Буйная Кура

Вдруг один из мюридов выскочил на середину комнаты. Он приподнял плечи, наклонился направо и налево и закружился на одном месте, стуча пятками. Как сумасшедший, оп размахивал руками, что-то кричал, бормотал, пел, а время от времени поднимал лицо к потолку и выкрикивал нелепое слово "Пуффа!". Его состояние скоро передалось и другим. Все вскочили на ноги. Все - мужчины и женщины - перемешались в один клубок. "Пуффа!" Пуффа!" кричали бесноватые люди. У многих на губах появилась пена.

Шахнияр-ханум глядела на происходящее со страхом, и в то же время ее разбирал смех. Так это и есть мейхана?!

"Эй, люди, - хотелось закричать Шахнпяр-хапум, - вы что, рехнулись? Опомнитесь, придите в себя".

Она не заметила, когда закрылись все ставни. Лампу, как видно, увернули или, может быть, она едва горела от образовавшейся духоты. Некоторые мюриды корчились на полу.

Кто-то дотронулся до Шахнияр-ханум, кто-то горячо задышал ей прямо в ухо. Среди потных исказившихся лиц выплыло лицо моллы Садыха. С пеной у рта он кружился вокруг нее, стараясь прикасаться к ней разными частями своего жирного тела. Женщину обуял страх. Она словно проснулась от дурного сна. "Куда это я попала?" Страх перед этими бесноватыми был сильнее страха пред аллахом. Шахнияр-ханум начала пробираться к двери. И в это мгновение в комнате погас свет. Оказавшись в темноте, люди начали трепыхаться судорожно, словно куры с отрубленными головами, все попадали на пол. Шахнияр-ханум по-прежнему хотела дойти до двери, но теперь это сделалось невозможным, она спотыкалась о бьющиеся в судорогах тела и сама тоже оказалась на полу. Ее крепко схватили за руку. Потянули в угол. Шею обвила липкая потная рука. Перехватило дыхание. Ощутив мужскую ласку, она собралась с силами и начала бить ладонями по чьему-то лицу. Но освободиться уже не могла. И в это время страшный, как небесный гром, удар обрушился снаружи на дверь. Та соскочила с петель и грохнулась на пол. Со стен посыпалась штукатурка. Еще более грозно и громче, чем удар, голос прогремел в комнате:

- Зажгите свет!

Все замерли, никто не смел шевельнуться, никто не издал ни звука. Два выстрела громыхнули подряд один за другим. При мгновенных вспышках зеленоватого света блеснули на миг чьи-то округлившиеся от ужаса глаза. Валяющиеся на полу начали расползаться ближе к стенам. Но уползти совсем им было нельзя: разгневанный Джа-хандар-ага стоял с винтовкой в руках, загораживая единственный выход из комнаты.

- Скорее зажгите свет, не то я перестреляю всех вас, бесчестные собачьи дети!

Кто-то закопошился. Немного погодя зажглась лампа. Темнота испуганно отступила в углы. Бледные лица, растрепанные волосы, разорванные одежды вот что увидел Джахандар-ага. В то же время он увидел, что главных виновников в комнате нет. Угол одного ковра был отвернут, а за ним темнел потайной выход, о котором никто не знал, кроме хозяина дома. Вдруг, обведя всю комнату глазами, Джахандар-ага увидел свою сестру. Волосы ее растрепаны, платье измято. Пол закачался под ногами Джахандар-аги. Однако почти спокойным и тихим голосом он сказал:

- Сука, иди за мной!

9

Конь, словно чувствуя гнев седока, грыз удила, ронял с губ клочья пены. Он норовил подмять под себя и растоптать женщину, которая шла перед его мордой. Шахнияр чувствовала горячее дыхание коня на своей спине и шла не оборачиваясь, молча, подчинившись судьбе. Подол ее длинного платья цеплялся за колючие травы. То и дело она оступалась, но тотчас вскакивала на ноги, боясь, что сию же минуту плетка всадника опустится на ее плечи. В селе слышались возбужденные голоса, тявкали собаки, звучали выстрелы.

Джахандар-ага молчал. Он глядел поверх ушей коня на сестру, которая едва проглядывалась в темноте смутным пятном белого своего платья. Его губы все еще дрожали от возбуждения, а палец лежал на курке винтовки.

Миновали село. Оставили позади родной дом. Шахнияр знала это, но беспрекословно, как заведенная, шла и шла, подталкиваемая вперед горячим дыханием Джахандарова коня. Временами она постанывала, когда колючки слишком сильно царапали ее колени или, проколов одежду, доставали до тела.

Луна ушла с неба и наступил предрассветный, самый темный час ночи. И село, и окрестную степь, и Куру, лежащую впереди и всплескивающую иногда, словно вздыхающую в темноте, накрыл густой, тихий мрак. Даже ветерок, обычно распространяющий от воды легкую прохладу, не тянул сегодня навстречу мрачному молчаливому шествию. И неизвестно еще, где было темнее: на земле или в сердцах этих медленно двигающихся по земле людей.

Колючая ветка больно стегнула Шахнияр по щеке, Она вскрикнула, схватилась руками за оцарапанное место, но тотчас споткнулась и упала под ноги коню. Конь, фыркнув, остановился. Свистнула ременная плетка. Постепенно кустов и высокой колючей травы становилось меньше. Вскоре подковы застучали по наезженной пыльной дороге. Идти стало легче.

Зная характер брата, Шахнияр продолжала молчать. Она понимала, что ни мольбы, ни просьбы, ни жалобы, никакие заклинания не заставят его изменить решение, если он что-нибудь уже решил. Наоборот, это еще больше укрепит его. Остается покориться и терпеливо ожидать, чем все это кончится. Но куда ведет ее единственный и любящий брат?

И что же можно теперь ему сказать? Разве он не предупреждал ее, разве не говорил с самого начала: "Не ходи к мюридам, не верь молле Садыху". Не послушалась его, пошла. А ведь он заботился только о ней, о ее незапятнанном имени. "И он еще до сих пор меня не убил! Мало меня учить, задушить меня надо, как собаку. Кому теперь заткнешь рот? Все село будет завтра говорить и зубоскалить о том, что случилось. И никому не докажешь, что ничего не случилось. Но разве не случилось бы, если бы не подоспел брат? Бедный Джахандар-ага, я причинила тебе столько горя. Как ты это переживешь? Даже если и убьешь меня сейчас, и этого мне будет мало. Но и горя ведь не убудет. Не послушалась я тебя вовремя, горе мне. Правду говорят: "Кто не послушается старшего, услышит свой стон".

Начало рассветать. Побледнел край неба. Обозначились купы деревьев по сторонам дороги, ожили птицы. Потянул зябкий утренний ветерок. По нему пролегла волнистая линия холмов. А под ногами у Шахнияр недалеко впереди блеснула, вобравшая в себя все краски утра, всю окрестную землю, Кура.

С рассветом страх ушел из сердца Шахнияр. Ей вдруг захотелось остановиться, всмотреться в это па глазах расцветающее утро, вслушаться в его песню, досыта наглядеться и надышаться.

Уже и туман пошел подниматься от разветвленных протоков реки, уже начал он розоветь, все становилось ярким, прекрасным, свежим, даже дорога, ио которой Шахнияр теперь шла. Но куда же ведет ее эта утренняя дорога?

Конь снова обдал ее сзади горячим нетерпеливым дыханием. Снова заболели царапины и стали жечь колючки, оставшиеся в теле, утро погасло, словно погасили волшебную лампу с розовым абажуром.

Где она? Должно быть, далеко от села. Почему, словно каменный, молчит Джахандар-ага? Почему он не хлещет ее плеткой, не ругает, не проклинает ее, не кричит в ярости, не топчет ногами? Почему туча, повисшая над ней, не разражается молнией и громом, не проливается облегчающим проливным дождем? Лучше уж потоп, чем это тягостное молчание.

"Да ведь он ведет меня убивать, - догадалась вдруг Шахнияр-ханум. Иначе, с чего бы он кружил всю ночь по берегу Куры. Но что же я сделала такого? За что меня убивать? Разве ты, брат, убьешь, разве ты способен убить свою единственную сестру? Правда, я виновата, признаю. Но вина моя не столь велика, клянусь, я говорю правду, клянусь тем, в кого мы веруем, я не лгу. Ты же знаешь, я никогда не обманывала тебя. С самого детства я могла скрыть что-нибудь от других, но тебе я всегда открывала свое сердце. Мы были не только сестрой и братом, мы были друзьями. Мать умерла, и ты вырастил меня. Разве не твое дыхание напоминало мне о матери, брат? Ты забыл, как по ночам я спала, прижавшись к тебе, как щекотала тебя, уткнувшись носом в твою спину? Я даже сейчас помню запах твоего тела, брат. Я могу среди одежды сотен людей найти по запаху твою, брат, одежду. Разве я не радовалась больше всех на свете, когда ты сыграл свадьбу и привел молодую жену? Разве ты не у меня спросил раньше всех, хороша ли она? И разве не ты больше всех печалился, когда я выходила замуж? Разве ты забыл, как вошел в комнату, снял с меня фату и сказал: "Эй, чертенок, я совсем соскучусь без тебя". Я до сих пор не забыла, как прослезились твои глаза в тот день, когда меня усадили в разукрашенную арбу и ты провожал меня, мои глаза смотрели только на тебя. Я не видела ни всадников, затеявших скачки, ни девушек, кружившихся вокруг меня, ни женщин, отплясывающих перед нами. Мои глаза были устремлены на тебя. Ты стоял на веранде, опустив голову, брат. Ты не хотел расставаться со мной. Честно говоря, я тоже страдала. Если бы я не стеснялась людей, я слезла бы с арбы и сказала: "Да буду жертвой твоих глаз, брат, почему ты печален? Если хочешь, я не пойду замуж". Ты очень любил меня! Один раз меня избил муж. Ты тогда оседлал коня, примчался к нам и чуть не задушил беднягу. "Я отрежу ту руку, которая поднимется на мою сестру", - сказал ты. Не будь меня, пролилась бы кровь. Ты никого не слушал. Послушался только меня, свою сестру. Тогда я узнала, что ты очень, очень сильно любишь меня. Так отчего же сейчас ты задумал меня убить? Я не верю. Ты не поднимешь на меня руку, мой брат!"

Эти мысли укрепили ее. Она даже хотела повернуться и посмотреть в лицо брату, узнать, остыл ли, одумался ли он, рассказать, как все это случилось. Но конь грудью толкнул ее вперед. Путаясь в длинном платье, она пошла дальше.

Джахандар-ага не мог собраться ни с мыслями, ни с чувствами. Он ни о чем не думал и ничего не видел вокруг. Он просто окаменел. Если бы сейчас резать его ножом, он и то бы не почувствовал боли. Он не понимал, что сидит на коне, не знал, куда едет. Перед его глазами стояла только одна картина: растерзанный, измятый вид сестры и отвратительное лицо моллы Садыха. Джахандар-ага не знал еще, что ему сделать, на что решиться.

Для него всегда самым главным было прожить с незапятнанной честью. "Если мужчина не смеет прямо глядеть людям в глаза, то лучше пусть он умрет. Проживи пять дней, но так, чтоб на твое доброе имя не упала тень. В этом мире трудно сохранить в чистоте свое имя. Стоит один раз оступиться, сделаться достоянием сплетен, молвы, и кончено. Тогда, как ни старайся, ты не сможешь отчиститься от пятна. Невозможно вырвать все языки, нельзя вернуть назад сказанные слова". Джахандар-ага всегда думал так. Он не раз наставлял своих родственников: "Старайтесь, чтоб ваши имена ничем не были запятнаны, чтоб о вас никто не говорил дурного. Если я услышу о вас что-нибудь, пеняйте на себя". И вот сейчас случилось то, чего он боялся. Сестра запятнала его имя. Втоптала его папаху в грязь. Она была на мейхане мюридов. Ее коснулась рука моллы Садыха. Может быть, ничего не случилось и она чиста. Но кто теперь в это поверит? "Как после этого я появлюсь на глазах у односельчан? Как я надену папаху и пойду по селу? Как я буду сидеть на сельской сходке и говорить с людьми? Мне ничего не скажут в лицо, но разве не станут осуждать меня за спиной не будут пачкать память моего отца: "Он говорит о чести, о мужестве, а сам не знает, что сестра танцует на сборищах мюридов"? Что мне теперь делать? Кому рассказать о своем горе?"

Джахандар-ага повернул коня к берегу. Кура пенилась. Серые, мутные воды кружились на месте, облизывая песок. На кустарники, вдоль подножия обрыва, на травы осела роса. Туман, нависший над Курой, отползал назад.

Шахнияр совсем выбилась из сил. Каблуки ее туфель сломались, платье висело клочьями. На теле не было здорового места. Она не шла, а едва волочила ноги. Она ждала, что брат пожалеет ее и остановится. Тропинка между тем бежала в лес, скользя меж больших деревьев, сворачивая в самую чащу. В лесу держалась плотная тень. Она не хотела уступать расцветающему утру. Свежий ветерок тоже не долетал сюда, запутываясь в крайних деревьях. Еще крепче тени устоялась здесь с ночи не тронутая ничем тишина. Теперь фырканье лошади спугнуло ее.

Тропинка, обогнув старый огромный дуб, вывела на просторную поляну. Протока Куры обвивала ее зеленый, словно ножом обрезанный край. Идти дальше было некуда. Шахнияр-ханум оглянулась на брата, как бы спрашивая, что же ей делать дальше. Ее поразили глаза брата, красные, как измазанные кровью. "Господи, чтоб умерла твоя сестра, брат, из-за меня ты не спишь целую ночь!"

Джахандар-ага остановил коня, спрыгнул на землю. Осмотрев подпругу, он пустил коня пастись на поляне, а сам подошел к воде. Некоторое время он глядел на мелкую рябь на воде, на узловатое ее течение, потом перевел глаза на небо, которое было чисто и невинно. Пахло водой и свежими мокрыми листьями.

Джахандар-ага наклонился, плеснул себе на лицо холодной воды и только после этого как следует оглядел сестру. Как раз косые лучи солнца, пробиваясь через листву, осветили ее.

Платье ее совершенно изорвалось, один рукав оторвался и свисал, держась неизвестно на чем. Грудь обнажилась, под глазами синяки, в волосы набился репей. Подол намок и прилип к коленям, сквозь прорехи видно изодранное до крови тело. Она едва стояла на ногах и, чтобы не плакать, закусила губу. Но слезы все равно текли по ее щекам.

Джахандар-ага глядел на сестру и сам едва не плакал. Дважды с большими усилиями он проглотил слезы и, боясь, что больше не выдержит, отвернулся. Больше всего его поразил безмолвный плач сестры. И раньше в детстве она плакала только так, без голоса, закусив губу. Мгновенно он забыл обо всем. Ему захотелось броситься к сестре и обнять ее. Он видел, что и Шахнияр готова броситься к нему на шею и ждет только хоть какого-нибудь знака с его стороны. В это мгновенье все висело на волоске. Шахнияр сделала два робких шажка, но, может быть, этим сделала только хуже. В тот же миг она услышала окрик и грозное слово, первое слово, произнесенное братом за всю эту ночь:

- Умойся!

У Шахнияр опустились руки и похолодело в груди. Те же самые глаза, которые мгновение назад были полны слез, готовых пролиться, снова налились кровью и яростью.

Покорно она подошла к воде поглядела на солнце, подымающееся из-за кустов и проложившее через все протоки Куры одну прямую розовую дорогу. Стаи птиц вспархивали под кустами и снова ныряли в кусты. Шахнияр присела на корточки и протянула руки к холодной быстротекущей воде. В само'М деле, что ли, умыться? Почему брат, молчавший всю дорогу, приказал ей умыться? "Должно быть, мое лицо исцарапано и испачкано". Она осторожно через плечо поглядела назад. От сердца сразу отлегло: брат вытащил табакерку и спокойно скручивает папиросу. Тогда она опустила пальцы в воду и едва не засмеялась, так вдруг радостно и легко сделалось на душе. "Да чтоб умерла твоя сестра, брат, совсем я измучила тебя", - подумала Шахнияр и начала умываться.

Совсем близко вспорхнула птица. Трепетно она полетела из кустов на середину реки, и в то же мгновение откуда-то взявшийся сокол сверху налетел на нее. Над водой закружились перья. Шахнияр распрямилась, чтобы лучше все разглядеть, и даже приставила ладонь к глазам. Шахнияр хотела вскрикнуть, когда сокол ударил в птицу, но крика у нее не вышло. Из открытого рта только вырвалось немое дыханье. Не хватило воздуха. Лес почему-то вздрогнул и зашумел. В уши ударила глухота. Она не знала, что произошло, но все же успела еще повернуться к брату. На миг глаза их встретились, и тогда она поняла. У нее хватило сил улыбнуться и прошептать: "Да буду я жертвой твоей, мой брат, зачем ты меня..."

Джахандар-ага остановился рядом с упавшей Шахнияр. Слезы, которые он с таким трудом удерживал в себе теперь свободно текли по щекам. Казалось, с глаз упала какая-то сетка, все сделалось ясным, ярким, отчетливым, все прояснилось и ожило.

Сестра лежала, опрокинувшись навзничь в зеленой росистой траве. Утро, оказывается, было очень прохладным: от алой струйки, стекающей по открытой груди, шел парок. Губы ее приоткрылись, а глаза смотрели в чистое небо.

Джахандар-аге показалось, что перед ним лежит не Шахнияр, а его, их общая мать. А он раньше и не замечал, что сестра так похожа на нее, никогда не замечал за все эти годы.

Утро, разгораясь, окрашивалось в красный цвет. Красным был горизонт, красными были воды Куры, красными были листья деревьев и трав. Из кустов выпархивали красные птицы.

Конь, видя, что его хозяин плашмя лежит на земле и стонет, бил землю копытом и тревожно ржал, словно всех людей, весь мир звал на помощь.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1

Поезд, мчавшийся у подножия серых гор, остановился на маленькой станции. Ашраф црыгвул с подножки. Вагоны, словно только и ждали этого, снова дернулись, загремели, паровоз прокашлял, засвистел, громко зашипел, весь окутавшись паром, и тронулся дальше.

Сама дорога около рельсов, шпалы и песок были до черноты пропитаны маслом и гарью, но по сторонам дороги поблескивала светлая, свежая роса.

Ашраф отряхнулся. Некоторое время он глядел на удаляющийся и все еще посвистывающий поезд, затем поднял с земли маленький свой чемодан и пошел к станции, которая вся и состояла из домика в одну комнату.

Станционный смотритель удивился, увидев, что после ухода поезда остался тут живой человек. По одежде - семинарист. А день на исходе. Нет поблизости ни одной деревни. Куда теперь глядя на ночь пойдет этот сошедший пассажир?

Про себя станционный смотритель уже согласился дать приют запоздавшему человеку. Смотритель скучал в своей одинокой конуре и обрадовался живому человеку. После прохода поезда над станцией установилась такая первобытная тишина, что, казалось, нет вокруг на тысячу километров ни жилья, ни былья.

Ашраф подошел к смотрителю, поздоровался с ним, огляделся вокруг, увидел тропинкуг тянущуюся в сторону леса и совершенно пустынную.

- Здесь, кроме меня, никого нет, молодой человек. Куда вы едете?

- Меня должны были встретить.

- Может быть, опоздали, - сочувственно предполо жил смотритель, - или не получили вашего сообщения. Вам далеко?

- На ту сторону, - сказал Ашраф и показал рукой на далекий лес, за которым должна протекать Кура, и на склоны седых холмов, поднимающихся уже на другом берегу реки. Заходящее солнце рассыпало по лесу свои последние, потускневшие лучи.

- Скоро наступит ночь, сынок. Дорога опасная, ехать тебе никуда нельзя.

Ашраф улыбнулся.

- Я правду говорю, оставайтесь, будете моим гостем.

Ашраф внимательнее поглядел на этого человека. Ему, как видно, перевалило за пятьдесят. Он ссутулился. От папиросного дыма пожелтели седые усы. Пожелтел и ноготь большого пальца.

- Большое спасибо, дядя, как-нибудь доберусь.

- Советую остаться.

- Я бы остался. Но сердце не послушается меня.

Смотрите, вам, конечно, виднее...

- Ничего не случится. Я знаю здесь каждую тропинку.

Ашраф попрощался со стариком и зашагал в сторону леса, до которого было от станции верст пять или шесть. Земля вокруг утопала в зелени. Трава на лугу была до пояса, под теплым ветерком она колыхалась, как море. Птицы, вспугнутые шагами Ашрафа, вспархивали и, несколько раз взмахнув крыльями, опускались снова. То и дело дорогу перепрыгивали большие зеленые кузнечики или, может быть, саранча.

Ашраф поднял свой чемодан на плечо и шел, с наслаждением вдыхая воздух родных мест, по которым соскучился.

Между тем небо уже темнело, а дорога по-прежнему оставалась безлюдной. Каждый раз, когда Ашраф возвращался из Гори, отец посылал навстречу людей. Обыкновенно Ашраф, вскочив на приведенного ему коня и пришпорив его, мгновенно достигал леса. А теперь что-то случилось. Может быть, они действительно не получили известия о приезде? Или на Куре наводнение и нельзя перейти на эту сторону? Но есть ведь лодка дяди Годжи.

В лесу было еще темнее, чем в поле. Густая тень деревьев ускоряла приближение ночи. А дороги впереди еще немало. Ашраф понял, что, может быть, опрометчиво пустился в путь. Надо было послушаться старика и переночевать на станции. Ведь если и дойдешь до берега, не сможешь переправиться через Куру. Никто не пригонит лодку в ночное время.

Тропинка вывела на поляну. Черные тени от развесистых дубов покрыли цветущий яркий луг. Своя вечерняя жизнь шла в лесу. Фазанья парочка кружилась невдалеке от тропинки. Еще подальше Ашраф заметил тетеревов. Чтобы не спугнуть птиц да и отдохнуть, Ашраф присел на чемодан; от ходьбы он разогрелся, расстегнул воротник рубашки, начал обмахиваться фуражкой.

Звенели цикады и уже начинали пробовать свои голоса соловьи. В кустах шелестели крылья пичуг. В стороне речки Карасу гоготали гуси.

Вдруг птицы замерли, перестали шелестеть и чирикать и па поляну выбежали олени. Они появились, как виденье, и, как виденье же, мгновенно исчезли. Ашраф сидел бы здесь без конца и наслаждался бы, однако ночь навалилась неумолимо и быстро: придется в темноте переходить Карасу. Нет, пора скорее снова в путь. Ашраф встал, чтобы идти, и поднял чемодан, как вдруг все смешалось в лесу. Не так, как если одни птицы вспугнут других птиц или звери вспугнут зверей, но так, как бывает, когда в жизнь природы вмешается иная, третья, более грубая и посторонняя сила.

Из глубины леса донеслось фырканье лошадей и человеческие голоса. Ашраф сошел с тропинки и спрятался в тень. Он увидел, как на поляне появились всадники, ведшие в поводу одного свободного коня. Тогда он понял, что наконец-то его встречают, и вышел из своего укрытия.

- Ашраф, это ты?

Люди сошли с коней и бросились обнимать и целовать Ашрафа. Таптыг взял у него чемодан, вручил ему узду копя.

- Скорее садись... Поехали, хозяин ждет нас.

Ашраф вскочил на коня и выехал вперед. Всадники, пришпорив своих коней, поравнялись с ним.

- Где же Шамхал? Он всегда встречал меня.

- Не мог. У него какое-то дело, - неохотно ответил Таптыг.

Затем он, натянув поводья, остановил коня, снял хурджин, привязанный сзади к седлу, и протянул Ашрафу.

- Переоденься.

Ашраф повернулся в седле и посмотрел на Таптыга.

- Хозяин не велел въезжать в деревню в русской одежде.

- Почему?

- Говорит, что стыдно.

- Кого стыдиться?

- Народа.

Ашраф расхохотался и пригнулся к шее коня. Гнедой, почувствовав, что седок отпустил поводья, прижал уши, вытянулся и бросился вперед. Ашраф еще больше прогнулся и понесся под ветками, едва не касающимися его. Помчались за ним и другие всадники. Ашраф мчался через лес, вдыхая в себя свежий и родной воздух. Еще немного, и лес поредеет, а на поляне покажется кочевье. А там Карасу, через которую нужно переплыть.

Вдруг впереди раздался резкий голос и щелкнул винтовочный затвор. Какие-то люди преградили Ашрафу путь.

Он натянул поводья коня. Гнедой не смог сразу остановиться и, встав на дыбы, зафыркал. Ашраф прилег к седлу, а Таптыг с людьми спрятались за деревом. Несколько казаков выехали навстречу Ашрафу, остановились на некотором расстоянии.

- Кто вы такие?

- Путники.

- Куда держите путь?

- К себе домой.

Один из казаков надел на плечо винтовку, ударил ногой своего коня и приблизился к Ашрафу вплотную.

- Кто ты такой? Студент?

- Да.

- А что ты здесь делаешь?

- Я же сказал, что еду к себе домой.

Казак повернул своего коня, отъехал и снял с плеча винтовку.

- Проезжайте вперед, вы задержаны.

- За что?

- Вы вошли в заповедник.

- Что значит "заповедник"?

На этот раз казак крикнул сердито:

- Не притворяйтесь, проезжайте вперед!

Тантыг, до сих пор слушавший спор издали, подтолкнул коня и поравнялся с Ашрафом.

- Ашраф, что от нас хочет этот урус?

- Говорит, что мы задержаны. Въехали в заповедник.

Таптыг с удивлением пожал плечами: До сих пор в этом лесу ничего подобного не видели. Да и слово "заповедник" слышали первый раз.

- Вы объясните мне, чей это заповедник? С каких это пор?

- Нас с тобой не касается.

- Всегда этот лес принадлежал нашим сельчанам.

Казак не вытерпел, приподнялся на седле и закричал на Ашрафа:

- Придержи язык, а не то...

- Это самоуправство. Кто ваш старший?

- Проезжайте вперед, я вам сказал!

Ашраф промолчал, пришпорил коня и выехал вперед. Его спутники поехали за ним. Казаки окружили их.

В конце поляны тропинка раздваивалась. Ашраф натянул повод и остановился. Повернувшись, он поглядел на казаков.

- Наша дорога в эту сторону.

- Нет, вам придется поехать с нами.

Казак взялся за повод Ашрафова коня и приказал:

- Сходи на землю.

Таптыг, ехавший сзади, не мог больше терпеть. Он незаметно отцепил аркан и, пришпорив коня, ловко метнул его. Аркан, промелькнув в воздухе, как прыгнувшая змея, захлестнул казака за шею. В мгновение ока казак оказался на земле. Другой казак не успел снять с плеча винтовку. Двоюродный брат Ашрафа набросился на него с кинжалом и сильным ударом вышиб из рук винтовку. Ашраф прыгнул сзади на круп казацкого коня и схватил казака за руки. Тем временем казак, заарканенный Таптыгом, успел опомниться и даже освободиться от аркана. С обнаженной саблей он бросился к месту схватки. Началась рукопашная. Кони, оставшись без седоков, отбежали в сторону. Целых полчаса шла борьба и возня. Ашраф и его люди одолели в конце концов, отняли у казаков оружие, связали им руки и привязали их к дереву.

Поймали своих коней. Ашраф поправил седло и увидел, что его конь ранен саблей. Из задней ноги течет кровь. Ему стало до слез жалко коня. Разъяренный, он подошел к казакам.

- Что вам нужно? Чего вы от нас хотите? Почему не даете людям жить спокойно?

- Вы дорого за это заплатите, разбойники! - хрипло ответил связанный казак.

- Ты не ругайся здесь, дурак!

Двоюродный брат Ашрафа, хотя и не понял, что сказал казак, все же догадался, что он сказал нечто обидное. Он снял винтовку с плеча и оттолкнул Ашрафа.

- Слушай, дай я его прикончу.

- Не трогай его! - Ашраф оттолкнул ствол винтовки. - Не они виноваты.

- Кто же виноват?

- Тот, кто им приказал.

Таптыг поймал и привел копей казаков, собрал винтовки.

- Поторапливайтесь, уйдем отсюда, пока но поздно.

- Отпусти коней.

- Что ты, дармовые кони! Не оставлять же их в лесу. Возьму да и пущу в наш табун.

- Отпусти.

- Почему?

- Мы же не разбойники, не грабители.

- Не вмешивайся в эти дела. Поехали.

- Я сказал, отпусти коней...

Таптыг пожал плечами и переглянулся с товарищами. Они поняли, что Ашрафа не переубедить. Кони вернулись на поляну.

- Жаль, седла были совершенно новые. А с винтовками и саблями что делать? Неужели бросать?

2

Далеко от кочевья, наверно на самом краю леса, раздалось подряд несколько выстрелов. Они густо и протяжно прокатились по лесу. Пасшийся на середине поляны конь Гемер навострил уши, громко заржал и, встав на дыбы, заиграл передними ногами. Веревка оторвалась, и Гемер побежал в сторону кочевья. Увидев его, всполошились женщины и дети. Сам Джахандар-ага выскочил из алачыга11 и побежал за конем. На ходу он громко позвал:

- Гей, гей, Гемер!

Как ни был возбужден Гемер, но, услышав голос хозяина, он остановился и повернул морду. Волненье его теперь выдавалось только тем, что он бил ногой землю, так что черные комья летели из-под копыта. Джахандар-ага собрал веревку, погладил своего любимца по шее и повел его к алачыгу. Солнце гасло, вечерние тени опускались п затопляли лес.

Джахандар-ага привязал коня около алачыга и сел под старым дубом, прислонясь спиной к его шершавой коре. Он стал глядеть на тропинку, выбегающую из леса, по которой должен был появиться сын с посланными за ним людьми.

"Как бы не случилось чего с ребятами", - подумал Джахандар-ага и начал скручивать папиросу.

Стадо вернулось с пастбища. Женщины загремели подойниками. Среди них была и Мелек. Прислонившись головой к золотистому боку коровы, она за шею держала теленка, который сосал мать. Джахандар-ага расслышал, что Мелек мурлыкает песенку. Но Джахандар-аге были не интересны сейчас ни песенка жены, ни звон молока о подойник, ни телята, тянувшиеся к вымени. Ничего не видел он вокруг себя. Он только тревожно затягивался папиросой и не отрывал глаз от дороги.

Прирученный олень, пасшийся днем в стаде вместе с коровами, подошел к Джахандар-аге, звеня мелодичным колокольчиком, обнюхал одежду хозяина, руку и наконец прислонил свой мокрый нос к его лицу. Джахандар-ага обнял оленя за шею. Огромные влажные оленьи глаза глядели словно с укором, словно просили хозяйского внимания и ласки. Дыханье оленя, отдающее свежей травой, смешалось с дыханием человека, пахнущим табаком. Джахандар-ага растрогался оленьей лаской и поцеловал животного в карий глаз. Олень прижался головой к груди хозяина, ткнулся мордой в колени, а хозяин стал чесать ему лоб около рогов.

Вдруг чуткое животное вздрогнуло и навострило уши. Джахандар-ага сорвал с плеча винтовку и тоже вслушался. Собаки с лаем бросились в сторону камышей Карасу, вскоре послышалось оттуда фырканье лошадей.

Первым Джахандар-ага услышал голос Таптыга, а потом уж Ашрафа. Облегченно расстегнув воротник рубашки, он глубоко вздохнул и поставил винтовку на предохранитель. Затянувшись последний раз, бросил папиросу и затоптал ее каблуком.

Он не бросился и даже не пошел навстречу сыну, только краем глаза посмотрев на приехавших, Джахандар-ага прошел, откинув полог, в адалыг, прислонил винтовку к стене и лег на матрасик, облокотившись на подушку. Отсюда он ничего не мог видеть, но по голосам, по шуму отлично представлял все, что происходит на улице. Вот домочадцы, вышедшие навстречу Ашрафу, взяли повод его коня, вот парень сошел на землю и стал со всеми по очереди здороваться. Кто-то, видно, сказал какую-то шутку. Саму шутку Джахандар-ага не расслышал, но зато услышал дружный смех людей. Ашрафу не терпелось идти к отцу, однако Таптыг его остановил и разложил у его ног приготовленного к жертве барана. Ашраф хотел было воспротивиться обычаю, но Таптыг и слушать не захотел.

- Мне приказали его зарезать. Иначе мою шкуру набьют соломой.

Джахандар-ага представлял, с какой миной его ученый сынок глядит на кровавую жертву. Вот он обошел ее стороной, и его опять окружили люди. Каждая минута тянется, словно год. Был момент, когда Джахандар-ага хотел закричать из своего шатра, чтобы они там не задерживали Ашрафа, но сдержался и стал терпеливо ждать.

Вошла Мелек, поставила в углу шатра самовар, прибавила огонь в лампе. Самовар запел свою песню. Мелек между тем хлопотала с чайником, расставила стаканы на цветастом подносе. Как бы между прочим спросила у мужа:

- Как мне велишь? Показаться или не надо?

- Да, служи ему, как полагается, ничего...

Мелек вышла. Шум и гам стали затихать на дворе. Шаги приблизились к пологу шатра, и голос Таптыга спросил:

- Вы здесь, хозяин?

- Заходите.

Ашраф откинул полог и распрямился в шатре. Он стоял перед отцом, вытянувшись, а отец сидел, опустив ноги. Всю дорогу Ашраф мечтал, как он бросится к отцу, как обнимет его, а теперь, когда минута эта пришла, он, натолкнувшись на холодность, не смел даже и пошевелиться. Джахандар-ага тоже не сдвинулся с места. Безмолвно он оглядел сына с головы до ног.

Ашраф был в форме семинариста. На ногах - черные ботинки, брюки навыпуск. На пряжке широкого пояса написанные русскими буквами слова. На голове надета со сверкающим козырьком фуражка. А Джахандар-ага привык видеть сына в чохе: Ашраф обыкновенно носил голубую бухарскую папаху, а на поясе иеизменный кинжал. Теперь он был похож на чужого человека, прибывшего из дальних краев. Даже при тусклом свете лампы Ашраф заметил, что отец недовольно нахмурился. Он ждал, что отец встанет ему навстречу или подзовет к себе, поцелует и с улыбкой на лице расспросит его, как он живет, как учится. Но ничего этого не произошло. Послышался спокойный и ледяной голос:

- Иди переоденься.

За время учения в семинарии Ашраф привык к свободе. Он считал себя уже взрослым. Но сейчас, услышав властный голос отца, он снова почувствовал, что превратился в ребенка. Ему даже не пришло на ум возразить отцу, воспротивиться и не снимать школьной формы. Он покорно и тихо вышел из алачыга... Вместе с Таптыгом они вошли в соседний шатер. Мелек показала, что одежда лежит на сундуке, и тут же исчезла.

Ашраф переоделся и хотел было опять вернуться к отцу, но голос Джахандар-аги остановил его по ту сторону полога:

- Ребята, полейте ему на руки. Пусть умоется, ведь он же с дороги.

Таптыг появился с кувшином и полотенцем в руках...

На этот раз отец подозвал Ашрафа к себе, посадил рядом на матрасик. Мелек бесшумно вошла, налила два стакана чая, один поставила перед мужем, а другой перед Ашрафом. Загородив платком нижнюю часть лица, она села поодаль. Ашраф исподлобья оглядел ее и решил, что она, наверное, новая служанка.

Джахандар-ага придвинул стакан и, не глядя на сына, заговорил:

- Почему так долго задержались в дороге?

- Мы не сами, нас задержали.

- Кто мог вас задержать в этих местах?

- Казаки.

Какое дело казакам до нашего леса?

- Не знаю, - пожал плечами Ашраф. - Говорят, теперь здесь будет заповедник и люди царя будут ездить сюда на охоту.

Наступила тишина. Джахандар-ага взял из сахарницы большой кусок сахара, бросил в рот и стал шумно пить чай. Во дворе разожгли огонь. Приятный запах жареного мяса распространился по лесу. Джахандар-ага обратился к жене:

- Иди скажи, пусть поторапливаются, мальчик голодный.

Мелек, перед тем как выйти, налила мужу еще стакан чаю. Отец и сын остались наедине. Только теперь Апграф посмотрел на отца:

- А где мама?

- Она на той стороне, в деревне.

- И Шамхал там?

- Все там. И мы завтра переезжаем. Ждали тебя.

- А как себя чувствует тетя Шахнияр?

Джахандар-ага поперхнулся чаем. Однако он неторопливо поставил стакан на блюдце, достал из кармана платок, вытер губы, аккуратно сложил платок и спрятал его за пазуху архалука и только после этого неохотно сказал:

- Ничего, неплохо.

Ашраф понял, что отец почему-то не хочет разговаривать о тете. Уже одно то, что он поперхнулся, достаточный знак прекратить разговор об этом. Отец и сын долго молчали. Сын старательно прихлебывал чай, а отец размышлял. Ему не хотелось врать, да и что толку, все равно и сам скоро узнает. Но не хотелось и выкладывать плохие новости в первый день встречи. Если Ашраф узнает о происшедшем, разве он сможет проглотить кусок, разве он будет разговаривать. Он не был дома целых полгода, Джахандар-ага мечтал о тихой беседе с ним. Ради того, чтобы эта первая ночь прошла мирно и душевно, Джахандар-ага не только сам решил пока ни о чем не говорить, но приказал и всем домашним держать язык за зубами. Пусть Ашраф сам узнает в деревне о всех происшествиях в отчем доме. Так будет лучше.

После ужина Мелек постелила отцу и сыну постель. Чтобы не стеснять отца и не раздеваться при нем самому, Ашраф вышел на улицу.

Огонь в очагах везде был потушен. Многие шатры разобраны, а вещи собраны и уложены в мешки. Скарб погружен на арбу. Хотя большинство людей уже спали, некоторые, наиболее беспокойные и заботливые, сновали по поляне проверяя, как бы чего не забыть. Коровы жевали жвачку лошади хрумкали сочной травой. Темнота, которая с вечера казалась очень плотной, теперь поредела, потому что в небе появилась луна. Поляну перечертили естественные тени от деревьев. Только в кустарник но могло проникнуть ни капельки лунного света.

Где-то очень близко запела птица анадиль. Ашраф как услышал ее, так и вошел поскорее в тень старого дуба, прислонился к его стволу и затих.

Лес дремал, но был полон тысячами негромких звуков. Шуршали в траве какие-то неведомые насекомые, шелестели листья, перекликались тетерева, доносилось кваканье лягушек из камышей Карасу, выли шакалы. Но все же наступали такие мгновения, когда ни один звук не нарушал тишины, и вот тогда-то, как будто дождавшись этого мгновения, раздавались грустные голоса анадилей.

С детства эти птицы волновали Ашрафа. И сейчас, прислонившись спиной к стволу высокого дуба, он слушал, как в верхах чинары вскрикивала одна птица, а вдали, в глубине леса, отвечала другая. "Нашел?" - спрашивала одна. "Нет", - откликалась вторая. "Нашел?" - "Не-ет!" Так переговаривались птицы в ночном лесу.

В голосах этих птиц было столько грусти, словно они вобрали в себя всю грусть ночной, подлунной природы или словно сама природа разговаривала голосами этих птиц. Ашраф знал, что птицы анадиль поют только ночью, причем будто бы висят в это время на ветках вниз головой.

По преданию, они были когда-то людьми, пастухами. Они пасли теленка, принадлежащего пророку. Однажды пастухи не уследили, и теленок потерялся в лесу. Сколько ни искали его, не могли найти. В темноте, под моросящим дождем пастухи разошлись в разные стороны. "Нашел?" - спрашивал один. "Нет", - отвечал другой. От страха перед пророком они превратились в птиц. И вот до сих пор по ночам раздается в лесу: "Нашел? Нет. Нашел? Нет".

Ашраф словно проверял, справедливо ли это предание и похожи ли голоса птиц на перекличку несчастных пастухов, долго стоял и прислушивался к ним. Летучая мышь, чуть не налетевшая на Ашрафа, вывела его из грустного состояния, и он вспомнпл, что пора идти в шатер и ложиться спать.

Джахандар-ага лежал уже в постели, прикрывшись до пояса одеялом. Широкая волосатая грудь его была открыта. Винтовка лежала рядом возле правой руки. Ашраф тоже лег. После некоторого молчания отец спросил:

- Это вы стреляли в лесу?

- Нет, казаки стреляли в нас.

- Они видели, куда вы поехали?

- Мы запутали следы, оттого так задержались.

- Ну ладно. Давай спать.

Ашраф привернул фитиль в лампе, дунул поверх стекла и погасил свет. Новое шелковое одеяло зашелестело. Прохладная от ночной свежести постель показалась приятной и родной. Уставшие мускулы, успокаиваясь, расслабли. Еще некоторое время Ашраф прислушивался к перекличке анадилей, а потом, незаметно для самого себя, погрузился в сон.

Джахандар-ага, убедившись, что сын уснул, приподнялся и облокотился на постели. Полог алачыга был откинут, чтобы поступал свежий воздух. Вместе с воздухом проникал в шатер и отблеск лунного света. Этот призрачный свет становился то тусклее, то ярче, потому что дуб осенял шатер, а ветерок играл листьями дуба. Но все же Джахандар-ага явственно видел лицо спящего сына. Он пристально вглядывался в него, словно изучал все происшедшие перемены. И без того Ашраф был белолиц, а теперь после городской жизни его лицо еще больше побелело. Брови сузились, подбородок стал меньше. Джахандар-ага загрустил. Он хотел бы видеть своего сына загорелым, кряжистым, узловатым. Чтобы руки были грубы и крепки, плечи широки, чтобы он стоял как этот дуб, осеняющий шатер, а если упал, то тоже с грохотом, как падает дуб, убитый молнией. Ашраф же стал нежным и бледнолицым, словно девушка. Наверное, учение высасывает его. Может, больше не пускать его в школу? Отец склонился и тихо поцеловал сына. Тот не проснулся. Тогда, устроившись поудобнее, и Джахандар-ага стал засыпать. "Нашел? Нет! Нашел? Нет", - перекликались грустные птицы.

3

Чисто убранная и подметенная комната выглядела так, словно п не происходило в ней несколько дней назад никакой мейханы. Всюду постланы ковры, занавески на окнах опущены. Фитиль тридцатилинейной лампы вывернут, на нужном месте положены два матрасика и бархатные, украшенные узорами и кисточками метакке.

Молла Садых, накинув на плечи абу ходил по комнате. Узорчатые носки на ковре не производили никакого шума. Молла ходил, заложив за спину руки с крупными янтарными четками.

Со стороны можно было подумать, что молла Садых наслаждается тишиной и покоем, домашним уютом, чистым убранством комнаты, на самом же деле он был полон тревоги. После столь неудачно закончившегося сборища мюридов молла Садых целых два дня вообще не показывал носу из дома. Ночью, тайком он выпроводил гостя из Турбе, который и уехал в сопровождении нескольких всадников. Во дворе, вокруг своего дома молла расставил верных вооруженных людей. Он думал, что Джахандар-ага вернется еще раз и учинит полный разгром, подожжет забор и дом, а людей перестреляет, как куропаток. Молла Садых предупредил и всех своих родственников, чтобы те приняли меры предосторожности. Однако уже на другой день пронеслась весть, что Шахнияр повесилась. Молла Садых погрузился в еще более глубокое и тревожное раздумье.

Он, правда, понял, что опасность миновала. Все люди и сам Джахандар-ага занялись похоронами. Соседки, побывавшие на похоронах, рассказали, что Джахандар-ага самолично нес на своих плечах гроб с телом сестры. Он же бросил первый ком земли. Но когда стали читать Коран, будто бы отошел в сторону и намаза вместе со всеми не совершил. За все время похорон ни на кладбище, ни дома он будто не произнес ни одного слова.

Через два дня после похорон молла Садых послал на панихиду в дом покойницы жену и невестку. Ему было и неудобно отстать от людей и совсем остаться в стороне и хотелось выяснить, как теперь к нему относятся, что говорят, чего можно ждать.

Посланцы вернулись довольными. Их приняли хорошо, как и всех. После плача угостили едой и чаем. Тода еще через день, набравшись храбрости, молла Садых в сопровождении нескольких аксакалов отправился и сам в дом своего врага Джахандар-аги. Перед этим он долго колебался. Ну как Джахандар-ага схватится за винтовку и уложит на месте? Но нет, этого не может быть. Обычай крепок: даже на кровного врага, если он пришел в дом, не поднимают руку. И молла Садых не ошибся в своих предположениях. К тому же скорбь смягчила сердца людей, гнев и злоба в их сердцах поостыли, ослабли. Притом молла Садых сам же пришел, как говорится, к ногам Джахандар-аги. Панихидная ночь прошла спокойно. Молла читал даже Коран. Джахандар-ага по-прежнему не разжал губ. Когда народ уже расходился, взгляды моллы Садыха и Джахандар-аги встретились, и этот мгновенный взгляд все прояснил. Молла понял, что Джахандар-ага виноват в смерти сестры, что его гнетут и мучают гнев, злоба, горе, ненависть и раскаяние, потому и молчит. Джахандар-ага походил на человека, удерживающего на плечах большую скалу, когда глаза от непомерной тяжести наливаются кровью. Но понял также молла Садых, что однажды сдавленный гнев Джахандар-аги может прорваться, и тогда... Что тогда?

Придя домой, молла Садых долго ворочался, не мог уснуть. Он боялся и того, что после всего происшедшего потеряет авторитет среди жителей села, а в особенности боялся, что уменьшится число мюридов. Что ответишь тогда тем, кто сидит в Турбе? И не скажут ли гейтепинцы: где же у тебя сила и могущество, молла Садых? И еще этот Рус-Ахмед увлек за собой детей и не дает им ходить в мечеть. Тайком водит их к себе, учит писать и читать книги неверных. После того, как в село приезжал этот бородатый русский, ребята совсем перестали слушаться. С Ахмедом, конечно, легко справиться - можно взять да и прогнать его из села. А вот как поступить с Джахандар-агой? Может быть, донести властям, что Джахандар-ага убил родную сестру, пролил невинную кровь? Что тогда произойдет? Разве конные казаки не схватят его и не отправят прямо в Сибирь? И тогда спокойно дыши... Но удастся ли это дело?

Моллу Садыха охватили недобрые и мрачные мысли. Трудно будет доказать виновность Джахандар-аги. Свидетелей нет, доказательств нет. Разве можно убитую выкопать из могилы? Этого не допускает религия, шариат. Молла первый же должен воспротивиться этому. Русским что? Им скажешь, они тут же раскопают могилу. Но народ этого не допустит. Хоть саблями их всех переруби, все равно не дадут подойти к кладбищу. Кроме того, рано или поздно узнают, что зачинщик всего этого сам молла. Тогда камня на камне не оставят от дома, а самого разорвут на куски.

Охваченный такими тяжелыми думами, молла Садых ходил по мягкому ковру и щелкал четками.

Уже стемнело. Люди загнали скот, накормили и отвязали на ночь собак. Во многих домах уже погасили свет. Деревня отходила ко сну.

И в это время у ворот моллы Садыха остановился какой-то всадник. Он огляделся вокруг и крикнул:

- Эй, хозяин дома!

Собаки набросились на всадника и чуть не стащили его с коня. Слуга подошел к калитке и прогнал собак, а затем с удивлением посмотрел на человека, который закрыл голову и лицо башлыком. Винтовка у него была спрятана под буркой. Кроме глаз, ничего нельзя было разглядеть.

- Слушай, парень, молла дома?

- Дома.

- Скажи, пусть потрудится и подойдет сюда.

- А кто ты такой?

- Скажи, что я божий гость. Скажи, что я еду из Турбе и вот вечер застал меня здесь.

Всадник заметил, что слуга чего-то боится. И этот страх передался и ему. Он отъехал от калитки и подозрительно оглянулся вокруг.

Слуга задерживался. Наконец на веранде показался человек с винтовкой в руке.

- Молла говорит, что если вы божий гость, сойдите с коня и проходите в дом.

Всадник немедля соскочил с коня и отдал поводья слуге. Собаки угрожающе зарычали.

- Не укусят?

- При домашних не тронут.

Гость легкими шагами поднялся на веранду и, открыв дверь, на которую указал слуга, вошел. Увидев ковры, он разулся, снял с плеч бурку, положил ее в угол и сдвинул башлык за шею. Молла Садых внимательно вглядывался в лицо гостя, но никак не мог признать его. Гость и винтовку поставил в угол и только после этого подошел к молле Садыху.

- Добрый вечер, молла!

- Садись, божий гость, отдохни.

Они сели рядом. Не прошло и двух минут, как им подали чай. Молла придвинул один стакан к себе, а другой предложил гостю,

- Кажется, едешь издалека?

- Как считать.

Помолчали. Молла Садых, как хозяин дома, считал неуместным расспрашивать, кто такой гость и чего он хочет. Обычаи нарушать нельзя. Если у гостя дело, рано или поздно он сам расскажет о нем. Если нет дела, ну что же, тогда он просто переночует и рано утром уедет.

Гость выпил свой чай и, поправив на поясе кинжал с серебряной рукояткой, скрестил ноги. Достал табакерку. Не глядя на хозяина, тихим голосом заговорил:

- Молла, говорят, из-за тебя Джахандар-ага убил свою сестру?

Моллу как будто ужалила змея. Он вскочил на ноги и отступил назад к стене.

- Что ты говоришь? Ума лишился? Или конь копытом ударил тебя по башке?

- Не сердись, молла, выслушай дальше.

Он затянулся еще раз. Папиросный дым окутал его, словно туман. Его лохматая папаха совсем скрылась в сизом дыму.

- Да, она вовсе не повесилась, а стала жертвой пули брата.

- Твои слова пахнут кровью. Что ты говоришь? Да и какое отношение это имеет ко мне?

- Если бы не имело, я не открыл бы твою дверь.

Молла Садых не на шутку забеспокоился. Этот человек пришел неспроста, не прислал ли его Джахандар-ага? Не окружен ли дом с четырех сторон и не сидят ли в засаде люди этого человека? А что, если сейчас гость встанет, вынет из ножен кинжал и зарубит его, а затем бросится во двор, вскочит на своего коня и исчезнет? Конечно, молла мог заранее подмигнуть своим удальцам, и те сейчас же расправились бы с пришельцем. Но разве после этого всех в доме не перестреляют и не подожгут сам дом? Зачем надо было так неосторожно пускать в дом незнакомого человека? Чтобы не выдать своих мыслей, молла стал перебирать четки и прохаживаться по комнате. Но четки он перебирал торопливо, а ходил нервно.

- Почему не садишься, молла?

- Ты сиди, а у меня ноги болят, когда сижу.

- Уж не испугался ли ты, молла?

- Эй, раб божий, скажи лучше, кто ты? И что тебе от меня надо?

Голос моллы дрожал от страха. Гость только сейчас поднял голову и посмотрел в лицо хозяину дома.

- Не бойся. Я пришел поблагодарить тебя, молла. Ты облегчил мою боль, нанеся боль моему врагу.

Молла Садых так и застыл на месте. Чутьем он уже понял, что все повернулось в хорошую сторону, но не мог еще поверить своим ушам.

- Не знаешь ли ты, молла, кто новая жена Джахандар-аги?

- Не знаю. И зачем мне знать?

- Зато я знаю. Это моя жена.

- Как?

- Так вот. Моя жена.

С плеч моллы Садых а свалилась гора. Глубоко и облегченно вздохнулось ему. В глазах посветлело. И в комнате, кажется, сделалось светлее и уютнее. Он отошел подальше и спокойно стал разглядывать гостя.

Лицо незнакомца было бледно, то и дело он без надобности хватался за рукоятку кинжала, но хватался какой-то неуверенной, дрожащей рукой. Жадно курил. Глядел в точку перед собой, но ничего не видел. Жилы на лбу вздулись и посинели. Внезапно гость вскочил на ноги и оказался перед моллой.

- Теперь ты понял, каково мое горе? Джахандар-ага запятнал честь всего моего рода, он растоптал мою папаху. Я не могу и поднять головы и смотреть людям в глаза, не могу появиться среди сельчан. У меня обрезан язык. Среди ровесников, среди родственников я молчу, как немой. Кто будет меня слушать? Все смеются вслед мне и говорят: "Бесчестный, отняли жену средь бела дня. Еще не стесняется сесть на коня..." Огонь ненависти сжигает меня, но, сколько бы ни старался, мои руки не достают до него. Теперь я пришел к тебе, помоги мне, молла. Я хочу отомстить тому, кто так жестоко поступил со мной.

- Тише, тише, услышат!

Они уселись рядом. На этот раз молла Садых сел поудобнее, скрестил ноги и стал спокойно перебирать четки.

- Эй, кто там?

Вошла его дочь Пакизе.

- Дочка, принеси нам еще два стакана чая. Да скажи матери, чтобы она приготовила поесть. Ведь мы голодные. А коня пусть поставят в конюшню.

Пакизе принесла чай и вышла, плотно закрыв за собой дверь. Только после этого молла Садых обратился к гостю:

- Братец, ты съел львиное сердце. Как ты осмелился появиться здесь? Или кровь затемнила тебе глаза? Не думаешь разве ты, что они изрежут тебя на куски величиной с твои уши.

- Лучше умереть, чем жить обесчещенным.

- Это так. Но надо быть осторожным. Иначе пропадешь, не успев ничего сделать.

- Я не боюсь смерти, молла. Я боюсь, что не смогу отомстить.

- Хорошо, пей чай.

Зазвенели стаканы, блюдца, они стали пить чай. Молла Садых надеялся тем временем взвесить все и придумать что-нибудь разумное. Он хорошо понимал, что, пока жив Джахандар-ага, ему самому спокойного житья в деревне не будет.

- Не ты ли стрелял в его дочь?

- Стрелял.

- И стога сена ты поджег?

- Поджег.

- Неосторожно поступаешь, брат. Как тебя зовут?

- Аллахяр.

- Когда ты сейчас ехал к нам, никто тебя не видел?

- Я ехал осторожно. Никто не обратил на меня внимания.

- Опять-таки ты неосторожен.

- Они теперь заняты своим горем.

Молла Садых промолчал. Допив свой чай, отодвинул стакан, протянул ноги и, облокотившись о метакке, стал перебирать четки. Он видел, что гость, который несколько минут назад представлялся ему сильным и страшным, обмяк и ослабел. Он похож на женщину, облегчившую свое горе слезами. Аллахяр долго носил горе в себе и был возбужден и зол, натянут, как струна или тетива лука. А теперь он высказался и расслабился. Он обессилел, как после долгой и тяжелой болезни.

- Помоги мне, - жалостно проговорил, почти простонал Аллахяр.

Откровенно говоря, молла Садых давно подумывал о муже новой жены Джахандар-аги. Он понимал, что неплохо бы его найти, сговориться с ним, натравить его. Да сделать бы это так, чтобы никто и не подумал, будто молла Садых причастен к этому делу. Только неизвестно было, с какого конца начинать поиски. А теперь этот человек пришел сам, своими ногами. Надо бы обрадоваться, броситься обнимать...

Молла и обрадовался, но ничем не выдал своей радости. Он решил сначала прощупать гостя, узнать, что он собирается делать.

- Почему ты ищешь во мне соучастника своей мести?

- Но ведь он и твой враг!

- Кто это тебе сказал?

- Молла Садых, не ставь меня на место ребенка. Я обо всем знаю. Джахандар-ага отомстит тебе за сестру. Как только наступит удобное время, он сведет с тобой счеты. Я пришел, чтобы мы объединили наши силы. А теперь поступай как хочешь.

Молла Садых, надев четки на руку, стал гладить бороду, прищурил глаза. Некоторое время он что-то прикидывал в уме и наконец тихо сказал:

- Хорошо, но чем я могу тебе помочь?

Аллахяр оживился, придвинул свой матрасик и сел поближе к молле. Теперь они сидели, касаясь головами друг друга. Словно боясь, что их разговор услышат, они начали говорить шепотом:

- Ты сам знаешь, что они зубастое племя, голыми руками их не возьмешь. Когда я поджег сено, они чуть меня не убили. Едва унес ноги. У меня в этой деревне нет никого, кто мог бы стать помощником, да и в нашей деревне у меня нет сильного родственника. Поэтому я пришел к тебе за помощью.

- Хорошо, - перебил молла. - Что ты предлагаешь? Идти и убить за тебя его?

- Нет, молла, даже если ты захочешь, я на это не соглашусь, - Аллахяр снова воспламенился, как очаг, в который подбросили сухих дров. - Я с ним сам сведу счеты, сам. Ты только извести меня, когда наступит удобный момент. Об остальном не беспокойся. Я его убью не сразу. Я выпущу из него кровь каплю за каплей. Ты только извести меня, где и в какое время.

- Трудное дело, брат, возлагаешь на меня.

- Как хочешь, молла. Я не отстану от тебя. Как говорится в народе: вошел в кувшин - стал водой кувшина. Теперь и ты не можешь отстраниться от этого дела. А если отстранишься, то сейчас же посылай человека к Джахандар-аге и сообщи ему, что я здесь. Только это будет не в твою пользу. Подумай, я могу уехать по той же дороге, по которой приехал.

Аллахяр действительно сделал вид, что собирается встать, но молла нажал на его плечи.

- Раз уж все так получилось, слушай меня. Больше в этой деревне не показывайся. Если попадешься кому-нибудь на глаза, насторожишь их. Когда делаешь дело, надо уметь замести следы. Понял? А случай будет. Ведь народ на одном месте не сидит. Сегодня на низине, завтра в горах. Да еще наступит время жатвы... Одним словом, когда понадобится, я тебе сообщу. Но только о нашей встрече ни одна душа не должна знать. Слышишь?

- Будь спокоен, молла, не тревожь свое сердце.

Аллахяр словно сразу помолодел. Недавней растерянности как не бывало. Кажется, и спина выпрямилась, и глаза засверкали, словно у хищника, готового броситься на добычу. Он вскочил на ноги, быстрыми шагами подошел и взял из угла свою винтовку. Накинул на плечи бурку, намотал на шею башлык.

- Счастливо оставаться.

- Да подожди, поешь.

- Чтобы всегда у вас дом был полон. Ничего не надо. Путник должен быть в пути. Лучше уехать до восхода луны.

- Как хочешь. Ребята проводят тебя из деревни по короткой дороге...

Молла Садых некоторое время стоял перед окном и прислушивался к деревне. Он хотел убедиться, не поднял ли его гость собак, не разбудил ли людей. Но, кроме шуршанья ночных бабочек и отдаленного гула Куры, он ничего не услышал. Плотно закрыв дверь, стал прохаживаться по комнате. До полуночи щелкали его желтые янтарные четки.

4

На опушке леса Ашраф придержал коня. В лицо пахнуло прохладное дыхание Куры. Запахло илом. Таптыг тоже натянул повод.

Весь берег Куры превратился в невольную стоянку кочевников. Из леса, из разных мест съезжались они к реке, чтобы переправиться на тот берег, но Кура разлилась, разыгралась, загородила дорогу. На открытом месте группами стояли арбы, в прибрежном лесу паслась скотина. Где-то выше по течению прошли дожди. Злые мухи и слепни истязали животных. Оживление и гомон царили здесь: женщины наспех разводили костры, голопузые ребятишки сновали возле колес, мальчишки повзрослее поили телят. Мужчины гарцевали по мелким протокам Куры, разбрызгивая воду.

- Кура опять буйствует, - сказал Таптыг.

- Думаешь, в лодке не переплыть?

- Если бы это можно было, не скопилось бы столько людей.

Тем временем подтянулись арбы. Джахандар-ага остановился под тенью большой чинары, вгляделся в бурлящую мутную воду и приказал распрягать быков. Сошел с коня. Таптыг хотел было подхватить повод, но он не дал.

- Ты лучше иди и узнай, долго ли мы здесь простоим.

Таптыг и Ашраф поехали по размытой илистой тропинке, через прибрежный кустарник. Они то пригибали головы, то руками раздвигали ветки.

Ашраф пришпорил коня, направляясь к броду. Вода здесь разливалась не глубоко. Несколько подростков гнали коров. Животные пугались и пятились назад.

Маленькая протока Куры перерезала Ашрафу путь, Таптыг первым въехал в воду. Ашраф не хотел отставать и потряс хлыстом. Кони поравнялись, разбрызгивая по сторонам серую мутную воду. Миновав протоку, выбрались на твердую тропинку и помчались дальше. На повороте неожиданно наскочили на группу девушек. Как ни старались всадники натянуть поводья, остановиться не удалось. Испуганные девушки с криком рассыпались вокруг. Одна из них уронила кувшин под ноги Ашрафова коня.

Ашраф услышал злой голос:

- Чтобы вам провалиться!

Ашраф посмотрел назад. Ему вслед хмуро смотрела девушка в платье из красного атласа. На груди и на поясе сверкали серебряные мониста. Девушка смотрела на Ашрафа, забыв про свое несчастье. Разгладились ее сросшиеся брови и зашевелились сердито сжатые губы. Глаза засветились, вместо злости и гнева в них появился легкий укор.

Впрочем, после мгновенной растерянности девушка проворно повернулась и побежала догонять своих подруг.

Ашраф повернул коня за Таптыгом и поравнялся с ним.

- Кто эта девушка?

- Да разве ты не узнал? Это же Пакизе.

- Какая Пакизе?

- Дочь моллы Садыха.

- Так она же была совсем маленькая.

- Девицы растут очень быстро. Пока ты закроешь и откроешь глаза, они успевают вырасти на длину плетки.

- И Салатын выросла?

- Да, слава богу, она стала взрослой девушкой.

Кони шли мерным шагом, чавкали копытами по илистым лужам, тянулись губами и щипали листья с деревьев, а увидев серую, пенистую воду перед собой, остановились и навострили уши. Ашраф улыбнулся.

- Бедная девушка чуть не заплакала.

- Какая девушка, господин?

- Я говорю о Пакизе. Выронила кувшин, пролила воду.

- Она ведь обругала нас и облегчила свою душу. Чего же ей еще надо?

- Я так просто сказал.

- Никак девушка понравилась тебе, господин?

Ашраф покраснел до ушей.

- И не думай об этом, господин. Сейчас твой отец с моллой Садыхом на ножах.

- А что случилось?

- Два раза они столкнулись, чуть не пролилась кровь.

- Из-за чего?

Таптыг, чтобы не продолжать разговор, принявший неожиданный оборот, пришпорил коня и помчался вдоль реки. Старик Годжа, засучив брюки до колен, стоял около своей лодки и выгребал из нее ведром воду. Дождевой воды налилось до половины лодки, она наполовину погрузилась в воду. Волны толкали ее, и она покачивалась, царапая носом берег, скрипели маленькие камешки.

Ашраф сошел с коня. Он постоял, посмотрел на лодочника и на очаг, тускло горевший на берегу, затем, передав поводья Таптыгу, подошел к старику:

- Здравствуй, дядя Годжа.

Старик выпрямился и посмотрел на парня. Узнав Ашра-фа он улыбнулся и, по обыкновению, хотел весело ответить ему, но вдруг нахмурился.

Ашраф не уловил перемены в старике и с той же приветливостью пошутил:

- Как успехи с молодыми девицами?

Лодочник понял, что Ашраф не знает еще ни о чем, и на этот раз приветливо улыбнулся:

- Знать, настроение у тебя хорошее? Эй, жених красавицы!

- А почему мне хмуриться, отец красавицы?

- Ты мою дочку не трогай, а то свяжусь с твоей теткой.

- Могу подарить тебе тетю, дядя Годжа, лишь бы ты перевез меня на ту сторону.

- Нет, такой шутки я не могу позволить.

- Почему?

- Жизнь не надоела еще...

- Неужели воды боишься?

- Видишь, какая вода.

- И что здесь страшного? Или ты никогда не видел бурной Куры.

- Зачем говорить о том, что было.

- Видно, состарился ты, сдаешь?

Старик повернулся и посмотрел на противоположный берег, на волны, кидающиеся на высокий обрыв.

- Ты прав, сынок. Руки мои не те. Потому и лодка не слушается меня.

Старик вздохнул и сел на дощатое сиденье. Ашраф посмотрел на сморщенную кожу его шеи, на синие жилы на его руках, на пальцы, которые мелко дрожали. В глазах старика действительно была тоска человека, утомленного жизнью. Старик глядел в воду, а волны, подгоняя друг друга, рвались на берег. Разбушевавшаяся Кура завихрилась, вспенилась, и все, что попадало в нее, уносилось в водоворот. За водоворотом, словно остыв от гнева, она текла ровнее, спокойнее.

Ашраф прыгнул в лодку.

- Дядя Годжа, кто старше: ты или эта лодка?

Лодка намного старше меня, сынок. Мой отец говорил, что она досталась ему от деда.

- И отец у тебя был лодочником?

- Да. Мы все лодочники, с тех пор как здесь основано было наше село.

- И Черкез будет лодочником?

Старик помолчал немного, глядя выцветшими глазами на Апграфа.

- Не знаю... Лучше, если бы он не был...

- А почему?

- Лодочники не умирают своей смертью. Эта лодка проводила моего деда и отца. Не сегодня-завтра наступит и моя очередь.

Слова Годжи растрогали Ашрафа. Он представил себе Черкеза, темную их землянку.

- А что ты думаешь дальше делать, дядя Годжа?

- Не знаю. Был бы клочок земли, пахал бы, сеял. По милости бога земли у нас нет.

Ашрафу по доброте сердечной хотелось успокоить старика и даже как-нибудь помочь. "Что, если скажу отцу, и этому бедняге дадут немного земли?" - подумал он.

- Найдется, дядя Годжа, земля, не горюй.

- Откуда найдется, сынок?

- Да мало ли божьей земли.

- Божью землю давно люди разобрали себе. Сдохнут, но не выпустят из рук, не отдадут.

- Отдадут.

Старик заметил, каким серьезным стало лицо этого молодого парня. В душе он посмеялся над ним, над его добротой и неопытностью.

- Слушай, жених красивой невесты, ты еще в пеленках, потому и говоришь так. Лучше не утомляй себя такими разговорами. Этот мир так уж устроен. Каким пришел, таким и уйдет. Ты лучше скажи, как у тебя дела?

- Большое спасибо, дядя Годжа. А что у вас нового?

- Все в полном здравии.

- А где Черкез? Как Гюльасер?

Старик внезапно нахмурился, суетливо вскочил на ноги, взял весла, прислоненные к боку лодки, опустил их в уключины и что было силы толкнул лодку вперед.

- Когда приедешь домой, спроси у брата!

Конь Ашрафа, почуяв что-то, навострил уши и заржал. Все невольно обернулись и посмотрели в сторону лесу. Ашраф выпрыгнул из лодки и вскочил на коня.

Четверо казаков на конях остановились на опушке леса.

Офицер посмотрел в бинокль на людей, кишащих на берегу, на скот, а также и на тех, кто, сидя над обрывом, ожидал сельчан и родственников. Пришпорив коня, офицер выехал на тропинку. За ним помчались и остальные.

Псы натянули цепи и залаяли в один голос. Ребятишки, бегающие вокруг, от страха спрятались под арбы. Люди с тревогой смотрели на казаков, приближающихся к переезду. Джахандар-ага тотчас вскочил на ноги. Он велел батракам запрячь арбы и отъехать в сторону.

Казаки тем временем подъехали и остановились рядом с лодкой. Офицер сперва посмотрел на лодку, на вздыбившуюся Куру, затем обратился к Годже:

- Перевези нас на тот берег.

Старик, ничего не поняв, пожал плечами. Тогда один из казаков выехал вперед и сказал по-азербайджански:

- Начальник просит перевезти нас на ту сторону.

Годжа улыбнулся:

- Пусть он начальник, но разве он не видит, как бурлит Кура.

- А почему перевозишь этих людей?

- Кто вам сказал, что я их перевожу? Проклятие тому, кто вам соврал, а также и его отцу.

- Молчи, старый болтун!

Ашраф не мог больше терпеть.

- Слушай, погляди на меня. Зачем ты ругаешь человека, который годится тебе в отцы?

- А ты кто такой?

- Тебя не касается.

Офицер повернулся и посмотрел на молодого человека в белой черкесской чохе, в синей бухарской папахе, с серебряным кинжалом на поясе. Казаки насторожились, готовые действовать по приказу своего офицера. Переводчик опять обратился к Годже:

- Есть ли здесь лодочник кроме тебя?

- Один я на всю Куру.

- Перевозил ли ты на ту сторону людей?

- Вот уже два дня лодка не работает.

- Врешь! Ты забыл о студенте, которого перевез этой ночью?

- Какого студента?

- Одетого в русскую фуражку и брюки навыпуск. Ты разве не видел его? На пряжке у него выбиты буквы.

- Нет, в этой стороне такой человек мне не попадался на глаза. А в чем дело? Сбежал, что ли, откуда?

Ашраф и Таптыг сразу поняли, кого они ищут. Однако Ашраф, потеряв осторожность, продолжал пререкаться с проводником.

Между тем гейтепинцы, рассыпавшиеся по берегу, начали собираться около лодки. Хотя они и не знали, кого ищут, но понимали, что появились казаки неспроста. Было и опасение, как бы не запретили лодочнику перевозить людей на ту сторону. Все посторонились. Мужчины оказались около своих коней, многие даже взялись за поводья. Женщины и дети держались поближе к арбам. Джахандар-ага, может быть, один из всех понял правильно, что происходит и чем это дело может кончиться. Он понял, что нужно срочными мерами спасать Ашрафа. Он вскочил на коня. "Без стрельбы, должно быть, не обойтись", подумал он и поскакал к своим людям.

Через минуту все переполошилось, как во время бедствия. Берег Куры опустел. Скот погнали в кустарник, угнали подальше арбы с женщинами и детьми, около Джахандар-аги остались одни мужчины. Только тогда Джахандар-ага поехал к казакам.

Джахандар-ага медленно с достоинством подъезжал к казакам, а тем временем его люди - родственники и сельчане - ловко окружили их. Те и не заметили, что оказались в кольце.

Джахандар-ага окинул взглядом своих гейтепинцев и увидел, что они готовы. Руки у всех либо на рукоятках кинжалов, либо у спусковых крючков винтовки. Сам он тоже положил свою винтовку поперек седла и снял ее с предохранителя. После этого подъехал к офицеру и спокойно спросил:

- Что вы хотите от мальчика?

- Не твое дело, не вмешивайся, - так же спокойно ответил и офицер.

- А я еще раз спрашиваю, что вам нужно от мальчика? - В голосе Джахандар-аги послышались нетерпеливые гневные нотки.

Офицер окинул ироническим вглядом человека, глаза которого начали уже наливаться кровью, а полные губы задрожали.

- Вы что, хотите, чтобы я приказал вас арестовать?

Джахандар-агу словно оплеснули огнем. Он отшатнулся назад и дернул коня. Конь взвился на дыбы и заржал. Под копытами захрустели камни. Больше не сдерживаясь и не желая сдерживаться, Джахандар-ага закричал:

- Вон отсюда!

Люди сразу же сдвинулись плотнее. Казаки только сейчас увидели, что находятся в окружении. Стоит пошевелиться, засверкают кинжалы. Будет бойня, и неизвестно еще, чем она кончится. Офицер взял себя в руки.

- Против вас мы ничего не имеем. Нам нужны люди, которые вчера въехали в заповедник. Мало того, они избили наших казаков, обезоружили их. Найдите этих людей, и мы оставим вас в покое.

- У нас нет этих людей.

- Тогда зачем нам скандалить? Если этих людей среди вас действительно нет, так и скажи, мы уйдем.

- Сказал, что у нас нет этих людей.

- Прекрасно. Оставайтесь в добром здравии.

- Счастливого пути.

Офицер еще раз внимательно, словно для того, чтобы запомнить как следует, поглядел на Ашрафа, Джахандар-агу и, пришпорив коня, выехал вперед. Люди расступились, давая ему дорогу. Казаки, подпрыгивая в седлах, рысью пошли в сторону леса. Гейтепинцы глядели им вслед, не снимая пальцев с курков. Но потом всадники исчезли в лесу, и жизнь на берегу Куры пошла своим чередом.

5

Однажды Пакизе видела Ашрафа так же близко, как и сегодня. Но с тех пор прошло уже три года. Тогда ей только что исполнилось четырнадцать лет. В том возрасте ей очень хотелось смешаться с девушками старше себя, ей нравились разговоры и шутки взрослых женщин. Каждое их слово она ловила с жадностью и с какой-то тайной сладостью, а те не очень-то стеснялись ее, можно сказать - даже не замечали и говорили обо всем откровенно, рассказывали о своих мужьях, об их объятиях, о подробностях первой брачной ночи. Пакизе замирала. У нее кружилась голова, словно вдыхала какой-то пьянящий аромат. Старалась представить свою встречу с женихом, думала о первом поцелуе, который когда-нибудь предстоит. Чем-то властно манила ее жизнь, что-то щедро обещала, но, что это было, Пакизе не могла еще знать.

Как раз в это время Пакизе довелось испытать первый взгляд юноши и первое прикосновение его руки. Еще и до сих пор она часто оживляет в памяти то мгновение и каждый раз снова пьянеет, точь-в-точь как тогда, в тот памятный день.

Наступал праздник Новруз байрам. Деревенские парни с нетерпением дожидались вечера. На поляне они собрали большой ворох сена, охапками подкладывали туда солому, хворост, обломки досок - все, что может гореть. Как только стемнеет, они разожгут большой костер в честь праздника. Вместе с этим главным костром затеплятся огоньки и на крышах многих землянок.

Девушки тоже не сидели сложа руки. Шили себе новые платья, торопились принарядиться. Молодые жены красили яички, а женщины постарше наблюдали за девицами, очищающими рис для большого праздничного плова. И богатые и бедные старались, чтобы их скатерти не оказались пустыми. Бедняки копили деньги и еду много месяцев, чтобы истратить накопленное в один этот день.

Пакизе сновала по дому, помогая матери и невесткам. Она с нетерпением ждала наступления вечера. Почему-то в этом году она ожидала от праздника необыкновенного, особенного и готовилась к его встрече.

Наконец солнце заскользило косыми лучами по склонам, зеленеющим самой ранней зеленью, облака на небосклоне окрасились в оранжевый цвет. Вечерняя тень начала сгущаться над Курой и оттуда поползла на деревню. Некоторые окна осветились бледным светом, но никто не хотел уходить в дома. Теплый весенний воздух словно пьянил людей.

Пакизе надела новое платье, походила в нем по двору, а затем поднялась на крышу дома. Она приложила руку к глазам и долго глядела на небосклон, сверкающий закатными красками. Зачарованно смотрела она на Куру, на лес, одевшийся в нежную зелень, на луга. Теплый ветерок с реки ласково овевал девушку. В одном из дворов зажгли костер. Вслед за первым костром загорелись и другие во многих дворах. В вечерний воздух поднялись струи белого дыма, они смешивались между собой, и деревня оказалась как бы в тумане. Сначала костры горели лениво, у них не хватало силы развеять мрак, но потом дым стал реже, а пламя ярче, и вот деревня и окрестности ее озарились трепетным красным светом. Парни зажгли факелы, приготовленные заранее, а потом стали кидать в воздух горящую паклю, соревнуясь, кто выше кинет. Вся деревня замелькала огнями. Пакизе как зачарованная глядела на эту пляску огней. Она увидела, что и над другими деревнями возникли зарева. Порозовели даже воды Куры.

От обилия огня деревенские псы забеспокоились и залаяли, как во время землетрясения или затмения солнца. Вскоре они успокоились. Парни, взявшись за руки, начали танцевать вокруг костров. Все здесь наяву было прекрасно, как в старых сказках. Длинные тени метались по земле, играли на стенах домов, а иной раз они дотягивались до самого берега Куры. Костры пылали, рассыпая искры, заполнившие все небо.

Но буйство огня продолжалось недолго. Костры догорели, факелы ослабели и погасли. На деревню опустился приятный весенний вечер. Голоса утихли. Во дворах никого не осталось, кроме малых ребятишек около догорающих костров да слуг, загоняющих скот. Все разошлись по домам. Позвали домой и Пакизе. Девушка не пошла. Ей хотелось стоять на крыше до самого утра, смотреть на все происходящее и впитывать теплый весенний воздух.

К колючей изгороди подошли девушки. Пакизе побежала к воротам, присоединилась к подругам. Весело смеясь, они пошли вдоль деревни.

В праздничный вечер у девушек обычай подслушивать у чужих дверей, а также гадать, опуская в воду иголки.

Парни ходят в это время от дымохода к дымоходу. Залезая на крыши, они опускают в дымоходы самотканые сумки. Хозяин дома должен наполнить сумку сладостями.

Веселясь и дурачась, девушки пришли наконец к дому, где жила тетя Пакизе. С шумом они ворвались в дом. Тетя прибрала свою землянку, покрыла тахту ковром. Посреди комнаты стояло большое блюдо, по краям которого горели свечи. Землянка наполнилась ароматом плова с шафраном.

Пакизе поцеловала свою тетю, достала из-за пазухи конфеты и наделила ими ребят. Затем пригласила подруг рассаживаться, словно была полноправной хозяйкой дома.

Девушки расселись, скрестив ноги, вокруг дымящегося плова. Не прошло и пяти минут, как блюдо опустело.

Убрали скатерть и посуду. Одна из девушек с улыбкой взяла большую бадью и поставила перед подругами.

- Теперь давайте пускать иголки.

Девушки взяли две иголки, обмотали их концы ватой.

- Чья будет эта иголка?

Тетя некоторое время смотрела на девушек и остановилась на шестнадцатилетней Фатиме.

- Пусть эта иголка будет ее, она старше всех вас. А парня загадайте сами.

Девушки пустили иголки в воду. Пакизе, ничего в этом не понимая, спросила:

- Одна из этих иголок - Фатима, а кто другая иголка?

- Об этом знает только сама Фатима. Кого она держит в сердце, тот и есть.

Иголки поплыли по воде. Дыхание девушек подгоняло их. Если иголки соединятся, то парень и девушка встретятся и поженятся.

Очередь дошла до Пакизе. Девушки подтолкнули ее в бок.

- Задумай, какой парень тебе нравится. Посмотрим, соединитесь вы или нет.

Пакизе покраснела и ничего не сказала.

В это время залаяли собаки. Во двор с шумом ворвались парни. Через минуту их топот послышался на крыше. Девушки с удивлением переглянулись, но тетя успокоила их:

- Не бойтесь, это парни ходят по дымоходам.

И действительно, не прошло и двух минут, как из дымохода опустилась цветастая, яркая, как петушиный хвост, сшитая из бухарского шелка сумка. Пакизе шепнула подругам:

- Вы не трогайте. Я придумала такое, что они век не забудут.

Сумка, покачиваясь, повисла. Пакизе подхватила ее и, разглядывая на свету, погладила.

- Какая красивая.

Другие девушки тоже подошли взглянуть. Тетя сказала Пакизе:

- Давай ее сюда, дадим им, что полагается.

- Нет, тетя, не вмешивайся.

Пакизе взяла из угла большой черный камень и положила его в одно отделение сумки, а в другое усадила кошку, мирно спавшую на тахте.

- Эй, вы, тяните! - крикула она парням па крыше.

Ребята потянули веревку, переговаривались.

- Слушай, какая тяжелая. Ашраф, тебе повезло. Чем-то вкусным набили твою сумку.

Когда Ашраф развязал свою сумку, оттуда, мяукая, выпрыгнула кошка.

Девушки покатились со смеху, попадали на тахту. Ребята с грохотом побежали с крыши. Пакизе скорее закрыла дверь на задвижку.

И правда в дверь застучали, начали колотить кулаками и даже ногами. Девушки испугались и дружно подперли дверь.

Один из парней громко крикнул:

- Давайте наши подарки!

- Все, что у нас было, мы отдали. Больше ничего нет.

- Тогда унесем девушку.

- У нас нет и девушки.

- А ты разве не девушка?

- Я? - залепетала Пакизе. - Я гостья.

- Гостья еще дороже.

- Хоть лопните, а дверь не открою.

- Тогда влезем через дымоход.

Пакизе испугалась:

- Тетя, не пускай.

Тетя вытерла слезившиеся от смеха глаза.

- Открой, пусть войдут, иначе они ведь все равно не отстанут.

Пакизе осторожно подняла задвижку и отступила назад. Дверь с грохотом распахнулась. Первым вошел Ашраф. Увидев прижавшуюся к стене Пакизе, схватил ее за руку.

- Ты положила кошку в мою сумку?

- Ну и что, если я?

- Тогда я тебя украду. Значит, ты - моя доля.

Пакизе дергалась, вырывая руку, но пальцы парня сжимали ее все крепче. Девушка, видя свою слабость и беспомощность, снизу вверх посмотрела в лицо парня. Их взгляды встретились. В груди у Пакизе что-то сладко заныло, и закружилась голова. Голос ее смягчился:

- Отпусти, мне больно.

- Проси прощенья.

- Не буду.

Тетя встала и, смеясь, подошла к ним:

- Не спорьте, дети. Садитесь лучше за стол. Видно, теща будет любить, если попали на такой жирный плов.

Ашраф отпустил руку девушки. Пакизе стала гладить больное место и, нахмурившись, тихо сказала:

- Чтобы тебе сгореть!

Парни с аппетитом набросились на плов, который принесла тетя Пакизе, а девушки сидели на тахте. Только Пакизе не садилась, стояла в стороне и обиженными глазами глядела на Ашрафа. Парни съели плов и встали.

- Тетя, теперь давай нам наши подарки.

Тетя насыпала им в сумки конфет в бумажных обертках.

Ашраф выходил последним. Выходя, он обернулся и еще раз посмотрел на Пакизе.

- Не обижайся, ты сама виновата.

- Глядите на него, он еще умеет заглаживать обиду. А ну-ка выходи! смеясь, прогнала его тетя.

Они ушли. Об этом случае девушки забыли, да, наверное, забыл и сам Ашраф. Но Пакизе не забыла. И потом, в другие годы, в праздник Новруз байрам все как будто происходило так же. Подслушивали у дверей, прыгали через костры, ели плов, дурачились и смеялись. Но той сладости от праздника Пакизе не ощущала. Все время вспоминала она, как Ашраф держал ее за руку, как ей было больно. Но вот странно: чем больше проходило времени, тем сильнее желала Пакизе, чтобы эта боль повторилась снова. Она жила теперь воспоминаниями о том прошлом случае и радужными мечтами о будущем. Тогда произошло еще такое событие.

Вдруг выпал обильный снег. Крыши землянок, дворы, тропинки - все оказалось под снегом. Если бы не свежие следы от землянки до землянки, которые протаптывали, частя к соседям занимать решето или соль, то непохоже было бы, что под этими снежными буграми живут люди.

Пакизе, увидев, что девушки пошли за водой, взяла медный кувшин и тоже пошла на Куру. Шли по щиколотки в снегу. От Куры поднимался белый густой пар. Около берегов в тихих протоках вода замерзла. Только на середине, на быстром течении по-прежнему рябила струя.

Деревья на другом берегу выглядели причудливо, напоминая большие грибы. В тумаие кричали гуси. Там, где не замерзла вода, плавали стайки уток. Невдалеке раздался выстрел, гулко отозвавшийся в тумаие, и вскоре мимо девушек промчались всадники.

Как раз в это время девушки спустились к реке. Дном кувшинов они разбили лед и стали набирать воду. Одна из девушек вдруг заговорила:

- Кто из вас видел Ашрафа?

- А что такое?

- Вчера он был у нас в гостях. Так возмужал. Стал настоящим мужчиной.

- Отрастил усы?

- Усов-то я не заметила.

У Пакизе после этого разговора перевернулась душа. Она старалась вообразить себе Ашрафа. Да, наверно, он повзрослел. Интересно, узнает ли он ее, если увидит? А если даже узнает, наверно, пройдет мимо. Пакизе вдруг почувствовала, что хочет его увидеть хоть издалека.

Девушки стали расходиться по домам. И Пакизе завернула в свой двор. Она поставила на веранду кувшин, обмела снег и, дуя на синие от холода пальцы, вошла в дом. Невестка перед окном перебирала рис. Во дворе рубили дрова. Пакизе не успела подойти к горящему очагу, как мать окликнула ее.

- Прибери в комнате. Сегодня к нам придет гость.

- Что за гость в такое время, мама?

- Все приглашают. Придет Ашраф.

- Ашраф?

Девушка не узнала своего голоса. Испуганно посмотрела она на мать, но, увидев, что та занята своим делом, успокоилась. Все закипело у нее в руках. Подмела комнату, вычистила ковры на стене, вытерла стекло фонаря, сменила занавески на окнах, вымыла посуду, вынесла во двор никелированный самовар и вычистила его снегом. Не оставила нигде ни пылинки, ни пятнышка. Выколотила на улице матрасики и подушки. Между делом не забыла, проходя мимо зеркала, посмотреть на себя и полюбоваться. Надела новое платье и опять стала крутиться по дому. Улучив время, поднялась на навес и посмотрела в сторону дома Джахандар-аги, но никого еще не было видно на тропинке. Люди показались на ней только ближе к полудню.

Они неторопливо шли к дому моллы Садыха. Пакизе, раздвинув оконные занавески, стала глазеть па них. Она видела, как они чистили на веранде ноги, как стряхивали с одежды снег. Шамхал был одет в черкеску. На ногах у него были сапоги. Ашраф был в пальто. У порога он снял калоши.

Пакиэе взяла чайник и вышла из комнаты. Подошла к кипящему самовару, заварила чай, поставила чайник на самовар и накрыла его полотенцем. Возвращаясь обратно, еще раз посмотрела на калоши: их блеск ей понравился. Она повернулась и посмотрела на следы во дворе. На снегу отпечатались от калош странные рубчатые узоры. Пакизе, словно за дровами, пошла по двору, а сама глядела на узорчатые следы от калош. Она дошла до самых ворот.

Между тем поспела еда. Пакизе взяла желтую афтафу12 и тазик, непочатое мыло, повесила на руку полотенце и вошла в комнату.

Молла Садых сидел, облокотившись о метакке, а гости, расположились, скрестив ноги. Пакизе поглядела на отца, который откашлявшись, сказал:

- Вымойте руки.

Пакизе подошла и стала каждому поливать на руки. Гости умылись. Ашраф вытер руки и, возвращая Пакизе полотенце, улыбнулся:

- Не будешь больше класть кошку в мою сумку?

Девушка покраснела и поспешно вышла. Еду подавала мать. Со стола убирала невестка. Подать чай поручили Пакизе. Когда она вошла с чаем на цветастом подносе, глаза ее ничего не видели. Да и ноги, ей казалось, сейчас заплетутся.

Кое-как раздала чай. Все смеялись чему-то. Молла Садых, держась за живот, лежал на матрасике, Шамхал вытирал глаза платком. Пакизе поняла, что Ашраф рассказал про тот праздник Новруз байрам и про кошку.

"Значит, и он не забыл ту ночь, - думала Пакизе. - Наверное. Я и сейчас ощущаю его пальцы на своей руке. Узнать бы, а он тоже чувствует мою руку?"

На тропинках и дорогах глаза Пакизе все время чего-то искали. Всюду она высматривала следы от калош. То ходила к реке, то бежала к соседкам, без конца крутилась возле ворот.

Ашраф пробыл в деревне десять дней и снова уехал в Гори. В день его отъезда Пакизе стояла на навесе, откуда ей все было видно.

Ашрафа проводили до берега. Здесь он попрощался с родными. На воду ощутили маленькую лодку и отъехали от берега. Пакизе поняла, что они ломают встречный лед. Наконец добрались до того берега. Сели на оседланных коней, ожидавших их, и исчезли в заснеженном лесу. Только после этого Пакизе спустилась с навеса.

Лодка вернулась обратно. Вернулись домой и люди, стоявшие на берегу. Пакизе быстро взяла на плечи кувшин и спустилась к реке. На земле еще лежал снег. Лед на реке во многих местах потрескался. Около тропинки на чистом снегу отпечатались следы от калош.

Пакизе с опаской оглянулась вокруг и, убедившись, что никто ее не видит, разыскала тоненькую веточку и воткнула ее в один след. Затем быстро наполнила кувшин водой и бегом вернулась в деревню.

С тех пор целую неделю Пакизе каждый день, а то и три раза на дню ходила к реке за водой. И каждый раз проверяла она, не исчезли ли следы ее Ашрафа. Два дня эти следы оставались нетронутыми и свежими. На третий день Пакизе увидела, что кто-то часть следов затоптал. Девушка огорчилась. Если бы было можно, она воздвигла бы вокруг этих следов ограду.

На другой день следов стало еще меньше. На шестой день их нельзя было различить. На седьмой день Пакизе встала рано утром, быстро оделась, взяла кувшин и пошла за водой. Не доходя до проруби, она встретила Салатын. Над обрывом Пакизе отстала и начала искать заветные следы.

- Чтоб у вас глаза повытекли!

- Что случилось? - спросила Салатын.

- Следы совсем затоптали.

- Какие следы?

- От калош.

- Каких еще калош?

- Ашрафа.

- Калош? Ашрафа?

Салатын удивилась, а Пякизе поняла, что выдала себя, свою сердечную тайну. Испуганно посмотрела она на Салатын. Вид подруги напугал ее еще больше. "Слушай, какое ты имеешь отношение к моему брату и почему ты подмечаешь его следы?" - словно хотела сказать она. Пакизе, чтобы выйти из неловкого положения, улыбнулась Салатын, все еще глядевшей на нее с удивлением.

- Мне очень нравятся следы от калош, - сказала Пакизе. - Такие красивые узоры, не то что от обыкновенных сапог.

Салатын промолчала. Девушки наполнили кувшины и молча пошли по домам.

6

Как бы ни зла была Зарнигяр-ханум на своего мужа, как бы ни презирала его за нанесенную ей обиду, забыть его она не могла. Каждый день плакала, уединившись где-нибудь в укромном уголке, ночами лежала горячая, без слез, но и без сна, думала о своей испорченной жизни и о его испорченной жизни. Она чувствовала, что и ему тяжко теперь жить на свете. Судьба повернулась к нему неудачами, горечью, теми же слезами, хотя он, быть может, и не плачет. Не тот человек Джахандар-ага. Однако и время его уходит и силы уходят, и ничто так не обессиливает человека, как горькое горе. Уход Шамхала, внезапная гибель сестры надломили и такой дуб, как Джахандар-ага.

Зарнигяр-ханум испытывала непреодолимое желание хоть издали поглядеть на мужа. Она и боялась своих чувств, затаившихся где-то очень глубоко в ней, и не могла с ними справиться. Иногда она, как наяву, слышала запах его одежды, его самого, слышала его голос, ночью вздрагивала от прикосновения рук, хотя некому было к ней прикоснуться. В такие минуты ей хотелось вскочить и бежать к себе домой. Ей неплохо было у сына, но тоска по мужу не давала покоя.

Когда приехал на каникулы Ашраф, и совсем все запуталось. Бедный мальчик разрывался между отцом и матерью. Зарнигяр понимала, что сын не должен из-за нее лишаться отца, и хотела тотчас же вернуться в свой прежний дом. Материнское чувство и здравый смысл брали верх над оскорбленными женскими чувствами.

"Хорошо, я ушла из дому, - рассуждала Зарнигяр-ханум - Но кому же от этого плохо? Может быть ей, новой жене? Может быть, ему? Но им еще лучше от этого: никто не путается под ногами и не болтается на глазах. Я столько труда положила, чтобы свить гнездо, а эта сучка пришла на все готовое. Господи! Жестоко ты отнесся ко мне. Нет, пожалуй, надо вернуться. Ведь муж не выгонял меня, я ушла сама. Вернусь и соберу вокруг себя всех своих детей. Но только вот как мне жить под одной крышей с этой бесстыдницей, как находиться в доме, зная, что за тонкой стеной они наслаждаются в объятиях друг друга?!"

Ашраф ни о чем не расспрашивал, но, как видно, понимал, что творится в сердце матери. И он тоже, как и Шамхал, был недоволен поступком отца. Только однажды, когда уже легли спать, в темноте он вдруг неожиданно спросил:

- Мама, отчего умерла тетя Шахнияр?

Мать вздрогнула и не нашлась что ответить. Перед ее глазами ожил тот страшный день. Она вспомнила, как Джахандар-ага прислал за ней человека и как доверил обмыть тело своей сестры. Зарнигяр-ханум увидела кровавую одежду, исцарапанное лицо бедняжки, а потом и рану от пули. Она сразу все поняла. Она поняла и то, что Джахандар-ага хочет оставить в тайне совершившееся и поэтому позвал свою старую жену, доверяя, как видно, только ей одной.

Зарнигяр-ханум сделала все, что нужно, завернула убитую в саван, и только после этого к ней допустили родственников. Грешно по обычаю открывать саван...

Но могла ли Зарнигяр-ханум теперь все это рассказать сыну?

- Она сама была виновата, сынок. Спуталась с мюридами, раскаивалась и покончила с собой.

- Отец безжалостнее, чем я думал.

- Нет, нет, сынок, он не виноват. Просто она поняла свою ошибку. Видно, удел ее такой.

Ашраф помолчал. Сомнений у него на душе не убавилось.

- А с Годжой вы помирились?

- Нет, что ты говоришь, сынок? Твой отец негодует на Шамхала. Разве он помирится?

- Если отец не помирится с Шамхалом, и я не ступлю ногой в его дом.

- Не говори так. Шамхал - одно дело, а ты - другое. Жалко отца, ведь он остался один.

- А все, что он с тобой сделал?

- От судьбы не уйдешь, сынок. Видимо, такова воля аллаха.

Мать вздохнула. Ашраф не мог понять, говорит ли она так от беспомощности, от безнадежности или от желания все простить. Ашраф сравнил мать с отцом, и мать возвысилась своей стойкостью.

- Когда человек собьется с пути, чем ему поможет аллах?

- Не говори так, сынок, все в руках божьих. Да и не думай ты много об этих вещах. Джахандар-ага твой отец, и ты его одного не оставляй. Вот что тебе надо помнить.

- Мне вернуться к нему?

- Вернись, сынок. Я скажу и Салатын, чтобы она тоже вернулась.

- Нет, не могу.

- Если ослушаешься меня, я на тебя и смотреть не захочу.

Ашраф молчал. Зарнигяр-ханум погладила кудрявую голову сына.

...Порывистый ветер мешал идти. Крупные капли дождя дробились на ветру и превращались в мелкую водяную пыль. Травы набрякли и отяжелели. На цветах держались светлые шарики воды. Желтоватая земля тропинок размокла и осклизла.

Ашраф с непокрытой головой шел, не разбирая дороги. Да он и не знал, куда и зачем идет. На его волосах, как и на траве и на цветах, тоже светились капли дождя. Тропинка спускалась к берегу, но Ашраф поднялся на бугор против отчего дома. Ему был виден отсюда и заезжий дом - "Заеж" - по другую сторону деревни на высоком холме. Куда-то подевался Ахмед. Ашраф и вообще-то надеялся повидать его сразу же по приезде, а теперь со своими мрачными думами, со своей домашней неурядицей он испытывал в таком человеке, как Ахмед, большую нужду. Только с ним и можно было поделиться из всей деревни.

Сердце сердцу весть подает. Ашраф все еще думал об Ахмеде, как вдруг со стороны Куры послышался конский топот и на дороге показался всадник. Это и был Ахмед. Он бросил поводья, соскочил с лошади, и друзья обнялись. Ахмед отступил на шаг и оценивающе поглядел на Ашрафа.

- А ты, слава богу, совсем мужчина. Чужая сторона тебе на пользу.

- И вы изменились, Ахмед.

- Я старею, а ты возмужал. Когда ты приехал?

- Да уж неделю назад. Я два раза заходил в заезжий дом. Вас там не было.

- Как раз эту неделю я был в городе. Оттуда и еду.

- Хорошо ли съездили? К добру?

- К добру, Ашраф. Получил разрешение.

- На что?

- Открыть школу.

- Здесь? Настоящую школу?

- Настоящую. Знаешь, Ашраф, ведь твой учитель приезжал к нам в деревню. Ничего он тебе об этом не говорил?

- Говорил, обо всем говорил.

- По-моему, Алексей Осипович - человек верный своему слову, продолжал Ахмед. - Он ехал в Тифлис и остановился у нас в заезжем доме. То, что я делаю, ему очень понравилось. Перед отъездом он дал мне слово, что в Тифлисе зайдет к инспектору и поможет открыть школу в Гейтепе. И вот меня вызвали и сказали, что разрешают. Отныне мы будем учить детей не втихомолку, а открыто. Когда ты кончишь семинарию и вернешься, я уже все налажу. У нас будет хорошая школа. Надо посреди села построить хорошее здание. Новый учитель не должен учить детей в старом здании. Ну как, согласен?

- Я не могу учительствовать, когда вы здесь.

- Ты будешь настоящим учителем. А я кто такой? Я почтальон. Ну ладно, когда поедешь на эйлаг?

- Наши уезжают на днях, но я не поеду.

- Как так?

- Останусь помогать вам.

- Зачем, Ашраф? И чем ты будешь мне помогать?

- Алексей Осипович мне поручил подготовить Османа, Селима и Гасана. И чтобы я их привез в семинарию. Я обещал ему.

- Это очень хорошо. Но все же ты поезжай на эйлаг.

- Ахмед-леле13...

- Ты слушай меня. Ребят я и сам подготовлю. А ты мне поможешь в другом.

- В чем же?

- В строительстве школы. Если твой отец не поможет нам, то ничего и не выйдет.

Ахмед понимал, конечно, что юноша обижен на отца и не может, как прежде, повлиять на него.

- Хорошо, пока голову не ломай. Потом встретимся и поговорим. Будь здоров.

- Нет, нет, пойдем к нам.

- В другой раз. Сейчас я тороплюсь. Надо написать несколько писем.

Ахмед вскочил на коня и поскакал в сторону заезжего дома. Ашраф проводил его глазами и тоже пошел домой.

Джахандар-ага сидел на веранде. Опираясь на перила, он наблюдал за батраками, которые возились во дворе по хозяйству: чинили арбу, мазали колеса, а один чистил длинные ровные прутья, нарезанные в лесу. Джахандар-ага собирался через два дня перекочевать в горы, но поведение Ашрафа беспокоило его и нарушало все планы. Неизвестно, с кем хочет остаться сын, но, что бы он ни хотел, здесь его оставлять нельзя. Неспроста прострелили кувшин дочери, неспроста подожгли сено. Полбеды, если все это один Аллахяр. А что, если кто-то в деревне помогает ему? Не Черкез ли? После драки с Шамхалом этот парень может пойти на все. Нельзя ли убрать его? Выйти ему однажды навстречу и сбросить в Куру. Или же ночью завалить дверь землянки черной колючкой и поджечь. Это не трудно. Но что скажет на это народ? Подобает ли такой поступок Джахандар-аге? Разве не презирали бы его люди за то, что так опустился и враждует с молокососом и бедняком? Нет, это дело не мужское. "Кроме того, наш Шамхал... Ведь мы теперь с Черкезом родня".

Джахандар-ага увидел сына, идущего по тропинке. Издалека он залюбовался его ростом, его степенной и сдержанной походкой. Уже неделя, как приехал Ашраф, а отец не мог наглядеться на него, не успел еще расспросить, как мальчику живется в чужом краю. Ашраф ничего не успел еще рассказать.

Ашраф очистил лопаточкой грязь, налипшую па сапоги и поднялся по лестнице на веранду, поздоровался с отцом, сел в стороне, прислонившись к столбу. Джахандар-ага не сдвинулся с места. Он глядел вдоль Куры, туда, где толпились облака и светлело небо, сливаясь с лесом.

Служанка налила из самовара чаю, поставила стакан на перила и, прикрыв платком рот до носа, посмотрела на Ашрафа, как бы спрашивая, хочет ли чаю и он. Ашраф покачал головой. Джахандар-ага рывком взял стакан и двумя глотками осушил его. Положил на блюдце, отодвинул от себя. Хотя он и чувствовал за спиной присутствие сына, он не повернулся и не взглянул на него. Достал серебряную табакерку, по обыкновению свернул себе сигарету, вдел ее в мундштук, прикурил и затянулся. Белый дым заструился вверх и, поднимаясь, слоисто и зыбко заколебался над головой. Джахандар-ага хотел поговорить с сыном, но не знал, как и с чего начать. Его мысли были такими же зыбкими и колеблющимися, как струящийся папиросный дым. Умеющий со всеми разговаривать откровенно и мужественно, Джэхандар-ага терялся теперь перед мальчишкой. Вопреки "го ожиданиям, Ашраф ни о чем не спрашивал. Три дня пробыл у матери и спокойно вернулся домой. Он вел себя так, что нельзя было понять его мыслей. Как раз это и тревожило Джахандар-агу. Наконец он не вытерпел гнетущего молчания. Не поворачиваясь, тихо и твердо спросил:

- Куда ты ходил в такой дождь?

- На кладбище.

Под Джахандар-агой скрипнул стул. Как бы боясь упасть, он облокотился о перила, подпирая лицо двумя кулаками. Дым от сигаретки, которую он держал в левом кулаке, обволок папаху и запутался в ее кудряшках. Постепенно горящая сигаретка превращалась в пепел, огонь дошел до самого мундштука, но Джахандар-ага не обращал на это внимания. Не замечал он и пепла, осыпающегося на плечо. Ашраф же, увидевший этот пепел, заметил вдруг, что на висках отца появилось много седых волос. В прошлые каникулы их еще не было.

- У тебя мундштук горит.

- Что?.. А...

Ашраф заметил, что, когда отец расстегивал и застегивал карман, чтобы убрать мундштук, пальцы его дрожали.

Наконец он повернулся и взглянул на сына. Под щетинистыми бровями, в залитых кровью глазах отца Ашраф кроме свирепости заметил еще что-то слабое, жалкое, почти мольбу. Впрочем, он быстро отвел взгляд от Ашрафа и взял себя в руки.

- Пошли посмотрим, как готовят арбы.

Ашраф спустился вслед за отцом во двор.

Арбы стояли в ряд под навесом. Таптыг поглядывал за плотниками, остругивающими доски. Стучали топоры, шуршали рубанки, звенело железо.

Джахандар-ага подошел к ним, ногой стукнул по железному обручу, проверяя, прочно ли сидит.

- Много ли колес со слабыми обручами?

- Есть, хозяин.

- Еще раз все проверь. Завтра утром запряги арбу и все негодные колеса отвези в кузницу. Пусть сделают нам еще два новых колеса.

- Будет сделано, хозяин. Сейчас у нас готовы уже четыре арбы. - Таптыг хотел отойти, но Джахандар-ага остановил слугу.

- Над этой новой арбой натяните хороший полог. Подберите пару крепких буйволов и завтра утром отошлите ей.

Таптыг понял, что речь идет о Зарпигяр-ханум.

- А если она не возьмет, хозяин?...

Джахандар-ага резко обернулся и так посмотрел на слугу, что тот не рад был своим словам. Хозяин тихими шагами пошел к соломинку. Проходя мимо, как бы ненароком спросил у сына:

- Ну и что ты решил?

- О чем?

- В горы с кем поедешь, со мной или с матерью?

- Ни с кем.

- Как так?

- У меня есть дела.

Джахандар-ага исподлобья посмотрел на сына. Хотя ему и понравился такой независимый твердый ответ, но он чуть не покатился со смеху. Ему показалось забавным, что у этого желторотого мальчишки могут быть какие-то свои дела. Шутя он спросил:

- Будешь караулить землянки? Или сторожить огороды?

- Дело найдется.

Джахандар-ага помрачнел. Сын не хочет разговаривать по-хорошему. Видимо, все эти события подействовали на него. Да и мать, конечно, добавила. Джахандар-ага почувствовал, что жилы у него на лбу вздуваются, а руки дрожат. Еще немного, и он поколотит и этого зазнайку.

Между тем они поднялись на соломник. Джахандар-ага сел, свесив ноги. Сел с ним рядом и Ашраф. Джахандар-ага как можно спокойнее спросил:

- Нельзя ли все же узнать, что ты называешь делом, из-за которого остаешься в деревне?

- Почему нельзя? Мы займемся школой, и ты должен нам помочь.

- Кому это вам?

- Мне и Ахмеду. И всем, кто хочет учиться.

- Чем помочь, дитя мое?

Ашраф заметил, что голос отца смягчился и в нем появились нотки участия.

- Знаешь, отец, есть указ царя. Во многих деревнях откроют школы, и крестьянские дети будут учиться. Надо, чтобы и в нашей деревне открылась школа.

- Пусть открывают, разве я что говорю?

- Во многих деревнях строят новые школы. А мы как же?

Джахандар-ага словно не слышал слов сына, смотрел в сторону Куры и дальше нее, на луг, раскинувшийся по этому берегу. Ашраф знал, что этот луг принадлежит им. И на том берегу у них есть угодья. А за деревней раскинулись, уходя вдаль, их пастбища и пашни. За день невозможно объехать земли, принадлежащие Джахандар-аге. Ашраф посмотрел на тучное стадо, пасшееся на лугу, и вспомнил Старика Годжу. Неожиданно он спросил:

- Есть ли в нашей деревне человек богаче тебя?

Брови Джахандар-аги поднялись вверх.

- Ты что хочешь сказать?

- Сколько у нас земли?

- Говори яснее, что тебе надо.

- Есть ли в нашей деревне люди, которые совсем не имеют земли?

- Я сказал - говори, что тебе надо?

- Нельзя ли из нашей земли немного выделить беднякам?

- Ну и кого ты имеешь в виду?

- Да взять хотя бы дядю Годжу.

На толстых губах Джахандар-аги появилась улыбка. Ашраф заметил в глазах отца гнев, просверкнувший и погасший, как молния.

- Кто научил тебя этому, дитя мое? Или твой брат за мой счет хочет обогатить своего тестя-голодранца?

Голос его захрипел, щеки задрожали, глаза налились кровью.

- Больше чтоб я не слышал от тебя ничего подобного. Хватит и того, что вы породнили меня с собачьей породой.

Джахандар-ага встал и спустился с крыши соломника. "Видимо, у мальчика в голове не все в порядке, - подумал он. - Как это так, раздать беднякам землю, построить школу? Для чего все это мне нужно?

- Я о тебе думал лучше, отец...

Джахандар-ага повернулся. Лицо его посерело, брови загородили глаза.

- Иди и готовься. Как только перестанет дождь, отправимся на эйлаг.

- Я не поеду!...

- Делай, что тебе говорят!

7

Годже не сиделось дома. Сначала он хотел было набросить на тахту палас и немного полежать, но и лежать расхотелось. Своя землянка показалась ему сегодня особенно сырой и темной. Ему стало зябко среди этих стен, не согреваемых ничьим человеческим дыханием, кроме него, одинокого старика. После смерти жены эта землянка казалась ему такой же мрачной и пустой, как сейчас. Но вскоре подросла дочка, осветила и обогрела ее. Ласковая Гюльасер, да и Черкез тоже скрашивали одиночество старика. А теперь, когда Гюльасер ушла... Раньше она встречала его на пороге, кормила чем-нибудь вкусным. Старик забывал свою усталость и чувствовал, что у него есть дом.

Годжа вышел на улицу и сел на камень. С грустью глядел он на все вокруг. Двор зарос травой. Тропинка к берегу реки тоже заросла, и теперь ее было едва видно. Муравьи, словно давно поняв, что никто по этой тропинке не ходит, проложили здесь свои пути-дороги и теперь бойко тащили в свое гнездо всякую всячину. От тишины звон в ушах. Легкие пушинки одуванчиков парят в воздухе. Да и во всей деревне тишина, будто деревня вымерла.

Тоска совсем обуяла старого лодочника. Он встал, бесцельно походил по двору, постоял под сакызом - единственным деревом на всей своей жалкой усадьбе, нашел глазами тропинку, по которой совсем еще недавно Гюльасер бегала за водой, и тихо, сам не зная зачем, побрел по ней. Все мысли его были о дочери. Ведь, может быть, дожди еще не смыли ее следов на тропе, которые она оставила, когда ходила за водой последний раз.

Годжа вдруг понял, что он сам виноват, что так давно не видел ее. Ни разу не сходил к ней, не узнал, как она живет. Если бы он открыл дверь, разве Щамхал прогнал бы его от порога? "Черкез тоже виноват, затеял зачем-то драку. Было бы все мирно, и я был бы с ними. А теперь как перешагнуть порог Шамхала? Собственный сын этого никогда не простит. Вот если бы встретить Гюльасер случайно, на берегу реки. Тогда и Черкез не обидится. Скажу ему, что шел с рыбалки и случайно увидел. Разве он не поверит этому? А время есть. Время даже некуда девать. Можно целый день ходит по берегу и гулять. Когда-нибудь она придет за водой. Или, может быть, ее, бедняжку, не выпускают из дома? А может, она больна или что-нибудь с ней случилось?"

С этими невеселыми думами Годжа незаметно дошел до берега. Очнулся он от веселого смеха, от озорного хохота, от задорных девичьих голосов. Впрочем, тут были не только одни девушки, но и молодые замужние женщины. Иные набирали воду, иные уже набрали полные кувшины, но не торопились уходить домой. Только здесь на берегу, вырвавшись из домашней неволи, могли они подурачиться, посмеяться, вспомнить молодость. Женщины не отставали от девушек, брызгались, щипались, догоняли Друг дружку.

Годжа остановился под обрывом, и морщины его разгладились. Гомон и шутки женщин развеяли мрачные мысли старика. В другое время он сам пошутил бы с ними, рассмешил бы их еще больше, но теперь он только стоял и смотрел.

Одна из женщин, увидев постороннюю тень на воде, что-то крикнула своим подругам, и все кувшины быстро и деловито погрузились в воду, все женщины прикрыли платками только что смеявшиеся рты. Над берегом установилась тишина, только вода Куры шумела, несясь по своему вечному, нескончаемому пути.

Старику опять стало тоскливо и одиноко. Но он не ушел с берега, незачем было уходить, да и не успел он разглядеть всех женщин как следует. Вдруг и Гюльасер среди них? Тогда, может быть, хватило бы у Годжи храбрости подойти поближе, расспросить, как она живет. С тех пор, как похитили Гюльасер, отец не видел ее.

Женщины, наполнив кувшины, стали журавлиной цепочкой подниматься на бугор. Глаза старика забегали по их лицам, но, как на грех, в эту минуту затуманило глаза набежавшей стариковской слезой, и все расплылось, как в тумане.

Нет, не было среди них Гюльасер. Догнать хоть одну из них, расспросить о дочери. Наверно, видели ее, разговаривали, знают. Но мужское, пусть хоть и стариковское, достоинство н, о позволяло этого сделать. В это время Год-же показалось, что кто-то стоит сзади него. Он обернулся и увидел Салатын с кувшином на плече, отставшую от своих подруг. Глаза ее улыбались, и было видно, что она хочет подойти к старику, сказать ему что-нибудь доброе, утешить его. Как видно, она сознает, что брат обошелся слишком круто. Уж она-то знает, как живет Гюльасер. Некоторое время они молчали, и Салатын то краснела, то бледнела. Наконец она первая нарушила неловкое молчание.

- Как живете, дядя Годжа?

Он поднял на нее слезящиеся в морщинах глаза.

- Ты говори, дочка, что у вас хорошего?

- Все здоровы.

- Слава богу...

- Ты о ней не думай, дядя Годжа, ей хорошо.

Старик виновато, как ребенок, улыбнулся.

- Невозможно, дочка, трудно не думать.

Печальный вид старика расстроил Салатын. Она отстала от подруг только затем, чтобы сказать что-нибудь отцу Гюльасер, и теперь не могла найти слов, чтобы утешить его. И пора уже было идти: подруга ждали ее на бугре, не снимая с плеч тяжелых кувшинов,

- Может, что передать, дядя Годжа?

- Я хочу ее видеть.

- Да разве это возможно?

- А почему? Это от тебя зависит. Если захочешь, сделаешь.

- От меня?

Старик кивнул головой. Салатын, вглядевшись в его глаза, все в тоненьких красных прожилках, поняла, что от нее зависит не только эта встреча, но и то, сможет ли удержаться на ногах этот тоскующий по своей дочке горемычный старик. Девушка оказалась между двух огней. Шамхал мрачен. Если она без разрешения брата выведет невестку из дома, разве он не схватит ее за косы и не проволочет по деревне? И не изобьет Гюльасер прутьями? Но ни в чем не виноват и этот бедный старик. Что же ей делать? Молчание Салатын показалось старику длинным, как год. Ему стало душно, он хотел что-то сказать, но не смог. Сделав несколько шагов, Салатын обернулась.

- Дядя Годжа...

- Что, дочка?

- Никуда не уходи отсюда.

- Что мне здесь делать?

- Жди нас. Я ее приведу.

Салатын догнала женщин, которые ее ждали.

Годжа, вздохнув с облегчением, спустился к реке. Он сел в тени обрыва, снял папаху и положил ее на колени. Зачерпнул двумя руками воду и плеснул себе на лицо. Провел мокрой рукой по бритой голове. После этого почувствовал некоторое облегчение и, словно забыв обо всем на свете, стал глядеть на морщинистую зыбь реки. Поодаль, на маленьком островке, расцвела акация. От ветерка шелестели кусты, аромат цветов долетал до берега.

Старик забыл, зачем он стоит на берегу и кого дожидается. Он жадно глядел на воду, бурлящую перед ним, на летящих птиц, на лес, одетый в зеленый наряд. Он так залюбовался прекрасной землей, что не заметил, когда подошла его дочь. Как только запыхавшаяся Салатын сказала Гюльасер, что отец ждет, та сразу же побежала к реке, спотыкаясь на ухабах. Увидев отца на берегу, застыла на месте. Хотела шагнуть, но не смогла. Потом бросила в воду камешек. От всплеска воды старик вздрогнул и оглянулся. То, что он увидел, показалось ему видением, которое может исчезнуть, если пошевелиться или сделать шаг к нему навстречу. Где-нибудь в другом месте, в толпе, старик Годжа, может быть, и не узнал бы свою дочь. Да и трудно было поверить, что эта молодая, цветущая, нарядно одетая женщина и есть его Гюльасер. Она была худенькой, смуглой девчонкой с исцарапанными ногами и губами, потрескавшимися от солнца. Всегда босая, в стареньком платьишке, с непокрытой головой жила Гюльасер в родной убогой землянке.

Теперь перед Годжой стояла округлившаяся, белоликая красавица с браслетами на руках, подпоясанная серебряным поясом, в белой атласной кофте, облегающей грудь. Длинное с оборками шелковое платье чуть-чуть только не закрывает туфель, с головы на плечи спускается черный с голубой каймой келагай, золотые сережки подрагивают в ушах, темные гладкие волосы разделены пробором. Старик опешил. Как ни старался он, не мог увидеть в этой прекрасной и важной женщине свою стрекозу, свою замухрышку Гюльасер. Как это могло получиться, что за несколько месяцев его девчонка так раздобрела и похорошела. Гюльасер не выдержала наконец, что отец стоит рядом, словно чужой человек и боится пошевелиться, и бросилась к нему, раскрыв объятья. Она обняла его за шею, стала целовать морщинистое, солоноватое лицо.

- Папа, милый, как хорошо, что ты меня вспомнил!

Голос у Гюльасер не изменился, и дыхание ее все такое же родное, посапывающее. Старика словно разбудили, он узнал свою Гюльасер. Исчезли все ее наряды и украшения, исчезла ее отчужденность, осталась шаловливая по-прежнему девчонка, любящая и ласкающая своего отца.

Они отошли в сторону и сели на камень в тени обрыва. Хотя и много накопилось у них всего на душе и это накопившееся сквозило в их взглядах, но они молчали. Годжа безотрывно глядел на дочку и понимал, что никогда уж не будет у него худенькой, загорелой, исцарапанной, ласковой Гюльасер. Никогда эта женщина, сидящая перед ним, не будет бегать босой, собирать съедобные травы, подметать землянку отца. Никогда не вернется она в отцовский дом. Только сейчас Годжа осознал, что дочь потеряна навсегда, безвозвратно, но вот что странно: как будто он не знал, огорчаться или радоваться.

Гюльасер сделалось неловко под печальным взглядом отца. Она поправила келагай на голове, еще больше спрятала ноги под длинное платье.

- Почему ты так смотришь на меня?

- Сам не знаю. Надо бы сказать тебе что-нибудь, а слов не нахожу.

Гюльасер тоже оглядела отца. Спина его сгорбилась за эти месяцы, борода стала совсем белой, а лицо увяло. Глаза совсем выцвели и стали водянистыми. Одежда превратилась в лохмотья. Воротник нижней рубашки почернел, словно бы истлел. Пуговицы болтались, едва держась. По всему видно: с тех пор как она ушла из дому, никто не стирал одежду отца, никто не смотрел за ним. Невольно перевела она взгляд на свои шелковые и атласные одежды, и сердце ее болезненно сжалось. И надо же было ей так разодеться, идя сюда. Могла бы набросить на себя что-нибудь поскромнее. Хотелось обрадовать отца, показать, что она не бедствует, живет хорошо. Но плохо не это, а то, что с тех пор ни разу не вспомнила об отце. Давно надо было бы взять кое-что из Шамхаловых вещей и отнести старику. Шамхал не рассердился бы за это, да и отец, наверное, взял бы вещи зятя. Что ни говори, а родня. Давно пора им помириться и жить по-человечески, дружно, ходить в гости. Что толку в этой вражде? Но и сама виновата. Могла бы давно уж уговорить Шамхала. При хороших отношениях и все остальное хорошо. "Я бы ходила домой, помогала бы старику, и он не страдал бы так, как сейчас".

Гюльасер достала из кофты иголку с ниткой.

- Дай я пришью, папа!

- Что, дочка?

- Пуговицы к рубашке.

Годжа перевел взгляд с дочери на свою грязную с торчащими пуговицами рубашку и покраснел. Ему стало стыдно, что он так огорчил свою дочь. Впервые в жизни предстал перед ней бедным, в лохмотьях и унизил свое человеческое, отцовское достоинство. Он начал неловко прикрывать рукой рваные места на рубашке.

- Не надо, дочка, не стоит. Чего там шить-то рванину...

- Да ты разденься, я хоть пуговицы пришью.

- Не надо, оставь.

- Ну ладно, не раздевайся, если не хочешь, я и на тебе пришью.

Пальцы Гюльасер расстегнули ему пуговицы. Оба они стали чувствовать себя свободнее. Гюльасер, как бывало, стала шутить, чтобы развеселить помрачневшего отца:

- Возьми в зубы прутик, папа, а то оклевещут тебя.

Он улыбнулся:

- Прошло то время, когда меня могли оклеветать. Теперь ничего не будет.

Гюльасер укрепила пуговицы и, склонив голову, зубами оторвала нитку.

- Кто вам стирает?

- Сами кое-как прополаскиваем.

- И Черкез тоже?

В ответ на удивление дочери старику захотелось подразнить ее, как бывало раньше:

- Ты что думаешь, твой брат Черкез не может сам стирать белье, как я?

- Я не то хотела сказать...

Гюльасер нахмурилась. Молчал и старик.

- А как он, Черкез?..

- Ничего, неплохо. Но он зол на тебя, дочка.

- В чем же я виновата?

- Так-то так, но ты нас оставила сиротами.

Гюльасер сперва хотела сказать: "На пять дней раньше, на пять дней позже, все равно я должна была уйти". Но раздумала и сменила разговор:

- Что ты думаешь, папа, о Черкезе? Не хочешь его женить?

- С ним об этом и говорить трудно, дитя мое. Не знаю, что делать.

Как бы ни была им приятна эта беседа, но Салатын, как условились, увидев, что идут люди к реке, бросила в воду камень. Гюльасер поняла этот знак и, обняв отца за шею, быстро поцеловала его.