. Не ударь ее, неизвестно, что бы наделал. Ей-богу, Мелек хорошая жена. Вот уже второй раз она вовремя останавливает, не дает пролить родную кровь сына. Джахандар-аге стало жалко жену. Рука все еще болела, напоминая о случившемся. Приподнявшись, Джахандар-ага посмотрел в сторону спящей.
Мелек не спала. Щека горела, хотя боли уже не чувствовалось. Она неподвижно и молча лежала в постели. Не хотелось спать, не хотелось и думать. И мысли, и чувства как будто притупились и ослабели. Помнила и знала она только одно: Джахандар-ага не ушел с ружьем из дома и вообще не ушел. Значит, она сделала то, что нужно. Что из того, что ее избили, что она потеряла сознание, это такая мелочь. Главное, что он не ушел с ружьем из дома и не наделал беды. Кровь не прольется, несчастье не обрушится на семью. Вот чего хотела Мелек и вот чего она добилась. Значит, все хорошо.
Мелек знала, что муж, лежащий невдалеке, тоже не спит. Она знала, что он прислушивается к ней, но ничем не выдавала себя, ждала, что он будет делать и как себя поведет. Она не надеялась, конечно, что он подойдет к ней, к ее ногам и будет виновато ее ласкать. Когда это было, чтобы мужчина, избив жену, пришел признаваться в своей вине и просить прощения! Хватит с нее и того, что он остался дома. Это все равно, что он послушался ее, исполнил ее волю. Победа на ее стороне. Напротив, это она могла бы, если бы нашла в себе силы, сползти с постели и подползти к мужу, чтобы приласкать и успокоить его. Она нашла бы нужные слова и сказала бы их. Ведь его тоже жалко. Сын обрушил на отца такой камень.
Впрочем, она могла бы все это сделать, но не хотела. Может быть, боялась. Малейшее движение, неосторожное слово могут испортить все дело. Захочешь подправить брови, а выколешь глаз. Нет уж, пусть лежит и отдыхает. Самое лучшее. Она сделала все, что могла, об остальном пусть позаботится аллах.
Услышав, что муж встал и приближается к ней, Мелек удивилась, но не сказала ни слова. Ничем не проявила она себя и тогда, когда муж приподнял одеяло и лег рядом. Долгое время они лежали молча. Каждый знал про другого, что тот не спит, но не находил слов, чтобы начать разговор. Мелек даже не знала ведь, какие чувства привели сейчас мужа в ее постель: жалость, сознание вины, благодарность или просто мужские чувства?
Но как бы то ни было, в душе она радовалась и гордилась. Она поняла, что оказалась сильнее этого мужчины с львиным сердцем.
Джахандар-ага лежал и думал, как бы дать понять жене, что он огорчен воем этим происшествием и благодарен ей, но сейчас не вспоминалось ни одного доброго слова, а те слова, что он говорил жене про себя, почему-то не хотели выходить наружу и произноситься вслух.
По совести говоря, в обращении с женщинами Джахандар-ага до сих пор не испытывал необходимости в каких-то там особых словах. Это были скорее отношения коршуна и беззащитной полевой птички. Но сейчас наступила потребность сказать Мелек нечто особенное, такое, что было бы ей приятно услышать и что смягчило бы ее боль и горечь.
Откуда происходила такая потребность, Джахандар-ага и сам не мог бы сказать: то ли от любви, от чувства, в котором не сильно разбирались такие мужчины, как Джахандар-ага, то ли от отцовской благодарности за спасение сына.
Молчание длилось долго. Они лежали головами на одной подушке и оттого явственно слышали дыхание друг друга.
- Что, я сильно тебя ударил? - наконец произнес мужчина.
- Оказывается, у тебя тяжелая рука.
Тогда Джахандар-ага дотронулся своей ладонью до щеки Мелек и почувствовал, что щека вся в слезах. Он стал своими грубыми пальцами осушать эти слезы, а потом стал гладить брови, а потом почувствовал под ладонью горячие губы Мелек, нежную кожу ее шеи, плеча...
Мелек лежала молча, всем своим существом впитывая не щедрые ласки мужа.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
I
На отшибе от остальных домов села Гейтепе, чуть повыше большой дороги стоит трехкомнатный дом. В народе его прозвали "Заеж" - от русского слова "заезжать". Старики помнят, что этот дом был построен в то время, когда прокладывали дорогу. Те, кто руководил строительством дороги, приходили в этот дом ночевать. Как строилась дорога, помнят многие из пожилых гейтепинцев. Некоторые сами участвовали в работах, возили гравий из старого, высохшего русла Куры.
По распоряжению пристава старейшие люди села обходили дома и просили жителей Гейтепе выделить арбы и быков на строительство дороги. Это касалось не только Гейтепе, но и других сел.
Арбы кружили тогда непрерывным хороводом между берегом реки и дорогой. Одни сваливали гравий, другие грузили его. Быки уставали, становились на колени, тяжело дышали, но карусель все кружилась и кружилась, много гравия было высыпано на землю, прежде чем по ней пролег прочный и крепкий большак.
И вдоль самой дороги, тоже как муравьи, ползали взад и вперед бесчисленные арбы. Они везли песок и камень.
Гейтепинцам было лучше других, потому что вечером после работы они сразу оказывались под родным кровом. Жителям дальних сел приходилось ночевать тут же около дороги. Горели костры. Люди по очереди пасли быков и сторожили арбы. Домой им приходилось ездить в неделю, а то и в две недели раз, родные привозили им пищу.
Частенько наезжал пристав в сопровождении казаков посмотреть, как идет дело.
Каменотесы - все приезжие, русские - механически поднимали и опускали свои молотки, словно работала гигантская, чудовищная мельница, перемалывавшая груды камней. Камни привозили и сваливали. Поднимались и опускались молотки. Из-под молотков высекались искры. Казалось, камни противоборствуют, противостоят человеку, не хотят быть раздробленными и уложенными в дорогу вместо того, чтобы в живописном беспорядке валяться там, где им указала сама природа.
Каменотесы работали с утра до вечера, не разгибая спины, заваленные со всех сторон осколками камней.
В народе говорили, что царь хочет поскорее проложить эту дорогу, чтобы соединить Тифлис с Ереваном. А Ереван с Баку - Азербайджаном, а нужно это для удобного передвижения войск к границам России с Турцией. Видимо, обыкновенная земляная дорога, проходящая несколько выше, по склонам холмов, не годилась для этой цели. И правда, это была древняя заброшенная дорога. Старики говорили, что по той дороге проходило некогда множество караванов. А еще раньше по этой дороге шли грабить Тифлис Шах-Аббас и Ходжар. Именно по этой дороге приходил сюда грузинский царь Ираклий, совершая набеги на деревни и села, расположенные по берегам Куры.
На этой дороге, недалеко от Гейтепе, сохранился древний мост, соединяющий узкий переход в месте слияния Куры и Храма. Он построен из желтого кирпича. Внутри кирпичных опор имеются небольшие помещения вроде камер, загороженные железными решетками. Сейчас из страха никто не проникает туда, кроме птиц, да, правду сказать, никто и не знает, как туда войти. Говорят, раньше были лестницы и путники, застигнутые ночной темнотой и боявшиеся разбойников, укрывались и ночевали в этих камерах. Другие говорят, что камеры устроены для сторожей.
Есть и легенда о постройке моста. Будто бы жили на берегу Куры двое влюбленных. По красоте они не уступали друг другу. Но юноша встретил богатую девушку и предпочел ее своей бедной красавице. Тогда она, чтобы доказать верность своей любви, построила этот мост там, где сливаются реки, а чтобы доказать крепость ее, велела замешать раствор не на воде, а на козьем молоке. Вот и стоит этот мост века, и ничего ему не делается.
Инженеры, строители дороги, подтвердили, что мост построен на козьем молоке, и даже решили не строить новый мост, а немного отклонили дорогу и вывели ее к древнему мосту, вполне надеясь на его прочность и крепость.
Потом строители ушли, а дорога осталась. Остался и дом "Заеж". Некоторое время он пустовал. Кто-то ночью сорвал и унес дверь и оконные рамы. Но однажды в "Заеж" снова приехали люди из города. Они перестлали пол, вставили новые рамы, сделали новую дверь, а на столбе веранды повесили синий железный ящик.
Теперь по вечерам окна дома не ярко, но постоянно светились. Там жили двое людей, мужчина, почтовый чиновник, и пожилая женщина, как видно - его мать. Эти люди встречали фаэтоны, едущие в Тифлис, Ереван, Гянджу, отдавали им письма, брали письма у них. Иногда около дома останавливались казаки, сопровождавшие фаэтоны с колокольчиками. Проезжие иногда отдыхали в этом доме, иногда оставались ночевать. Застигнутые в пути темнотой или непогодой тоже всегда могли найти там желанный приют. Иногда казаки с саблями наголо сопровождали мимо этого дома арестантов.
Потом жизнь на дороге замерла. Все меньше людей стало ездить по ней. Уехали из придорожного домика его обитатели. Некоторое время он снова стоял пустой.
Но два года назад приехал неизвестно откуда и неизвестно зачем молодой мужчина лет двадцати пяти и поселился в пустующем домике. Никто не знал, кто он такой. По виду - по смуглому лицу и по черным волосам - он мог бы сойти за правоверного, однако людей смущала одежда незнакомца. Он носил солдатские сапоги и длинную косоворотку с вышитым воротником, которую подпоясывал шелковым крученым пояском с кисточками на концах.
Он носил также длинные волосы и бороду и, по совести говоря, напоминал своим видом русского или цыгана.
Дотошные гейтепинцы вскоре знали уж, что у приехавшего всего имущества один небольшой сундук, матрац, одеяло и большая теплая шуба.
Звали приезжего Ахмед. Говорил он с непонятным акцентом. Он, правда, пытался убедить людей, что он мусульманин, но все равно все его считали за русского и называли двояко: либо Почт-Ахмед, либо Рус-Ахмед.
Рус-Ахмед жил замкнутой, можно сказать, отшельнической жизнью. Никуда не отходил от своего дома, поглядывал на дорогу и, если видел, что никто не едет, не скачет, брался за лопату и начинал копаться в земле.
В первое время люди сторонились Рус-Ахмеда. Что общего может быть у правоверного мусульманина с крещеным человеком? Но постепенно привыкли к нему.
Ахмед купил лошадь, арбу, привез из города бочку для воды. В верхней части Гейтепе земля сухая, без полива там не вырастет ничего. Каждый день Ахмед ездил дватри раза на Куру за водой. Вокруг дома начала приниматься зелень.
Ахмед любил временами поохотиться, половить в Куре рыбу. Как и все гейтепинцы, он не любил сетей, а устраивался на каком-нибудь пне и маленькой удочкой ловил небольших рыбок. Сельские ребята иногда подшучивали над ним, а порой подходили к нему, и тогда завязывался разговор. Ледок отчуждения понемногу таял.
Рус-Ахмед часто сидел на крыльце "Заежа" и читал книгу. Иногда, собрав вокруг себя ребят, он рассказывал им о далеких краях, дремучих бескрайних лесах, шумных городах, больших реках, о странах, в которых царствуют снег и мороз. Ребятам больше всего нравилось, когда он рассказывал о замерзших реках, о том, как переезжают по ним арбы, о том, как люди гуляют прямо по воде или катаются на санях. Среди этих ребят был и младший сын Джахандар-аги Ашраф.
Их знакомство началось со спора.
Однажды Ахмед бродил неподалеку от дома Джахандар-аги по лугу, который тянулся вдоль берега Куры. По тропинке он шел в сторону просяного поля, надеясь подстрелить куропатку, которая, как он думал, прилетит с того берега Куры, чтоб поклевать просо. Вдруг из-под ног Ахмеда выпорхнула перепелка. Она стрелой пролетела в сторону поля. Два выстрела прозвучали одновременно. Птица камнем упала в траву. Ахмед поднял с земли птицу, и тотчас услышал гневный и резкий голос:
- Эй, Рус-Ахмед, я подбил эту птицу!
Ахмед повернулся и увидел подростка с ружьем в руках. Ему было лет четырнадцать - пятнадцать. На нем была черная вышитая чоха. Серая бухарская папаха сдвинута на затылок, иссиня-черные волосы упали на лоб. Мальчик, как видно, был очень взволнован.
- Откуда ты знаешь, что ты подбил птицу? Ведь я тоже стрелял!
- Как это откуда? Я не упустил до cих пор ни одной птицы.
- А вот сегодня может быть, упустил.
- Я говорю: отдай мою перепелку!
- Ну, а что будет, если я не отдам?
Парень поднял ружье:
- Убью.
- Разве человек может драться из-за такой пичужки? Хочешь, я подарю тебе ее?
- Не нужно мне никаких подарков. Я подбил ее, она моя. Кроме того, это наш луг.
Ахмед улыбнулся детской горячности Ашрафа. Побелевшее лицо мальчика выражало гнев.
- И все, что находится здесь, все ваше?
- А как же, по-твоему?!
- И лес на той стороне?
- Все.
- И вода?
- Перестань шутить. Давай сюда птицу!
Ахмед протянул птицу Ашрафу. Парень поднял крыло птицы и посмотрел, куда ударила дробь. Гнев на его лице исчез. Ахмед увидел на лице парня улыбку, а в глазах радость. В то же время ему как будто было жаль перепелку. Он разглядывал ее с любопытством ребенка, а не охотника.
- Ну что, доволен?
Ашраф улыбнулся. В улыбке проскользнула вроде как виноватость. Но нельзя было сказать, чем он огорчен - тем ли, что убил птицу, тем ли, что отнял ее у Ахмеда.
- Так где же мне теперь охотиться? Я вижу, все здесь ваше. Наверное, ты не разрешишь мне и рыбу ловить в Куре?
Ашраф не уловил шутки в разговоре Ахмеда.
- Вода в Куре не моя и рыбы ничьи. Они божьи. Какое мне до них дело.
- Птица тоже ведь божья, однако ты отнял ее у меня.
- Ее я подбил.
- Значит, говоришь, ты меткий стрелок и охотник лучше, чем я?
Ахмед все шутил. Ашраф же воспринимал его слова с полной серьезностью. У него засветились глаза и покраснели щеки, как у капризного ребенка, которого обижают.
- Ты не веришь, что я меткий стрелок?
- Не верю.
- Давай тогда поспорим. Увидим, кто лучше стреляет.
- Но это ваш луг, у меня нет права стрелять здесь.
- Ничего, я разрешаю.
- Хорошо, пусть будет по-твоему.
До самого вечера они бродили по берегу Куры. Ахмед нарочно не стрелял в птиц, которые легко ложились на мушку, и таким образом позволял Ашрафу, которого обуревала первая охотничья страсть, выстрелить первым. Мальчик по колена измок в росе и забыл все на свете. Каждый раз, подбив птицу, он поднимал ее за крыло и с гордостью показывал Ахмеду, словно говоря: "Ну, как?" Ахмед улыбался.
Не заметив, они ушли далеко от села. Ахмед понял, что Ашраф забыл о времени и не думает возвращаться, и придержал шаг.
- Может быть, хватит, а то мы перебьем всех птиц. Теперь я поверил. Ты и вправду хороший охотник.
- Ты тоже неплохо стреляешь, русский...
Ашраф спохватился и покраснел.
- Не стесняйся. Меня все называют здесь Рус-Ахмедом. Ты тоже называй так.
- Почему тебя так называют?
- Откуда мне знать?
- Из-за того, что ты носишь шапку?
- Наверное.
- А почему ты не носишь папаху?
- Привык.
- Где?
- В Петербурге.
- А где Петербург?
- Э, далеко. Отсюда не видать.
- Зачем же ты туда ездил?
- Учиться.
- А почему вернулся?
- На что тебе это знать? Длинная история. Когда-нибудь придешь ко мне, я все расскажу. Читать-то умеешь?
- Нет.
- А научиться хотел бы?
- Разве это нетрудно?
- Для такого парня, как ты - ерунда. Через месяц будешь читать.
Ашраф не знал, что ему ответить.
- Если хочешь, я научу тебя даже говорить по-русски. Хочешь?
- Не знаю.
Они взобрались по тропинке вверх. Совсем стемнело.
Дрожали огни села.
Ашраф свернул было с тропинки налево, к своему дому, но Ахмед остановил его:
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги