Буйная Кура

В дверь осторожно постучали. Ольга Константиновна, отложив вышивание, неслышными шагами пошла к двери. В передней стоял Алексей Осипович. Легким кивком она пригласила гостя в комнату.

- Пожалуйста, Алексей Осипович, милости просим.

Гость поцеловал руку хозяйке и прошел в комнату.

- Митя, посмотри, кто пришел!

Семенов обернулся и расцвел в улыбке, раскрыл свои широкие объятия:

- Добро, добро пожаловать. Рад вас видеть.

Они пошли к письменному столу. Дмитрий Дмитриевич сел на свое место, гостю предложил располагаться в удобном кожаном кресле. Хозяин придвинул поближе канделябр, зажег сразу шесть свечей и только тогда обратился к другу:

- Ну рассказывайте, что нового? Как путешествовали?

Алексей Осипович хотел ответить, но тут открылась дверь из смежной комнаты, и вошла маленькая Лида. Она подбежала к гостю:

- Здлавствуйте.

Алексей Осипович полушутиво вскочил с места и даже прищелкнул каблуками:

- Здравствуйте, Лидия Дмитриевна, как поживаете?

- Благодалствуйте, холосо.

Алексей Осипович наклонился и поцеловал маленькую нежную ручку девочки.

- Плиехали мне сказку лассказывать?

- Если хотите, и расскажу.

- Ласскажите, только новую.

- Расскажу совершенно новую сказку.

- Только не о длаконе, я его боюсь.

- Не бойся. - Алексей Осипович сел перед девочкой, погладил ей головку. - Не бойся, я расскажу о добром волшебнике. Я тебе много новых сказок расскажу.

Семенов замечал, что каждый раз, когда его друг играет с Лидой, глаза его увлажнялись. Он понимал, что его друг тоскует по своим детям. Сколько раз он говорил, как хочет иметь своих детей. Ольга Константиновна знала, что Алексей Осипович пришел по делу, подошла к Лиде:

- Дочка, уже поздно. Идем спать. В другой раз послушаешь сказку.

Лида нахмурилась и заупрямилась:

- Спать не хочу.

- А маму надо слушать. Иди спать. В другой раз я приду и расскажу тебе сказку.

- Не обманываете?

- Разве я тебя обманывал когда-нибудь?

- Холосо, буду ждать.

В дверях она повернулась и помахала ручкой:

- Спокойной ночи.

- Итак, расскажите, где же вы побывали?

- О! От Дербента до Еревана.

- Брат, да ты объехал весь Кавказ!

- Да, Дмитрий Дмитриевич. Три с половиной тысячи верст.

- И большую часть пешком?

- Приходилось. Но главным образом седло и фургон. Положение печальное. В большинстве уездов школ нет. А если они и открыты, то нет учащихся. Представьте себе, в Ереванской губернии проживает сто семьдесят тысяч мусульман, но ни один из них не захотел поехать учиться в семинарии.

- А как Бакинская губерния?

- Один юноша дал согласие, да и того не пустил отец. Не лучше и в Шемахе. Со мной ездил туда крупный чиновник из губернии. Но люди как только увидели его, так отказались посылать своих детей. Почему-то мусульмане не верят нам. Особенно когда видят приставов, начальников, генералов.

- Они не виноваты, Алексей Осипович. Ведь когда приставы приезжают в деревню? Когда что-нибудь случилось, когда надо кого-нибудь арестовать, а то и сослать в Сибирь.

- Большинство мусульманского духовенства настроено против школ.

- А официальные власти на местах не помогали вам? Наместник Кавказа дал им указания.

- Генерал Рославлев, узнав, что я хочу ехать в Нахичевань, поручил своему чиновнику лично сопровождать меня и представить генералу Кеблахану. Кеблахан очень влиятельный человек. Он помог мне. Надо пользоваться услугами тех людей, которые влиятельны среди местного населения.

- Ну и каков результат?

Всего набрал тридцать учеников. Из Нахичевани приедут трое ребят. В Шушинской русско-татарской школе учится восемьдесят человек. Тринадцать из них написали заявления в нашу семинарию. Двое приедут из Шеку, пятеро из Гянджи, из Дербента трое ребят. Должны приехать из Казаха четыре или пять человек. Посмотрим, сдержат ли свое слово.

- Стало быть, если все эти ребята приедут, мы сможем при мусульманском отделении семинарии открыть подготовительные курсы. Это очень хорошо, Алексей Осипович. А затем они перейдут в семинарию. Я просматривал проект программы, составленной вами. Хорошо и толково. Мы утвердили его на педагогическом совете. Но меня интересует другое.

- Что именно, Дмитрий Дмитриевич?

- Учебники. Для начального образования учебник очень важен. Вы это знаете не хуже меня. Но ведь у мусульман на родном языке, вы правы, учебников нет.

- Нет у них учебников. Они зубрят только Коран. Изучают еще дидактические "Гюлюстан" Саади. И это все.

Алексей Осипович хотел встать, но Дмитрий Дмитриевич нажал рукой ему на плечо.

- Вот об этом надо подумать.

- Дмитрий Дмитриевич, - сказал тихо Алексей Осипович, - прошу прощения за смелость, но я составил один небольшой учебник. Не решаюсь отдать на обсуждение. Знаете, это первый мой опыт. Боюсь осрамиться.

- Ну, на вас не похоже. Где же книга? Покажите ее скорее.

Алексей Осипович колебался. Но потом он достал из папки рукопись. Дмитрий Дмитриевич надел очки и тотчас стал перелистывать исписанные листки.

- "Язык родины". Очень хорошее название. Так, так... Вы дальновиднее меня, экс-почтальон. Позвольте узнать, почему до сих пор не представили эту книгу на обсуждение?

- Думал поработать еще.

- Нет, ждать нельзя. Мы завтра обсудим ее на педагогическом совете. А вы не поспите несколько ночей и, что надо, поправьте. Сейчас большая нужда в этой книге. Мы даже постараемся опубликовать ее, чтобы ею пользовались и другие учебные заведения. Знаете ли вы, какое большое дело делаете? Похвально, весьма похвально. Будущие поколения не забудут вас.

Алексей Осипович покраснел и опустил голову. Дмитрий Дмитриевич несколько раз задумчиво прошелся по комнате и, остановившись у окна, открытого на сверкающие звезды, вздохнул полной грудью.

- Господин экс-почтальон, идите сюда, посмотрите на небо. Видите звезды, светящие в темноте? Обратите внимание, как мерцают. Словно ночь хочет набросить на землю черное покрывало, а свет прокалывает его и доходит до нас. Я каждый вечер, глядя на светящиеся в лачугах коптилки, думаю о нашем труде. Мы несем свет в царство тьмы. Не так ли? Почему вы молчите? Или не согласны со мной?

С улицы раздался звонок.

Дмитрий Дмитриевич замолчал и посмотрел на дверь

В ожидании позднего гостя. Вошел рослый, осанистый полицейский. Мгновение он кого-то искал глазами и, как только увидел Дмитрия Дмитриевича, отдал честь, отрапортовал:

- Господин директор. Секретное письмо. Велено вручить лично вам.

Он достал из-за пазухи конверт с сургучной печатью и протянул стоявшему у окна Дмитрию Дмитриевичу.

- Пожалуйте расписку, господин директор, неприятная формальность.

Семенов нервным движением взял у него письмо и, подойдя к столу, начеркал на бумаге несколько слов. Полицейский отдал честь, повернулся и пошел к выходу.

Семенов сел в кресло, придвинул к себе подсвечник. Посмотрел на конверт, по обыкновению держа его на свету. Затем достал из ящика стола разрезальный нож и привычным движением вскрыл конверт. Пробежал его глазами, отложил в сторону и стал постукивать пальцами по столу. Стенные часы пробили одиннадцать. Алексей Осипович собрался уходить: заметил, что настроение директора изменилось.

- Ну-с, почему не поинтересуетесь, что за письмо?

- Секретно же.

- От вас я ничего не скрываю. Прочтите.

Алексей Осипович взял письмо и спокойно стал читать.

"ПОПЕЧИТЕЛЮ КАВКАЗСКОГО УЧЕБНОГО ОКРУГА.

1 марта 1883 года

№40

г. Тифлис

Конфиденциально.

Милостивый государь Дмитрий Дмитриевич

Вашему Превосходительству известно, что на допущение г. Кипиани к преподаванию грузинского языка воспитанникам вверенной Вам семинарии дано исправлявшим должность наместника Кавказского разрешение с тем, чтобы Вы имели за Капиани особый надзор, под личною Вашей ответственностью. Между тем одним из официальных лиц гор. Тифлиса мне сообщено как о не сомнительном факте, что Кипиани собирает у себя разных лиц и читает с ними разные издания, направленные во вред правительственной власти.

Уведомляя о сем Ваше Превосходительство, покорнейше прошу доставить мне совершенно конфиденциально сведение о наблюдениях Ваших над образом мыслей и действий г. Кипиани.

Примите уверение в истинном почтении и преданности".

Алексей Осипович прочитал письмо и разглядывал теперь гербовую печать и подпись кавказского попечителя просвещения.

Семенов, заложив руки за спину, стоял перед окном.

- Ну и что вы об этом думаете?

- Кипиани прекрасный учитель и хороший, по-моему, человек.

- Так и написать?

- Я так бы и написал.

Дмитрий Дмитриевич быстро повернулся к нему.

- А кто доносчик?

Алексей Осипович пожал плечами.

2

В землянках с вечера разожгли кизяк. Было уже за полночь, а духота все держалась, и слои густого дыма висели, окутывая деревню. Ни травинка, ни листик не шевелились. Звон комаров стоял над всей землей. Мать с вечера постелила Осману постель на крыше землянки. Чтобы не проспать рассвета, он лег рано, но никак не мог уснуть.

Мина сидела около сынка, положив на колени его рубашку: она чинила ее. В эти дни она обошла всю деревню и просила всех, кто ездил в город, чтобы ей купили пять метров ткани. Она заплатила бы потом, как только у нее появились бы деньги. Но никто не внял ее просьбе. Наконец, потеряв надежду, Мина тайком от Османа поймала единственного петуха и отправилась в соседнюю деревню в лавку, надеясь, что за петуха ей дадут, что нужно. Но лавочник оказался не из добрых людей и давал только один метр ситца...

"Пропади ты пропадом, - подумала Мина. - Лучше я зарежу петуха и мальчик съест его напоследок. А как хорошо бы сделать сыну обновку, чтобы не стыдно было товарищей". Так не хотелось отпускать Османа в чужие края в домашних лохмотьях.

Теперь Мина сидела и чинила старую одежонку, чтобы привести ее хоть в какой-нибудь божеский вид. "Откуда появился этот Ахмед? Жили спокойно, растревожил парнишку. Как я останусь в этой землянке одна? Да и Осман перенесет ли разлуку? Здесь хоть и бедный кусок, но пополам. А кто будет за ним смотреть на чужой стороне? Каждую ночь пять раз проснешься и укроешь мальчика. Где он там будет спать? Но богу виднее. Дитя свое вручаю ему. Пусть бережет его от всяческих бед".

Починив рубашку, она аккуратно сложила ее и убрала в сумку. Чтобы прогнать бесчисленных комаров, разворошила кизяк и помахала над ним подолом платья. Очаг заискрился, задымил. В горле запершило от едкого дыма. Осман еще не спал. Лежа на боку, он глядел на далекую цепь холмов, над вершинами которых начинался рассвет, словно там, за холмами, был другой мир и было светло, а по эту сторону собралась вся тьма.

Мина тихо, на цыпочках спустилась с крыши землянки. Подошла к очагу в середине двора, сняла с огня казан, вынула петуха, которого она приготовила сыну в дорогу, и положила его на большое медное блюдо. Затем пошла под навес. Изнемогая от жары, села на тахту. "Сейчас лето, а как будет зимой? Нет у мальчика ни чохи, ни крепкой обуви. Нет даже лоскута кожи, чтобы сделать чарыки".

Мина зажгла коптилку и, шлепая по земле, пошла в землянку. Блохи набросились на ее голые ноги, но она не обратила на них никакого внимания. Она смотрела на сундук, стоящий в углу. После смерти мужа она ни разу не подходила к этому сундуку. Сейчас впервые она подумала: "Может быть, из его одежды что-нибудь подойдет мальчику?"

Стало тихо и жутко. Задрожала коптилка у Мины в руке. Показалось, что в углу кто-то зашевелился. Мина залепетала молитву: "О, всевышний, создатель земли и неба! Прости меня! Что же мне делать, если мальчик совсем раздетый. Ведь он же не чужой ему, а дитя его. Может быть, дух отца обрадуется, если сын наденет его одежды?" Тихими шагами, словно боясь на что-нибудь наступить, она подошла к сундуку и протянула вперед коптилку. Темнота отступила. Дотронулась до сундука, и на запыленной крышке остались следы ее пальцев. Подолом платья она вытерла с сундука пятнадцатилетнюю пыль. Губы ее задрожали, и, как ни старалась она, не могла подавить плача. Упала ничком и обняла сундук: "Где же ты? Почему не идешь мне на помощь? Почему не провожаешь сына в далекий путь? Почему не думаешь, что я осталась одна под ветхой крышей землянки? Почему так быстро ушел, оставив меня, как рыбу на берегу!"

Мина, выплакала горечь, накопившуюся на душе, и немного успокоилась. Поднялась, убрала с мокрого лица волосы, достала из-за пазухи ключ и со звоном открыла сундук. Запах заплесневевшей одежды ударил в лицо. Забыв обо всем на свете, Мина прижала к труди чоху и рубашку и сквозь затхлость и плесень услышала его, родной, давно уже забытый запах, запах пота, земли, коня, мужчины. И заплакала еще горше. Наплакавшись, Мина взяла одежду мужа и разложила ее на тахте. Глазами мерила, подойдет ли она сыну. Мысленно поставила Османа рядом с отцом. Оказалось, что сын еще не достает и до плеч отца. Стало быть, если он наденет чоху, то полы будут волочиться по земле. А в брюках он вовсе утонет. Что же делать? Может быть, взять ножницы и укоротить? Разбудить мальчика и примерить? А что скажет на это Осман? Сын, пожалуй, не согласится с ней, оскорбится за отца и отправится в дальний путь обиженным. Она вздохнула и хотела положить одежду обратно в сундук. В это время что-то шлепнулось на пол. Посветила коптилкой и увидела матерчатый кошелек. Дрожащими руками развязала его и запустила пальцы. Холодный тяжелый металл коснулся их. "Ты оказался запасливей меня. Будто ты знал, что придет время, когда твой сын отправится в школу и ему очень пригодятся эти деньги. В трудный день ты подоспел мне на помощь. А я, грешница, еще ругала тебя".

Мине захотелось тут же разбудить Османа, но, увидев, как сын сладко посапывает, пожалела его. Стала гладить его голову, потом тихо подняла одеяло и прилегла рядом. Осторожно положила его голову на свою руку. Осман прижался к матери лицом и опять засопел. Комаров отогнало утренним ветерком, дым тоже.

* * *

Воздух был свеж и чист. Ничего не было слышно, кроме привычного шума Куры. Годжа, чтобы отогнать остатки сна, ополоснул лицо водой и вытер подолом рубахи. Мокрой ладонью провел по голове. Над Курой еще было темно. Если бы не хлопанье крыльев за кустами да не чириканье птиц на ветках, можно было бы подумать, что наступил вечер.

Из деревни донесся приглушенный голос петуха, нехотя тявкала собака. Годжа открыл грудь. Прохладное веянье с Куры еще больше освежило его.

Лодка стояла внизу, у берега. Небольшие волны шлепались о ее бока. В прибрежных лужах кричали лягушки.

Годжа осмотрел лодку и взглянул на воду, плещущуюся о берег. Щепки и серая пена стояли на том же уровне, что и (вечером: наводнения не будет. Из торбы, лежавшей в задней части лодки, он достал недошитый чарык. Взял шило и ремешки...

Вчера он перевез на своей лодке крестьянина из горного селения, и тот дал ему кожаный лоскут как раз на пару чарыков. Старик совсем был разут, и эта кожа свалилась ему, как с неба. Вечером при свете очага Годжа начал шить себе чарыки. Но мешали комары, да и сон сморил старика.

Теперь Годжа взял недошитый чарык. Хотелось, пока никто не пришел, дошить и надеть его, и он успел это сделать. Как раз когда он вытер ногу и надел на нее чарык, его окликнули. На обрыве, приложив руку к глазам, старик увидел племянника Османа и Мину, Ашрафа, Ахмеда и еще нескольких ребят и женщин. Годжа сразу понял, в чем дело. "Никак старость одолела меня. Совсем забыл, что ребята сегодня отправляются в школу. Надо бы Осману подарить что-нибудь на дорогу".

Люди спустились к берегу. Мина плакала, подолом платья вытирала глаза. Заплакал и Осман. До вчерашнего дня он торопил время и отъезда ожидал с нетерпением. А теперь ему вдруг стало тоскливо. Ребята, распрощавшись с родными, по одному прыгали в лодку.

Мина как будто успокоилась. Она поцеловала сына, поправила ему воротник рубашки.

- Не забудь, дитя мое, как только приедешь в город, купи себе все, что надо.

- Хорошо, мама, не беспокойся.

Годжа отвязал лодку, прикрикнул на мать с сыном, которые никак не могли расстаться:

- Ну, хватит вам... не навек.

Осман оторвался от матери и по-детски еще подтянул штаны и шмыгнул носом. Когда он прыгал в лодку, Годжа отчетливо увидел дыру на подошве его чарыка. Мина никак не могла успокоиться. Слышался ее голос:

- Ашраф, тебе поручаю Османа. И ты, Ахмед, смотри за ним.

Ахмед улыбнулся:

- Не беспокойтесь о нем. Останется цел и невредим.

Тем временем дети расселись в лодке. Годжа посмотрел на их одежду, обувь и сумки, перекинутые через плечо. Хуже всех был одет Осман. На нем была рубашка из белой бязи. Новыми были только носки: мать связала недавно.

Годжа снял свои чарыки и протянул Осману:

- Возьми надень, дитя мое.

В глазах Османа засветились радость и удивление. Но он покачал головой:

- Не нужно, дядя. Спасибо.

- Возьми на память о старике.

- У меня есть деньги. Как только доеду до города...

- А до города босиком поедешь? Скорее надевай, я сам для тебя шил.

Осман снял свои старые чарыки и надел новые. Когда он завязывал веревочки на чарыках, его взгляд упал на босые, побелевшие, обескровленные из-за того, что всегда в воде, ноги старика.

- Дядя, а ты...

Старик не ответил ему, а подняв дырявые чарыки Османа, бросил их в Куру.

Лодка отчалила от берега и пошла по течению. Ребята притихли. Из гнезд на обрыве вспорхнула стая голубей.

Они полетели в сторону деревни. Мина бежала вдоль берега, что-то кричала, но, что именно, нельзя уже было разобрать.

3

Алексею Осиповичу не спалось. Он смотрел на жену, сидящую рядом, на ее заметно уже стареющее лицо, и острое чувство жалости поднималось в нем. Они поженились десять лег назад и жили все эти годы дружно, помогая друг другу, согревая жизнь друг друга, но им обоим хотелось ребенка, детей, а детей не было.

Да, Алексей Осипович хотел, чтобы по комнатам бегали ребятишки, роняли, разбивали бы что-нибудь, переворачивали бы весь дом вверх тормашками, создавали беспорядок на его рабочем столе и пусть бы Вера ругала их или даже наказывала, а они бежали бы жаловаться к нему, к отцу, прячась за его широкую спину.

Алексей Осипович натянул одеяло, прикрыл грудь и плечо Веры, поправил ее седеющие волосы. Затем лег на спину и стал глядеть в потолок. За окном гулял ветер. Шелестели деревья. Время от времени вскрикивали паровозы. Гудела Кура.

"Я напрасно печалюсь. Мне ли жаловаться, что у нас нет детей? А ученики, разве они не мои дети? Разве для учителя не самое большое счастье вырастить и воспитать своих учеников? Нет, я не бездетен. Голоса моих детей через несколько лет будут слышны в самых отдаленных уголках Азербайджана".

Алексей Осипович всю свою сознательную жизнь посвятил школе. Каждый день с утра и до вечера он находился вместе с ребятами. После занятий заходил к ним в общежитие, проверял их койки, постели. Домой возвращался после того, как они засыпали. Он так был занят своей работой, что не замечал, как пролетают дни. Иной раз он забывал о существовании семьи, о себе, о том, что Вера дома скучает, устает, глядя в окно и дожидаясь его прихода. Каникулы на исходе, завтра ребята должны вернуться, и опять двор школы и общежитие наполнятся их веселыми голосами. Начнутся занятия, появятся всевозможные заботы, нужды учеников, их жалобы, вопросы. Опять Алексей Осипович уйдет из дома рано утром, а вернется вечером. А что Вера будет делать одна? Может быть, и ее приобщить к школьным делам? Дать ей занятие в подготовительной группе? Или поручить ей хор, драмкружок? Ведь у нее хороший голос, и она быстро находит с ребятами общий язык. В какой бы дом ни вошла, ребята к ней так и льнут.

Алексей Осипович никак не мог уснуть. Да и как было спать. Он объехал весь Азербайджан деревню за деревней в поисках учеников для Горийской учительской семинарии. Тридцать отцов пообещали, что пошлют своих детей учиться. Но приедут ли они? Не раздумают ли? А приехать они должны сегодня утром.

Алексей Осипович посмотрел на окно. В комнате было еще темно, а там, за окном, уже светало. Алексей Осипович быстро оделся и разбудил жену:

- Вставай, Вера, пора идти.

Жена, ничего не поняв спросонок, тревожно спросила:

- Куда идти, бог с тобою!

- На вокзал.

- Зачем?

- Сегодня встречаем наших ребят.

- И мне ехать с тобой?

- Если хочешь. Но только собирайся скорее, а то опоздаем.

Через полчаса они были во дворе школы. Фаэтонщик запряг коней и с кем-то разговаривал. Когда тот обернулся, Алексей Осипович узнал его. Они поздоровались.

- Куда вы так рано собрались, господин Кипиани?

Тот улыбнулся и, наклонив голову, поцеловал руку Веры Федоровны.

- Туда же, куда и вы. Если, конечно, возьмете меня с собой. Соскучился без ребят. Школа без учеников так же грустна, как мельница без воды. Не так ли, Алексей Осипович?

Они сели рядом. Фаэтонщик взмахнул в воздухе кнутом, и кони вынесли со двора. Город еще спал, луга вдоль реки ослепительно сверкали под первыми лучами солнца.

Состав содрогнулся и остановился. Ашраф первым вышел из вагона, чтобы помочь сойти и ребятам. Ахмед высаживал детей из другого вагона. Мальчикам все было в диковинку.

Ведь они впервые проехали по Железной дороге. На чужой земле им было тревожно. Они испуганно озирались вокруг и крепко держались за свои сумки. Осман то выбегал вперед, то, втискивался в середину, то подходил к Ашрафу и хватал его за одежду. Вдруг он подался вперед и дернул Ашрафа за рукав, показывая ему на фаэтон. Ашраф обернулся и увидел Алексея Осиповича.

Все гурьбой подошли к нему. Черняевский по очереди обнял Ахмеда и Ашрафа.

- Стало быть, все приехали?

Он посмотрел на каждого из ребят, на их чарыки, на залатанную одежду. На глаза ему попался Осман.

- И ты приехал?

- Сами видите.

- Кто же будет озорничать на уроках моллы Садыха?

- Найдется кто-нибудь, - с улыбкой ответил Осман. - В нашей деревне много озорников.

- Михаил Кейхосрофович, обратите внимание, этот парнишка смешал с порохом табак в кисете моллы, а тот спалил себе бороду.

- Теперь он будет поджигать наши бороды.

- А вы разве курите?

Ребята засмеялись, а вместе с ними и учителя... Ахмед не сводил глаз с Кипиани, который пока еще за суетой не взглянул на него.

Алексей Осипович, поздоровавшись со всеми ребятами, обратился к Ахмеду:

- От радости я забыл обо всем на свете. Позвольте вас познакомить. Это учитель нашей семинарии Кипиани, а это Ахмед, энтузиаст.

Кипиани протянул руку и нахмурил брови:

- Кажется, мы знакомы.

- Знакомы! - воскликнул Ахмед и бросился обнимать учителя.

4

После того как Ольга Константиновна уснула, Семенов снова сел за рабочий стол. Он достал из кармана брюк платок, протер очки и еще раз внимательно прочел письмо, принесенное полицейским. Остановил взгляд на последних строках: "Прошу выслать мне имеющиеся у вас данные об образе жизни и мышлении Кипиани". Вот как. Хотят держать под надзором даже мысли людей. Но разве можно лишать людей права свободно мыслить?

Дмитрий Дмитриевич вообразил себе Кипиани и его жизнь в семинарии. За все время его работы на него не поступило ни одной жалобы. Кипиани любят не только грузины, но все ученики. Прекрасный учитель. Это человек, беспредельно любящий свою родину. Все время думает о ее судьбе. С горячей страстью говорит о ее прошлом и будущем. Всем своим существом привязан к школе и ученикам. Организовывал литературные вечера, читал стихи, два года назад он организовал исторический кружок. Почему преследуют такого человека? Хотят еще раз заслать его в Сибирь? Что я о нем могу написать полиции?

Семенов подошел к сейфу и достал оттуда большую папку, открыл ее. Первым ему попался большой лист, похожий на газетную страницу в черной кайме. Это был список учителей и студентов, исключенных за революционную деятельность из высших учебных заведений Петербурга, Москвы, Казани, Киева. По приказу Министерства внутренних дел эти люди держались под надзором полиции и были лишены права работать в школах.

Семенов пробежал глазами листок, заполненный мелким шрифтом. Он встретил в этом списке имена и некоторых своих знакомых. Нашел и фамилию Кипиани. Задумчиво почесал в бороде.

"Стало быть, они не оставляют его в покое и после Сибири. Может быть, Кипиани и здесь занимается тайными делами и ведет революционную агитацию? В чем она заключается, эта агитация? Думать о положении страны, о ее будущем - разве это означает идти против правительства? Разве каждый честный гражданин не должен думать о счастье своей нации, выражать протест против несправедливости? Разве сами мы не для этого приехали сюда в дальние районы Кавказа?"

Семенов вспомнил, как два года назад Кипиани пришел к нему в поисках работы. Это был высокого роста худощавый молодой человек. Он чуть прихрамывал, опирался на палку. Его лицо было бледно, а черные волосы и борода кучерявились. Свои усы не закручивал вверх, как обычно делают кавказцы, и они у него сливались с бородой. Шея вечно обмотана полосатым кашне. По-русски Кипиани говорил хорошо, но с кавказским акцентом, который сразу выдавал в нем грузина. Семенов тогда внимательно прочел заявление и спросил:

- Где вы работали до сих пор?

- До высылки я жил в Тифлисе и Кутаиси.

- Вы были сосланы?

- Да. Но сейчас я свободен.

- Женаты?

- У меня двое детей.

- Женились в Сибири?

- Нет, женился я здесь. Но Сибирь они видели.

- Почему? И они были высланы?

- Жена не хотела отпустить меня одного. Я возражал, но она все равно приехала вслед за мной в

Сибирь.

- Стало быть, хотите преподавать в нашей семинарии грузинский язык?

- Да, господин директор, с вашего...

- Хорошо, посоветуемся.

В тот же день Семенов послал письмо на имя кавказского попечителя просвещения с просьбой разрешить Кипиани работать в семинарии. Просьбу отвергли.

Семенов придвинул к себе папку и нашел в ней заявление Кипиани и ответ на него. Он пробежал глазами строки:

"Из дел губернского правления видно, что бывший студент С.-Петербургского Политехнического института М. К. Кипиани по Высочайшему повелению, последовавшему в 1878 году, за участие в преступной пропаганде в губерниях Тифлисской и Кутаисской был высылаем сперва в распоряжение генерал-губернатора Восточной Сибири для водворения по его усмотрению в местностях вверенного ему края, а затем в Оренбургский край. Но по Высочайшему повелению, последовавшему в 1880 году, он, Михаил Кипиани, освобожден от надзора полиции со всеми его последствиями и ему дозволено возвратиться в гор. Тифлис.

Уведомляя о вышеизложенном, Ваше Превосходительство, по отношению от 11 сентября за № 14824 имею честь присовокупить, не признаете ли ввиду выше данных объяснений рискованным доверить обязанности учителя грузинского языка Михаилу Кипиани, и в особенности в учительской семинарии.

Князь Гагарин.

23 сентября 1881 г."

Семенов перечитал и письмо, написанное попечителю просвещения Кавказа.

"ПОПЕЧИТЕЛЬ КАВКАЗСКОГО УЧЕБНОГО ОКРУГА.

Канцелярия.

Стол № 3.

24 сентября 1881 г.

№ 1163.

г. ТИФЛИС

Секретно

Директору Закавказской учительской семинарии

Вследствие ходатайства Вашего Превосходительства от 3 сентября за № 554, препровождая при сем копию с сообщением мне Тифлисского губернатора от 22 сентября за № 167, имею честь уведомить Вас, что ввиду обстоятельств, по коим бывший студент С.-Петербургского Политехнического института Михаил Кипиани был по Высочайшему повелению высылаем в распоряжение генерал-губернатора Восточной Сибири, Оренбургского края, не могу признать возможным допущения его, Кипиани, к преподаванию грузинского языка во вверенной Вам учительской семинарии.

Поданное Вам г. Кипиани прошение с 2 мая свидетельствами за № 190 и 500 при сем возвращается".

Семенов не стал рассказывать Кипиани, как обстоят дела, а сказал, что ответ пока не получен. Кипиани иронически улыбнулся. Семенов понял, что Кипиани все разгадал, но не хочет говорить об этом. Ему понравилась гордость этого человека, находящегося явно в затруднительных обстоятельствах. Тогда он решил на свой страх и риск еще раз обратиться к попечителю просвещения. Через несколько дней он отправил в Тифлис письмо. Вскоре пришел ответ.

"ГЛАВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

НАМЕСТНИКА КАВКАЗСКОГО.

ПОПЕЧИТЕЛЬ КАВКАЗСКОГО

УЧЕБНОГО ОКРУГА.

Канцелярия.

Стол № 3.

27 сентября 1881 г.

№ 93.

г. ТИФЛИС.

Секретно

Господину Директору Закавказской

Учительской семинарии.

Вследствие ходатайства моего, основанного на представлении Вашего Превосходительства от 1 октября за № 602 на имя его сиятельства г. исправляющий должность наместника Кавказского изволил дать согласие на допущение дворянина Михаила Кипиани к исправлению по большому найму обязанностей преподавателя грузинского языка во вверенной Вам семинарии, но с тем, чтобы на него было обращено Вами особенное внимание и чтобы Вы были ответственным при том за поведение г. Кипиани.

Об этом имею честь сообщить Вашему Превосходительству для надлежащего исполнения".

Семенов закрыл папку и отодвинул ее в сторону. Ему стало душно. Он расстегнул ворот рубашки и подошел к окну. Открыл форточку. В комнату ворвался поток свежего воздуха. Огней уже не было.

Утопающий во тьме Гори навевал тоску. Семенов почувствовал одиночество. Чтобы развеять его, он подошел к спальне и посмотрел на спящих детей. Ему было приятно глядеть на их крепкий сон. "Видимо, сейчас так же сладко спят и дети Кипиани. Может быть, и Кипиани, как я, стоит сейчас и прислушивается к сонному дыханию своих ребят? А может быть, он спит сейчас крепким сладким сном и не представляет, что ожидает его в скором будущем? Знает ли он, что о нем ведется переписка и что я должен дать о нем сведения?"

Семенов прикрыл дверь и прошел за письменный стол. Обмакнув перо в чернила, он решительно начал писать.

"КАВКАЗСКИЙ УЧЕБНЫЙ ОКРУГ.

ДИРЕКТОР ЗАКАВКАЗСКОЙ

УЧИТЕЛЬСКОЙ СЕМИНАРИИ.

4 марта 1883 г.

г. ГОРИ.

Конфиденциально

Его Превосходительству К. П. Яновскому.

Ваше Превосходительство,

Кирилл Петрович.

На конфиденциальное письмо Вашего Превосходительства за № 40 почитаю долгом доложить, что, имея самый бдительный надзор за образом мыслей и действиями допущенного по найму к преподаванию грузинского языка г. Кипиани, я не замечал, чтобы Кипиани в присутствии моем высказал вредный образ мыслей ни на уроках, ни среди своих товарищей, ни в даже частных собраниях, где мне случалось бывать с г. Кипиани. Что же касается до его образа жизни, то, насколько мне известно, Кипиани вследствие весьма ограниченных средств и семейства, состоящего из жены и двух малолетних детей, вел жизнь скромную и уединенную. О собраниях у Кипиани, сборищ с антиправительственной целью, до меня не доходили слухи, но действительно слышал, что в различных грузинских домах собираются исключительно грузины для чтения литературных произведений на грузинском языке и что даже составлялся устав любителей грузинского языка, который, как мне передали, именно был представлен г. губернатору, и помнится, что об этих собраниях было даже сообщено в местных газетах. К сему считаю обязанностью добавить, что если я позволил себе взять Кипиани под свою ответственность, то ввиду его раскаяния за прошедшее, тем более что он до поступления в семинарию служил в Тифлисе в учебном ведомстве и допущен в семинарию только по найму с разрешения его сиятельства, исправляющего должность наместника Кавказского"17.

Семенов поставил под письмом свою подпись, погасил свечу и прошел в спальню. Разделся и лег. Словно освободившись от тяжелого груза, он вздохнул глубоко и спокойно.

5

Они отправились на холм, где расположена древняя горийская крепость. Извилистые тропинки по склонам холма заросли мелкой жесткой травкой. Камни, упавшие с крепостной стены, кое-где загораживали путь. Кипиани прихрамывал и отставал, Ахмеду приходилось идти нарочито медленно. Они сели отдохнуть на жестковатый, подсушенный кавказским солнцем лужок невдалеке от стены. Кипиани с удовольствием вытянулся на траве, глядя в небо. Ахмед сел рядом, но смотрел не на небо, а на окрестности, на деревни, разбросанные по склонам отдаленных гор, на извилистую Куру. Буйствующая около села Гейтепе, Кура здесь несла свои воды спокойно и плавно. Она не становилась быстрее даже после того, как в нее вливалась более шустрая Лиахва. Берега около воды были зелеными, яркими, и только к концу лета их трогала желтизна. До самого горизонта можно было следить извилистое, отражающее небо течение Куры.

Задумчиво глядел Ахмед на камни развалившейся крепости. Все на свете ветшает, а потом умирает. Стареет и человек.

Когда они познакомились в Петербурге, Кипиани был юнцом, который ни разу еще не брился. Тогда и у самого Ахмеда едва пробивался темный пушок над верхней губой. Они вместе ходили на тайные сходки петербургских студентов. Их идеалом были декабристы, студенты преклонялись перед мужеством этих людей. Сами они тоже ничего не боялись. С энергией и нетерпением, присущим молодости, им хотелось поскорее что-нибудь совершить, сделать какой-нибудь переворот, а затем... попасть в темницы. Да, и темницы были светлой мечтой. Но недолго продолжался этот порыв. Тайная полиция быстро разгадала их замыслы. Одних арестовали, других исключили из учебных заведений. Кипиани был арестован, а Ахмед исключен.

С тех пор прошли годы, и вот друзья случайно встретились в Гори. Кипиани показался Ахмеду усталым и грустным. Видимо, от прежней энергии у него не осталось и следа. Может быть, ссылка надломила его волю? Да разве и сам Ахмед не изменился и не стал тяжелее на подъем? Или, может быть, все это признак беспомощности и трусости? Или тяжесть жизни и нужда поколебали их? Много здесь предположений и разных "может быть". Даже, возможно. Кипиани смирился с судьбой и остаток жизни хочет прожить безмятежно?

Примерно то же самое думал и Кипиани об Ахмеде. Поглядывая украдкой на него, он искал, с чего бы начать разговор. Много накипело на душе, и есть что сказать своему другу. Прежде всего узнать: один здесь Ахмед или поддерживает связь с кем-нибудь из старых друзей? Помнит ли он свои прежние идеи или расстался с ними, как с радужными мечтами юности?

Кипиани приподнялся и сел. Потянулся за камнем, бросил его по склону. Камень сперва катился тихо, но потом все быстрее и, кувыркаясь, полетел в пропасть. И Ахмед тоже следил за камнем.

- Как ты думаешь, почему наш кружок так быстро распался? - спросил Кипиани.

- Потому что мы, не имея точки опоры, хотели сдвинуть с места земной шар.

Кипиани нахмурился и посмотрел на своего собеседника глазами, полными удивления и интереса:

- Ты что имеешь в виду?

- Пробуждение самосознания в народе.

- Сознание можно будить по-разному.

- Я говорю о сознании, как о верном понимании справедливости и совести.

- Это отвлеченное понятие, - заметил Кипиани.

- Почему?

- Потому что справедливость и совесть понятия относительные.

- Я знаю, ты опять будешь говорить о классовом самосознании, - сказал Ахмед.

- А как же? Что же ты предложил бы?

- Просвещение. Начинать надо с него. Развивать науку, культуру. У каждой нации должна быть думающая голова. У каждой нации должен быть вожак, который мог бы видеть ее завтрашний день, мог быть главой и умело вывел бы народ из путаных исторических ситуаций целым и невредимым.

- Я согласен с тобой. Но скажи мне, может ли в наших условиях появиться такой человек?

- Маловероятно.

Ответив на этот вопрос, ты подтверждаешь мои мысли, что удовлетворяться поисками какого-то героя нельзя. Надо предпринимать что-то более серьезное. А что, если вожаком нации может стать не один человек, а множество, а?

- Надо считаться с условиями. Один губернатор сидит в Баку, а другой в Тифлисе. Чтобы на окраине открыть маленькую деревенскую школу, надо писать самому царю. Без его разрешения не двинется даже камень. Попробуй пошевели пальцем, и тут же на тебя налетят с обнаженными саблями. Ты прав. Одному немыслимо поднять народ на борьбу против всего этого... - с улыбкой сказал

Ахмед.

Он понял, что напрасно несколько минут назад осуждал Кипиани, думал о нем неверно. Понял, что он не из тех людей, которые хотят жить спокойной, безмятежной жизнью. Он, как и прежде, готов к бою, к схваткам.

Кипиани помолчал и задумчиво взглянул на друга. В душе он понимал его. Прежде он и сам шел тем же путем. И в семинарию он устроился ради этой цели. Он старался внушить своим ученикам дух свободы, к которой приведет просвещение...

- Стало быть, здесь наши мысли сходятся.

- Что же делать, по-твоему?

- Собирать армию. Объединить обездоленных.

- И дать им в руки главное оружие - просвещение!

Кипиани приподнялся и с удивлением посмотрел на Ахмеда.

Тот был спокоен.

- Чему ты удивляешься? - заговорил Ахмед и обнял друга за плечи. Разве ребята, которых ты учишь, не составляют целую армию? Разве Алексей Осипович, который ходит из деревни в деревню, из города в город, не армию собирает? И разве привезенные мною босые, с заплатками на коленках ребята не станут бойцами этой армии?

Кипиани улыбнулся и пожал плечами:

- Ты, как прежде, мечтатель.

- Без метчы сердце высохнет от печали. Причем моя мечта реальна. Ты представь себе, если мы в сердцах этих ребят зажжем по маленькому огоньку, а эти огни рассыплются повсюду, разве наша страна не озарится светом?

- Если казаки не погасят их преждевременно.

На этот раз Ахмед не ответил. Он вспомнил село Гейтепе и как в последнее время казаки зачастили туда, как превратили лес за Курой в запретную зону. Вспомнил последнее столкновение на берегу Куры. Почему-то перед его мысленным взором вырос Джахандар-ага. Он, словно наяву, увидел его серое, как чугунное, лицо, налитые кровью глаза, сросшиеся, взлохмаченные брови, крепкий, нервный палец, вечно находящийся на курке винтовки. В ушах Ахмеда защелкали четки моллы Садыха. Его окружили мюриды. Ахмед поневоле вспомнил темные землянки, незавидную жизнь старика Годжи и тех людей, которые пришли на берег провожать их. Мать Османа не нашла даже чарыков для своего сына. Она ничего не умеет делать, кроме как бить себя в грудь и стенать. Положение очень трудное и запутанное. Один хозяйничает в деревне, а другой не находит черствого хлеба. Может быть, Кипиани прав?

Тень от крепости удлинилась и накрыла друзей. Воды Куры покраснели. Зыбь засверкала, как рыбья чешуя.

Друзья встали и тихо пошли по той же тропинке, спустились вниз. Молча шагали по пыльным улицам города. Ахмед должен завтра пуститься в обратный путь. Ребята, которых он привез, уже приняты в семинарию, они уже занимаются. И директор, и Черняевский остались очень довольны Ахмедом. А Ахмед в свою очередь рад тому, что встретил здесь своего старого друга. Теперь он не один. Они будут поддерживать связь между собой. Ахмеду надо еще заехать на несколько дней в Тифлис и повидаться с попечителем просвещения, получить распоряжение об открытии в Гейтепе новой школы. Черняевский сам вмешался в это дело и добился разрешения. Теперь надо только все оформить официально.

Увидев около общежития ребят, они остановились. Османа и Селима нельзя узнать. На головах новые фуражки, пуговицы на пиджаках и ремни сверкают. Ботинки начищены до блеска. Форма семинаристов им к лицу. Ахмеду было радостно за этих ребят. Теперь Осман уж не тот робкий и грустный парень. Обратившись к Ахмеду, он спросил:

- Когда возвращаетесь в деревню?

- Завтра. Что передать?

Осман бегом бросился в общежитие и вернулся с узелком в руке.

- Никак матери хочешь посылку отправить?

Осман, словно человек, имеющий какую-то тайну, взял Ахмеда под руку и отвел в сторону.

- Не обижайтесь, если вам не трудно, передайте это моей матери. Отцовская чоха. Она насильно дала ее мне, когда я уезжал. Скажите маме, пусть положит опять в сундук.

- А это что такое?

- Это чарыки. Передайте их дяде. Ведь он сам босой.

Ахмед хорошо помнил, как Годжа передал эти чарыки Осману. Обескровленные и сморщенные от постоянной воды ноги старика он видел перед своими глазами. Ахмед тогда же понял, что эти чарыки Годжа сшил для себя, но, увидев босого племянника, растрогался и отдал ему.

Чувствительность Османа тронула Ахмеда. Он принял у него узелок.

- Как устроился, как с жильем?

- Очень хорошо. Новая кровать. Но спать на ней я не могу.

- Почему?

В разговор вмешался Селим:

- Он боится упасть с кровати.

- Ну что же мне делать, если я никогда не спал так высоко. Чуть шевельнусь, мне кажется, койка рухнет.

Все засмеялись.

- Ничего, привыкнешь.

Ахмед попрощался, и вместе с Кипиани они ушли.

Кипиани пригласил Ахмеда к себе в дом. В комнате полутемно. Открыли ставни. Вместе с воздухом в комнату ворвался шум Куры, которая протекала здесь совсем близко. Ахмед оглядел комнату. В углу - письменный стол, на стене - старый ковер. Скатерть на обеденном столе, что посреди комнаты, разрезана в нескольких местах ножом и залита чернилами. С правой стороны дверь в соседнюю комнату.

- Ты живешь один?

- Нет.

- Где твои домочадцы?

- Отправил в деревню.

Кипиани налил себе вина, а Ахмеду чаю.

- А я одинок.

- Уже седина появилась.

- Знаю...

Ахмед маленькими глотками пил чай и украдкой поглядывал на друга. И у того появилась седина.

- Кажется, мы стареем.

- Как раз меня это беспокоит. Жизнь уходит, а мы еще ничего не сделали.

- Надо иметь терпение.

Темнело. Кипиани встал и зажег лампу. Ахмед собрался уходить.

- Нет, ты останешься ночевать у меня. Я познакомлю тебя с моими друзьями. Они скоро придут.

Ахмед взглянул в устремленные на него глаза друга и проговорил:

- Так, значит...

- Да, наш кружок работает, мы не спим.

6

Джахандар-ага вывел из конюшни коня. Неплох был конь, огненно-красной масти, рослый, с крутой и красивой шеей. Выносливый, быстрый, смекалистый. Но Джахандар-ага все равно вспоминал Гемера, и никакой конь не мог бы заменить ему потерянного любимца. Тот был не конь, а человек, понимал человеческую речь, говорить только не мог.

Этот тоже добрый конь и как будто бы понимает холодность, нерасположение хозяина. Не лезет в душу, не выпрашивает ласки, не унижается - гордый конь. Может, еще и привыкнет к нему Джахандар-ага. Если, конечно, доживет до сегодняшнего вечера. Джахандар-ага обошел, осмотрел коня, завязал ему узлом длинный хвост, тщательно оседлал. Дома взял со стены винтовку, взял башлык с кистями, сотканный из белой шерсти, надел его на голубую бухарскую папаху, концы закрутил вокруг шеи. Поправил кинжал. На пороге обернулся, чтобы окинуть, может быть, последним взглядом свое жилище.

Ковры на стене, тридцатилинейная лампа под потолком, витые рога оленя, кровать, матрасики, метакке с золотыми кистями. Дослал патрон в винтовку и щелкнул курком, ставя его на взвод. Проходя мимо домочадцев к оседланному коню, даже не посмотрел на них. Словно не было тут Мелек, провожающей его тревожным взглядом, словно не было Салатын, полумертвой от страха.

Вывел коня за ворота и с легкостью юноши оказался в седле. Поднял коня на дыбы, заставил его повернуться на задних ногах и сразу же перейти на рысь.

Но тут захлопали сзади крылья, хохлатая желтая курица взлетела на забор и вдруг, вытянув вперед тонкую ощипанную шею, заорала по-петушиному. Надо же было Джахандар-аге обернуться именно в эту минуту, словно подтолкнул кто в спину. Внутри у него все похолодело, толстые губы задрожали, не то в гневе, не то от страха. В следующую за выстрелом секунду пух и перья полетели по всему двору и рыхлый кровавый комок, только что бывший курицей, шлепнулся на сухую землю.

Джахандар-ага пришпорил коня и оставил за собой только облачко пыли.

Погода хмурилась. Поля давно посерели, опали пожелтевшие листья берез. Кура неслась, как всегда, извиваясь, разветвляясь, дробя на рукава свое русло.

Джахандар-ага скакал, но черные мысли одолевали его.

"Почему эта несчастная курица закукарекала? Не злая ли это примета перед таким делом? Или над нашим домом витает проклятье? Зря ли в народе говорят, что если курица закричала петухом - жди несчастья. Что же ожидает меня?"

А между тем сегодня все должно решиться. Один на один, лицом к лицу, как подобает настоящим врагам. Джахандар-ага долго искал его. Посылал тайком людей, чтобы узнать, где Аллахяр. Но тот удрал в город и спрятался там. Джахандар-ага поклялся, что пока не отомстит за коня и за все, не покажет людям своих глаз. Он ждал этого дня ровно два месяца. Не глядел на домашних. Клятва есть клятва. И вот вчера ему донесли, что Аллахяр вернулся домой. Джахандар-ага выждал день - пусть успокоится Аллахяр и уверится, что ничего ему не грозит, - и оседлал коня. С собой никого не взял: ни верного Таптыга, ни других слуг. Решил схватиться честно, один на один. Страшно только одно - погибнуть раньше врага. Конь мчался по тропе, разделяющей поле на две части. Вынес на бугор, над высоким обрывом фыркнул и остановился. Внизу бурлила Кура. Вода была серой, под стать осенним полям. Вдоль берега пасли скот. Вереница девушек спускалась от деревни к реке.

Джахандар-ага вспомнил и узнал это место. С этого обрыва он тогда увидел Мелек. И сейчас почти точно на том же месте одна молодая женщина, подоткнув подол, умывалась, плеща себе в лицо воду двумя ладонями. Прошло ли время с тех пор? Совершалось ли все, что успело совершиться? Не Мелек ли моется на реке? Сейчас он пришпорит коня, окажется рядом, попросит попить, схватит за кисть руки, перекинет через седло, переплывет Куру и умчится в леса на том берегу. Он очнулся и огляделся вокруг. Сонно текла вода, сонными стояли леса, сонно было в душе у самого Джахандар-аги. Нет, не помчался бы он сейчас вниз, не схватил бы ее за кисть, не обнял бы крепко и горячо. Усталость чувствовалась во всем: и в осенней природе, и в сердце, и в руках. Сквозь гул реки стала доноситься до слуха негромкая печальная песня:

Рука дрожит, в глазах туман,

К земле клонится тело.

Скажите,

Я ли постарел

Иль время постарело?

Давно зазубрился кинжал,

Кольчуга поржавела.

Скажите,

Я ли постарел

Иль время постарело?

Сидят мужчины возле баб,

Забыв, как в бой летали смело.

Скажите,

Я ли постарел

Иль время постарело?

Как молоко, прокисла кровь,

Что раньше в жилах пела.

Скажите,

Я ли постарел

Иль время постарело?

Конь, почувствовав, что поводья ослабли, тихо спустился по тропинке и сошел в воду. Джахандар-ага не мешал ему пить, а сам слушал песню:

Сегодня вороны в чести,

А соколы без дела.

Скажите.

Я ли постарел

Иль время постарело?

На толстых губах Джахандар-аги появилась грустная усмешка. "Словно про меня эта песня, - подумал он. - Так все же: я ли постарел иль время постарело? - повторил он про себя слова припева. - Нет, подожди, стареть будем завтра, а сегодня нам некогда".

Мимо промчался табун лошадей. Кони, перегоняя друг друга и кусаясь, разбрызгивая воду, ринулись в Куру.

Конь Джахандар-аги заржал и взбодрился. Хозяин тоже встрепенулся и натянул поводья. Влетели в деревню. Джахандар-ага крепче замотал башлык, поднял винтовку, лежащую поперек седла, и палец положил на курок. По извилистой дорожке достигли больших ворот двора, окруженного колючим забором. Конь закружился на месте. Джахандар-ага заглянул поверх забора и грубым хриплым голосом закричал:

- Хозяин, выходи!

Залаяли псы. Сначала слуги вышли во двор, за ними показался и сам Аллахяр. Внутри Джахандар-аги словно лопнула перетянутая струна, в ушах зазвенело, перед глазами поплыл туман. Но он взял себя в руки. Аллахяр, не поняв еще, в чем дело, подошел к воротам.

- Кто там?

Увидев, что враг идет к нему навстречу без оружия и ничего не подозревая, Джахандар-ага опустил винтовку.

- Мужчина навстречу мужчине не должен выходить безоружным. Вооружись и оседлай коня.

Аллахяр вздрогнул от этого спокойного, но повелительного голоса. Он обрадовался, что человек, которого он так долго искал, сам пришел к его порогу. Забыв обо всем, он хотел было ринуться на него. Но, спохватившись, что без оружия, остановился в ярости.

- Быстрее! Чего стоишь!

Джахандар-ага понял, что противник не осмеливается повернуться к нему спиной. Джахандар-ага поднял винтовку, лязгнул затвором, вынул патроны и бросил их под ноги Аллахяру.

- Не бойся, в спину стрелять пе буду.

Аллахяр попятился. Один из батраков понял, в чем дело, и быстро вывел из конюшни коня. В это время Джахандар-ага успел вновь зарядить свое оружие. Аллахяр зашел в дом и, тотчас выйдя обратно, вскочил в седло. Поднял винтовку и тут же выстрелил. Пуля пробила доски ворот.

Джахандар-ага ощутил, как заныло плечо. Он на коне перескочил через забор и очутился во дворе. Одновременно нажал на курок. Приклад в руках Аллахяра разлетелся вдребезги. Конь взвился на дыбы и заржал. Джахандар-ага мгновенно кинулся к Аллахяру, и тот не успел обнажить кинжал. Дым от пороха, хриплые голоса и визг собак - все смешалось. Какая-то старуха бежала по двору и била себя в грудь. Джахандар-ага остановился и крикнул:

- Не пугай женщин! Выйди со двора!

Кони съехались морда к морде. Как и их хозяева, они обдавали друг друга горячим возбужденным дыханием. Кинжал Аллахяра сверкнул в воздухе и если бы Джахандар-ага не уклонился, то распорол бы ему живот. Но теперь Джахандар-ага схватился за кисть Аллахяровой руки и вывернул ее так, что кинжал упал на землю и воткнулся в нее. Аллахяр вылетел из седла. Немедленно спешился и его враг. Кинжал снова оказался в руках Аллахяра. Мгновение, которое показалось очень долгим, противники стояли друг против друга: Аллахяр, прижавшись спиной к воротам, Джахандар-ага посреди двора. Бешеная злоба, ненависть, презрение полыхали в глазах у того и у другого. Вдруг Аллахяр, оттолкнувшись от ворот спиной, бросился на Джахандар-агу, но в ту же секунду навстречу ему полыхнул выстрел. Аллахяр как будто вздрогнул или так показалось выстрелившему, выпучил глаза и грудью пошел вперед. Джахандар-ага выстрелил еще раз. Аллахяр не упал. Он сделал еще один шаг. Джахандар-ага попятился, отступил. Ужас оледенил его сердце. Хотел выстрелить еще раз, но патрон не попадал в ствол. Грудь Аллахяра уперлась в дуло винтовки. Так они остановились лицом к лицу. И только теперь Джахандар-ага увидел, что глаза врага мертвы и стеклянны. Он убрал винтовку, и Аллахяр рухнул на землю.

7

Алексей Осипович проверял тетради учеников. Ему в руки попала тетрадь Османа. Он прочел заглавие и стал серьезным. Обмакнул перо в красные чернила и стал внимательно читать сочинение ученика:

"Село Гейтепе, где я родился, расположено на берегу Куры. Оно окружено высокими холмами. С одной стороны наши пашни тянутся до армянских деревень, а западная сторона граничит с грузинской землей. Сердитые волны Куры чуть не лижут стены домов. На левом берегу Куры раскинулся большой лес, который тянется вдоль реки и сливается вдали с небосклоном. Здесь можно найти что угодно. Деревенские ребятишки часто переплывают Куру и собирают в лесу яблоки, груши, ягоды тутовника; набив карманы алычой, возвращаются обратно. В нашем лесу часто можно встретить столетний дуб, карагач. Здесь есть также места, где не ступала нога человека. Каждый день, утром и вечером, на полянах кричат фазаны, квохчут тетерева. Здесь прекрасное и богатое место для охоты. Зимой в нашем лесу полно гусей, уток, а летом и осенью куропаток. Кабаны ходят стадами. На каждом шагу можно встретить медведей, волков, шакалов и лисиц. Глядишь и нельзя наглядеться на оленей, спускающихся к реке на водопой. В этом богатом животными и птицами лесу имеются прекрасные луга, благоухающие зеленые поляны. Наши гейтепинцы, начиная с сентября месяца и до самого конца мая, жили здесь припеваючи. Этот лес приносил большие выгоды крестьянам. Но теперь там устроили заповедник. Днем и ночью конные казаки охраняют лес и не допускают туда никого. Говорят, его охраняют для наместника Кавказа, великого князя. Когда его душа пожелает, он приедет сюда из Тифлиса на охоту. Разве это справедливо? Лес кормил наше селение, и его отняли у нас. Никто не заботится о тех, которые жаждут клочка земли и куска хлеба. Хочется знать: почему все это так? Ведь говорят, все люди равны. Если это верно и все люди - дети природы, то почему одни слишком бедны, а другие чрезмерно богаты?"

Алексей Осипович еще раз прочитал последние строки и подчеркнул их красными чернилами. Прошелся по комнате. Он старался понять, откуда мальчику пришли на ум такие мысли. Ведь из учителей никто не рассказывал ему о французских просветителях, о Руссо?

Алексей Осипович остановился перед окном, взглянул на двор семинарии, а затем на общежитие мусульманского отделения. Свет погашен. Полная тишина. Только в одной из комнат в окне дрожит слабый свет. Алексей Осипович оделся и спустился во двор. "Может быть, нарушается распорядок и ребята после уроков ходят в недозволенные места? Или есть люди, которые отвлекают ребят от занятий и сбивают их с толку?"

Алексей Осипович открыл дверь в общежитие. Он подошел к дежурному ученику, сидящему в коридоре.

- Все ли в общежитии?

Дежурный вздрогнул и не сразу ответил на вопрос учителя:

- Да, все спят, господин инспектор.

- Никто не опоздал?

- Все пришли вовремя, кроме посещающих кружок.

- Какой кружок?

- Краеведческий.

Алексей Осипович помолчал. Он знал о существовании этого кружка, но не знал, что ребята посещают его по вечерам. Знаком показав, чтобы дежурный сел, он пошел дальше. Ребята все опали, Алексей Осипович остановился, прислушался к их дыханию. Одежда аккуратно сложена на тумбочках. У некоторых в головах книги. Кто-то забормотал во сне. Алексей Осипович подошел и поднял соскользнувшее на пол одеяло, открыл половину окна и проветрил комнату. Убедившись, что все на месте, все спят, он хотел уйти, но, подойдя к двери, взглянул на койку Ашрафа. Тот лежал на спине. Одна рука свесилась до полу.

Алексей Осипович тихо поднял руку Ашрафа и положил ее поверх одеяла, поправил подушку под головой, поднял книгу, упавшую на пол. Повертев книгу в руке, подошел к свету и прочел название на переплете. "Радищев. Путешествие из Петербурга в Москву". Алексей Осипович чуть не выронил книгу. Хотел разбудить Ашрафа и спросить, откуда он ее раздобыл, но раздумал. Чтобы не выдать своего волнения перед дежурным, вынул часы с цепочкой из кармана жилета, посмотрел на них и направился к выходу. В дверях надел шляпу и вышел во двор.

Луна плыла над каменными башнями древней горий-ской крепости. Густая тень от холма заливала дома, расположенные у его подножия.

Алексей Осипович сам не знал, куда идет по пустым улицам спящего города. Тишину нарушали только его шаги.

"Стало быть, запрещенные книги проникли и в нашу семинарию. И читают их ученики мусульманского отделения, которым я руковожу. Кто-то рассказывает им о декабристах, объясняет, что "все равны, все люди - дети природы". А разве это не так? А разве я сам не думаю об этом? Не известно ли мне положение бедных крестьянских детей? Разве я не хлопочу, чтобы крестьянские дети могли получать бесплатное образование? Если же все это так, то сочинение Османа не должно волновать меня, а должно радовать! Плохо ли, что воспитываемые нами дети вольно и ясно думают? Разве мы не хотим вырастить их для отечества полезными людьми?"

Алексей Осипович повернул за угол, и встречный ветерок повеял ему в лицо. Он увидел луг, раскинувшийся за чертой города. Кура текла посредине зеленой равнины. При лунном свете сверкала зыбчатая гладь воды. Алексей Осипович вздохнул полной грудью, глядя вдаль, туда, где исчезали воды реки между скалами, бросающими друг на друга черную тень.

На другой стороне улицы послышались шаги. Алексей Осипович по походке узнал человека, идущего в тени домов. Это был Кипиани. Алексей Осипович подождал его. А Кипиани, задумавшись, не заметил коллегу и хотел пройти мимо.

- Добрый вечер, господин Кипиани! Откуда вы идете так поздно?

Тот вздрогнул, но, узнав Алексея Осиповича, улыбнулся.

- Добрый вечер, Алексей Осипович. Я ходил к своим друзьям. А вы откуда идете?

- Из общежития. Навестил ребят.

- Ну как они там?

- Спят.

Они пошли рядом. Стук трости Кипиани громко отдавался на безлюдной улице.

- Наверное, в будущем году ваше отделение расширится.

- Да. Откроем еще несколько классов.

- Это хорошее дело, Алексей Осипович. Горийская семинария окажет большую помощь нашим кавказским народам.

- Как раз наша цель - оказать кавказцам помощь и вырастить из них национальную интеллигенцию.

Кипиани достал папироску и, чтобы ветер не погасил спичку, чуть поднял воротник пиджака, прикурил. При мгновенном свете Алексей Осипович увидел его густую черную бороду, заметил и седину на висках Кипиани.

- Это только одна сторона вопроса, - заговорил Кипиани, затянувшись несколько раз. - Наукой и просвещением не возможно все решить. Надо предпринимать и что-то более серьезное.

- Что вы имеете в виду?

Кипиани, поняв, что разговор зашел слишком далеко, помолчал.

- Сказать правду, я сам еще не ясно представляю себе все это. Знаю только одно - так продолжаться не может.

- Да оно и не продолжается. Идут новые времена. Зреют новые условия. Наука и просвещение развиваются. Изменится сознание людей. Наш долг служить этому.

- Вы правы, Алексей Осипович, надо просвещать. Как это там: "Сейте разумное, доброе, вечное..." Сейте, Алексей Осипович, сейте!

Алексей Осипович почувствовал какую-то нехорошую иронию в словах Кипиани. Он понял, что Кипиани нарочно переменил разговор, не высказав своих мыслей до конца. Видимо, боится говорить то, что думает. Алексей Осипович вспомнил письмо, присланное Семенову. Кипиани находится под наблюдением. Этот человек, видимо, и сейчас, после сссылки, не отказался от своих идей. Но сам Алексей Осипович не соглашался с его суждениями. Он считал, что можно перестроить общество только с помощью просвещения, и не верил в существование другого пути, в его полезность. Ему было больно за таких, как Кипиани, и он не хотел, чтобы они сбивали с толку молодежь, прививая им свои идеи.

- Вы помните о судьбе Радищева?

Кипиани вздрогнул от неожиданного вопроса.

- А что? Разве можно забывать о жертвах свободы? Но почему вы задаете мне такие вопросы?

- Потому что я забочусь о вашей судьбе.

- Разве я делаю что-нибудь незаконное?

- Да. Вы и себя и школу ставите под удар. Вы прививаете ученикам ненужные мысли.

- Вам...

- Верьте мне. Я не хочу, чтобы вас вновь сослали в Сибирь.

- Для этого нет никакого основания.

- Однако доносчики находят, что писать о вас куда следует.

Они молча дошли до угла улицы. Свет в городке совсем погас. Горожане давно спали. Тишину нарушал только шум реки да еще шелест листьев старых чинар. Тени Алексея Осиповича и Кипиани, удлиняясь, скользили по низким хибаркам, по их белым стенам.

На углу улицы Алексей Осипович остановился. Он протянул Кипиани книгу:

- Возьмите, но будьте осторожны.

Алексей Осипович ушел, а Кипиани все стоял на том же месте, пока совсем не затихли звуки удаляющихся шагов.

8

Ашраф, как только проснулся, пошарил рукой вокруг себя. Не найдя книги, сбросил одеяло и вскочил на ноги. Сунулся под подушку, под матрац книги не было. "Куда она могла деться?" - с тревогой подумал он. Хотел разбудить товарищей и расспросить у них, не видели ли они книгу, но не осмелился. Ведь книгу дали ему тайком и строго-настрого наказали никому не показывать.

Пока ребята не проснулись, Ашраф обшарил все общежитие. "Когда я лежал на койке, книга была у меня в руке. Видимо, я заснул, и книга упала на пол. Но тогда и лежала бы она на полу. Может, Фиридун знает? Ведь он дежурил".

В это время зашел как раз сам Фиридун и стал будить спящих ребят. Ученики повскакали, заправили койки и с полотенцами побежали умываться. Апграфу не удалось подойти к Фиридуну. Чтобы никто ничего не заподозрил, он тоже взял полотенце и вышел во двор.

Когда он умывался, Фиридун шепнул ему на ухо:

- Ночью приходил Алексей Осипович. Он унес какую-то книгу; кажется, она твоя... Да что с тобой? Почему ты так побледнел?

- Подвел я его.

- Кого?

- Кипиани. Это он дал мне книгу. Теперь дойдет до директора. Мне-то что? А его снимут с работы, ему не сдобровать. - Голос Ашрафа задрожал. Как думаешь, Алексей Осипович предаст?

- Не думаю.

- Я сейчас побегу к нему и попрошу извинения. Буду умолять, чтобы вернул книгу. Почему Кипиани должен страдать из-за меня?

- Сейчас не время. Если запоздаешь на утреннюю молитву, будет еще хуже. Потом посоветуемся, что делать.

Учащиеся собрались во дворе семинарии. Они, как всегда, до утренней молитвы повторяли здесь уроки. Кто, держа книгу в руке, слушал и проверял своего товарища, декламировавшего наизусть стихи, кто задавал вопросы, а некоторые в стороне от других, сидя на земле, решали задачи. Когда Ашраф с Фиридуном пришли сюда, один из учеников христианского отделения на веранде громко читал стихи. Ашраф знал этого кудрявого грузинского мальчика и в другое время подошел бы к нему. Но сейчас ему было не до стихов. Ашрафу казалось, что все теперь знают о его несчастье с недозволенной книгой и будут его ругать за неосторожность и обвинять за то, что подвел одного из самых любимых учителей семинарии. "Разве ты не знаешь, что его преследуют и не спускают с него глаз? Обращают внимание на каждое его слово? Никак это ты сам передал книгу, чтобы его сняли с работы и арестовали. Он тебе поверил, а ты оказался таким неверным..."

Ашрафу стало совсем плохо от этих мыслей. Он расстегнул воротник и оглянулся вокруг. Ему показалось, что и Кипиани где-то здесь рядом, глядит на него, качая головой, и с укором говорит: "Почему ты меня выдал? Я считал тебя настоящим мужчиной". Нет, сегодня же, до начала уроков, надо во что бы то ни стало взять книгу у Алексея Осиповича. А если он не отдаст? Тогда как?

Кто-то из ребят крикнул: "Внимание!" Все притихли и стали глядеть на дорогу. Издали подходил Кипиани. Ученики побежали ему навстречу. Ашраф, забыв обо всем, тоже побежал за товарищами, но тотчас остановился и стал искать, куда бы спрятаться и не показываться учителю на глаза.

Ученики выстроились в цепочку, готовясь поздороваться с Кипиани. Когда он здоровался, то обязательно снимая шляпу. Ребятам это понравилось. Каждый раз они вереницей вставали вдоль дороги, и Кипиани, поздоровавшись с первым мальчиком, не успевал надеть шляпу, как его приветствовал второй ученик, потом третий... Учитель был вынужден то и дело снимать шляпу. И сейчас ребята ждали того же самого. Но Кипиани, увидев шеренгу, заранее снял шляпу и взял ее в руки, а ребятам отвечал кивком головы. В конце цепочки он улыбнулся и надел шляпу. Как бы говоря: "Вы, проказники, больше не сможете разыгрывать меня. Я теперь шляпу буду снимать только один раз". Эта возникшая между учениками и учителем безобидная шутка развеселила ребят. Они радовались еще и тому, что, если Кипиани будет сегодня дежурным учителем, после обеда они отправятся гулять за город, на берег Куры.

Как только Кипиани дошел до середины двора, ребята со всех сторон окружили его. Кто-то, улыбаясь, сказал:

- Как хорошо, что вы сегодня дежурный.

- Нет, вы ошибаетесь, я вовсе не дежурный сегодня.

- А кто же?

- Сейчас узнаете.

В это время зазвенел звонок и раздался голос другого учителя - Бориса Михайловича Петрова:

- Христиане - на правую сторону, мусульмане - на левую! Стройтесь по двое.

Этот внушительный голос привел учеников в движение. Толкая друг друга, они побежали строиться. Петров повесил трость на левую руку у локтя и выпятил грудь. Засверкали его очки в золотой оправе и до блеска начищенные ботинки. Ребята, затаив дыхание, ждали, что он скажет. Петров прошел вдоль рядов, глядя в лицо каждому ученику. Он остановился перед ребятами мусульманского отделения. Брезгливо сморщился, кончиком трости стал тыкать в грудь то одному, то другому, крича: "Поправь ремень! Застегни ворот!" Одного даже взял за козырек фуражки и надвинул ее на лоб. Затем он подошел к ученикам подготовительной группы и заставил Селима выйти вперед. Выставив ногу, велел развязать шнурки на его ботинках и заново зашнуровать. А когда увидел Османа, зашипел:

- Это что такое, неряха, татарский сын?

Осман посмотрел на себя. Все было как полагается.

- Почему так блестят твои ботинки?

Осман, как всегда, не полез за словом в карман. Улыбнувшись, ответил:

- И ваши сверкают, господин учитель! Наверно, вы намазали их топленым маслом.

- Молчи, дикарь! - И он поднял трость.

Ашраф подался вперед и встал перед Петровым.

- Я не дам вам бить маленьких детей!

Петров опустил свою трость и зашипел на Ашрафа:

- Дикари...

- Уважайте себя.

- Татарва!

- Я вас не оскорбляю!

- Выйди из строя!

- После молитвы пожалуйста!

Руки Петрова дрожали, он хотел еще что-то сказать, но воздержался.

Ашраф встал на свое место. Петров опять повесил свою трость на руку и обратился к ученикам мусульманского отделения:

- Эй, татары! Разделитесь! На правую сторону - сунниты, на левую шииты!

Ребята разделились на две части. Осман и Али, держась друг за друга, замешкались. Кипиани, увидев это, улыбаясь, подошел к ним и раньше Петрова сказал:

- Почему вы стоите? Ведь сунниты и шииты не могут молиться вместе.

Вновь раздался голос Петрова:

- Христиане - в церковь! А мусульмане - в молитвенный дом! Марш!

- Господин Петров! Прошу прощения, на одну минуту.

Ученики остановились. Петров, согнув шею, из-под очков косо поглядел на Кипиани. Тот, не обращая внимания на Петрова, обратился прямо к ребятам:

- Члены исторического кружка после молитвы пусть подойдут ко мне! У нас будут занятия, а затем небольшая прогулка.

Петров возразил:

- Сегодня ни прогулки, ни занятий в кружке не будет.

Чтобы не слышали ученики, Кипиани тихо возразил ему:

- Не беспокойтесь, господин Петров. Я согласовал это с директором и инспектором.

- Я ничего не знаю.

- Здесь неподходящее место для спора!

Петров сорвал злость на ребятах:

- Скорее! Время молитвы истекает!

Ученики, как солдаты, строевым шагом пошли со двора.

Ашраф, дойдя до угла улицы, отделился от товарищей. Крадясь вдоль стены, он вернулся обратно и притаился около ворот. Когда Петров ушел со школьного двора, вышел из укрытия.

- Куда ты бежишь?

Ашраф вздрогнул, но тут же увидел, что Кипиани улыбается.

- У меня есть дело.

- А не боишься учителя шариата?

- Нет.

- Инспектора?

- И его не боюсь.

- А меня? Тоже не боишься?

Ашраф молча глядел на учителя: серьезно тот говорит или шутит? И что он думает сейчас о нем? Верит ему или считает предателем и доносчиком? Он хотел уйти, так ни о чем и не спросив, но учитель взял его за руку.

- Ты прочитал книгу, которую я тебе дал?

- Нет еще. - Губы Ашрафа задрожали. - Немного остается, всего несколько страниц...

Тогда Кипиани спокойно достал из-за пазухи книгу и протянул Ашрафу:

- Возьми и дочитай... Но только так, чтобы плохие люди не знали об этом.

9

Семенов встал из-за большого письменного стола, покрытого голубым сукном, и подошел к часам в углу кабинета. Достал из кармана ключ, открыл футляр. Маятник длиной в человеческий рост лениво двигался и ритмично отстукивал. Семенов подтянул цепь. Большая стрелка в это время коснулась одиннадцати. До директора донесся дальний звон церковного колокола. Семенов, по обыкновению, достал из кармана серебряные часы, щелкнул крышкой и проверил время. Он не отводил глаз от стрелок до тех пор, пока не умолк звон колокола. Тогда он захлопнул свои часы, закрыл кабинетные и вышел на веранду.

Двор семинарии был пуст. Все на занятиях. Окна классных комнат открыты. Ясно доносятся монотонные голоса учеников, отвечающих учителям. Отсюда, с веранды директорского кабинета, все было видно. В хорошую погоду Семенов, как и сейчас, выходил на веранду и смотрел на ребят, стоявших у досок, слушал их ответы и стук мела.

И сейчас он стоял и безмятежно смотрел на классы. Все было в порядке. Занятия начались вовремя. Ночь прошла без всяких происшествий.

Семенов постоял некоторое время на веранде и хотел было направиться проверить столовую и общежитие, но, увидев въезжавших в город конных казаков, остановился. Все вокруг заполнил топот конских копыт. Столбом поднялась пыль. Нарушивший тишину отряд казаков привлек внимание горожан. Одни открыли окна и с удивлением смотрели на казаков с блестевшими на утреннем солнце рукоятками сабель, другие крепче закрывали двери и окна своих домов. Всадники проехали по узким улочкам, миновали кривые переулки и остановились у семинарии. Здесь они разбились на две группы, окружив школу и общежитие. Спешились, стряхнули с себя дорожную пыль.

Офицер, не обращая внимания на сторожа у ворот, прошел вперед в сопровождении нескольких казаков и, стуча сапогами, поднялся по лестнице на веранду к Семенову.

- Доброе утро, господин директор.

- Доброе утро, господин поручик.

- Можно ли зайти к вам в кабинет?

- Пожалуйте, милости просим...

За офицером протиснулись в дверь и сопровождавшие его казаки.

Дмитрий Дмитриевич сел на свое место.

- Итак, чем могу служить?

- Господин Кипиани в семинарии?

- Да, он ведет урок. А что?

- Мы должны его взять.

- У вас есть для этого необходимое распоряжение?

Офицер косо посмотрел на Семенова, а затем с подчеркнутой вежливостью передал директору документ, дающий право арестовать Кипиани.

"Почему все так обернулось? - думал Семенов. - Ведь я писал им, что ничего подозрительного не замечено за Кипиани. Или мне не верят? Я же с Кипиани вместе работаю и знаю его лучше, чем они".

- Итак, потрудитесь показать, где господин Кипиани.

- Разве вы не могли бы арестовать его после уроков, дома?

- Я выполняю приказ.

- Мне кажется, вы торопитесь. Я написал в соответствующие инстанции, что не замечал за Кипиани ничего подозрительного.

- Я не обязан вести дискуссию о нравственных качествах Кипиани. Я обязан его только арестовать.

Семенов понял, что спорить бесполезно. Но он не хотел, чтобы учителя арестовали на глазах учеников. Это было против педагогических правил. Авторитет учителя велик. Ребята считают его неприкосновенной личностью, и вдруг арестовать его... Не значит ли это - растоптать их чистое, святое представление об учителе, растоптать в некотором роде идеал? Допустимо ли это в педагогическом заведении?

- Я не могу прервать урок, господин поручик. Не лучше ли все-таки было бы после занятий... Пока еще я хозяин этой школы...

- Как раз поэтому я хочу провести это дело в вашем присутствии...

- Благодарю, но я решительно отказываюсь от этого.

- В таком случае будем действовать без вас.

- Где Кипиани, вам покажет дежурный учитель.

Офицер встал. Казаки, стоявшие у двери, выпрямились.

Шумно спустились по лестнице во двор. На середине двора их встретил дежурный учитель Петров.

- Покажите нам, где Кипиани, - уже тоном приказа обратился к нему поручик.

Борис Михайлович выпрямился и, выпятив грудь, заложил руку за борт пиджака. Словно человек, принимающий парад, гордо стуча каблуками, пошел к входу в правое крыло здания. Офицер и следующие за ним казаки, словно боясь упустить добычу, торопились за Петровым, держа руки на эфесах шашек.

В классах умолкли голоса. Учителя застыли у досок с мелом в руках. Преподававший в мусульманском отделении Черняевский прервал урок и подошел к двери. Вся школа молчала, затаив дыхание, в ожидании, где остановится провожаемая Борисом Михайловичем шаркающая, лязгающая группа.

Наконец дежурный учитель остановился и глазами показал на класс Кипиани. Казаки стали у окна. Офицер прислушался, и до него донесся голос учителя, который громко читал стихи Пушкина:

Пока свободою горим,

Пока сердца для чести живы,

Мой друг, отчизне посвятим

Души прекрасные порывы!

Офицер без стука вошел в класс. Кипиани, видимо, сразу понял, что это его последний урок, что больше он не сможет сказать ученикам ни одного душевного слова, не донесет до них ни одной своей мысли. Поэтому он, не обращая на офицера внимания, решил дочитать стихотворение до конца:

Товарищ, верь: взойдет она,

Звезда пленительного счастья,

Россия вспрянет ото сна,

И на обломках самовластья

Напишут наши имена!

Офицер дослушал стихотворение и сказал:

- Господин Кипиани, прервите урок! Вы арестованы. Кипиани обернулся и посмотрел на покрасневших от волнения учеников. Он понял, что сидящие за партами ученики сейчас притаились, словно тигрята, и готовы в любую минуту броситься на офицера.

- Какой большой у вас отряд, господин поручик! Зачем же столько людей? - Кипиани, улыбаясь, взял свою трость, собрал книги и протянул руку к классному журналу.

Петров шагнул вперед.

- Журнал оставьте на месте.

- Я должен сделать отметку о последнем занятии. Вы же любите точность, господин Петров.

Однако надо было идти. Он поднял глаза на своих учеников, а руку протянул к двери. Ребята с шумом поднялись. Петров преградил им путь.

- Я напоминаю вам, - сказал он, - сегодня после уроков никаких прогулок и занятий не будет.

- Будут, господин Петров. И сегодня и завтра наше дело будет продолжаться! Я уверен в этом, дорогие дети. Будьте счастливы!

Кипиани открыл дверь и вышел быстрыми шагами. Казачий офицер и Петров последовали за ним. Ученики от сильного стука двери вздрогнули и словно проснулись ото сна. С шумом ринулись в коридор, но казаки оттолкнули их, вернули обратно и закрыли дверь. Ребята побежали к окну. Но казаки стояли и там.

Во дворе казаки окружили Кипиани. До ворот он шел молча, но здесь остановился и, обернувшись, с тоской в глазах, посмотрел на школу. Ребята смотрели из окон, а учителя стояли у дверей. Он видел, как Семенов, скрестив на груди руки, стоял, прислонившись к столбу на веранде. Все молчали. Кипиани вынул часы.

До звонка оставалось еще пятнадцать минут. Он понял, что ему не удастся попрощаться с учениками и своими товарищами учителями.

Вдруг кто-то крикнул:

- Мы никогда вас не забудем, дорогой наш учитель Кипиани!

Ашраф оглянулся на голос. Это грузинский мальчик по имени Лука поднялся на подоконник. Он махал своей фуражкой, а казаки, схватив его за полы одежды, тянули вниз. Ученики вступили в схватку, пытаясь выпрыгнуть через окно во двор. Ашраф понял, что, если упустить время, Кипиани уведут, а ученики христианского отделения вступят с казаками в настоящий бой. Ашраф выпрыгнул из окна и прямо побежал на ту веранду, где висел колокол. Он схватился за веревку и начал ее дергать. Раздался беспрерывный тревожный звон, зовущий на помощь. Ашраф ничего не слышал и не видел. Он не смотрел в сторону дежурного учителя, который спешил к нему, тряся над головой тростью, и что было мочи орал. Колокол набирал силу и ярость. С треском отворились двери классов, и ученики, словно обрушивший преграду поток, с гулом высыпали во двор. Казакам не удалось остановить их. Ребята ринулись к Кипиани и окружили его. Только после этого Ашраф перестал дергать веревку. Петров хотел ударить его по голове тростью, но Ашраф перехватил трость в воздухе, вырвал ее из рук учителя и отшвырнул далеко в сторону. Ашраф смешался с потоком учеников, пробился вперед и встал около Кипиани. Он разорвал бы каждого, кто протянул бы руку к учителю. Он думал, что все это связано с той злополучной книгой, что именно он виноват в аресте Кипиани. Но учитель успел ему шепнуть, и никто в общем шуме не услышал этого шепота:

- Ты ни в чем не виноват. Меня арестовали совсем по другому делу.

На глаза Ашрафа навернулись слезы. Во двор ворвались конники. В воздухе замелькали плетки. Все висело на волоске. Опередив Семенова, в толпу бросился Черняевский. Ребята расступились перед директором и инспектором. Семенов оказался лицом к лицу с поручиком.

- Что вы хотите делать?

- Уберите ребят!

- А вы уберите казаков!

- Я выполняю приказ и выполню его любой ценой. Я должен увести арестованного!

- Я никуда не убегу, господин поручик, - спокойно сказал Кипиани. Ваши штыки и кандалы мне знакомы. Прикажите конникам отойти. Пугать ребят бессмысленно.

Кипиани поднялся на возвышенное место, вскинул вверх руку и успокоил учеников:

- Оставайтесь в добром здоровье, дорогие дети! Я очень доволен вами. Я уверен, что наш труд не пропадет даром. Вы будете отважными, честными гражданами. Вы, ничего не страшась, будете трудиться во имя своего народа. Пусть не пугают вас эти аресты. Учитесь, поднимайте факел просвещения! И вам я благодарен, мои коллеги учителя! Счастливо оставаться!

Как ни старался Кипиани улыбнуться, это ему не удалось. Глаза заволокло слезами. Он снял шляпу, всем поклонился и только после этого пошел к воротам. Ученики смотрели ему вслед. Конные казаки с обеих сторон взяли Кипиани в окружение. Офицер ехал впереди. Сверкали обнаженные шашки. Булыжную улицу огласил цокот подков. Этот цокот долго потом звучал в ушах ребят...

10

Петров сновал перед классными комнатами. Он хотел обо всем знать, слышать каждый шепот, каждое слово. Против обыкновения, он ступал тихо, старался, чтобы не скрипели ботинки.

Перед окнами мусульманского отделения он остановился. Подошел к окну класса, в котором учился Ашраф. Осторожно заглянул в комнату.

Староста класса Фиридун сидел за столом ближе к двери, другие ребята сидели за партами по двое и учили уроки. Время от времени Фиридун поглядывал на ребят, наблюдая, как они занимаются.

Петров отыскал взглядом Ашрафа, который сидел в самом крайнем ряду один и читал, как видно, что-то серьезное. Как ни старался Петров, не мог разглядеть, какую же книгу читает Ашраф. Но подозрение и любопытство одолели его, и он бросился в класс. Первым вскочил на ноги Фиридун. Он крикнул: "Внимание!" - и тут же погас светильник. Все утонуло во тьме. Ребята зашевелились на местах. Раздался сиплый голос Петрова:

- Не двигаться с места! Быстрее зажгите лампу!

- Сейчас, господин учитель, - ответил Фиридун и что-то начал искать в темноте.

Петров подождал, но, видя, что староста мешкает, разозлился:

- Что случилось?

- Сейчас, господин учитель. Ведь виноваты вы сами.

Внезапно открыли дверь, и ветер потушил лампу.

Петров разозлился еще больше. Достав из кармана пиджака спички, он протянул их Фиридуну:

- Возьми скорей.

По шороху спичечных палочек Петров почувствовал, что у Фиридуна дрожат пальцы.

- Дай сюда, какая беспомощность!

- Не трудитесь, учитель, я сам зажгу!

- Говорю, дай сюда!

В это время Фиридун уронил спички. Они рассыпались по полу. Фиридун наклонился и стал шарить под столом. Гневу Петрова не было предела.

- Что ты там ковыряешься?

- Сейчас, господин учитель, спички рассыпались.

В классе в темноте происходило какое-то движение. Под партами шелестели книги. Вероятно, ученики что-то прятали. А Петров топал ногами и кричал:

- Скорей, негодяй! Вы издеваетесь надо мной?!

- Что вы, что вы, господин учитель, сию минуту!

Фиридун чиркнул спичкой. На стене заиграли тени.

Петров бросился к Ашрафу:

- Что ты читал?

- Книгу.

- Какую книгу?

- Арифметику.

- Где она?

- Вот.

Петров покрутил книгу в руке, порылся в книгах Ашрафа и ничего не нашел.

- Встань, уходи из класса!

Ашраф неохотно встал. Он остановился у двери и, обернувшись, спросил у Петрова:

- Куда я должен идти, господин учитель?

- К директору.

Ашраф остановился у стены, около часов. Увидев, что и Черняевский здесь, он смутился и не мог поднять глаз. Снял фуражку и, сам того не замечая, стал теребить ее в руках. В комнате наступила тяжелая тишина. Ашраф слышал, как бьется его сердце. В ушах звенело. Юноше казалось, что руки его удлиняются, тяжелеют, кто-то давит ему на плечи, стараясь пригнуть к земле. В глазах потемнело. Свечи на директорском столе расплылись в тумане. Если Черняевский заговорил бы на минуту позже, может быть, Ашраф потерял бы сознание и рухнул на пол.

- Я не ожидал от тебя. Что это ты натворил?

Голос инспектора доносился откуда-то издали, но, подняв испуганные глаза, Ашраф увидел, что Черняевский стоит в двух шагах от него и что в его взгляде больше укора, чем гнева. Ашраф даже улыбнулся. Но тут раздался голос Петрова:

- С ним нельзя разговаривать так мягко. Его надо исключить из семинарии, господин директор. Этот дикий татарин должен покинуть школу.

Семенов бросил ручку на стол.

- У вас нет выдержки, господин Петров. Кроме того, следите за своими словами. Вы учитель.

- Как раз поэтому я не могу терпеть этого негодяя в нашей семинарии.

Ашраф неожиданно успокоился. Колени перестали дрожать. Застилавшая глаза пелена исчезла. Сердце стало биться спокойнее. Пол под ногами обрел прочность.

Ашраф сказал:

- Если я виноват, накажите, но вы не имеете права оскорблять меня.

- Молчать! - крикнул Семенов, ударив рукой по столу, и вскочил на ноги.

Такой внезапный взрыв ошарашил и Петрова и Черняевского.

Черняевский впервые видел директора в таком гневе.

- Мало того, что ты нарушил дисциплину, прервал занятия, ты еще в моем присутствии пререкаешься с учителем! Зачем ты звонил? Кто тебе разрешил?

Смущенность Ашрафа сняло как рукой. Его охватило неистовство, свойственное подросткам.

- Никто!

- По-твоему, здесь можно делать все, что захочешь?

- А почему нашего учителя увели под конвоем?

- Это тебя не касается.

- Касается... Мы хотим знать, за что его арестовали.

- А кто вы такой?

- А вы кто такой?

- Ашраф, не переходи границы!

- А пусть господин Петров не ходит за нами, как тень, и не следит...

- Что это означает?

Петров покраснел, как свекла, и пролепетал:

- Сами видите, господин директор, я с таким негодяем и разговаривать не хочу.

- Учитель...

- Молчать! Господин Черняевский, ученика вашего отделения Ашрафа Гейтепели за грубое нарушение внутреннего распорядка семинарии арестовать на семь дней. Кроме хлеба и воды, ему ничего не давать. Лишить его права на месяц выходить с территории семинарии. Все.

Черняевский открыл дверь и выставил Ашрафа из кабинета. Семенов сел за стол, обхватив обеими руками голову. Петров не отставал от него:

- Господин директор, я не могу согласиться...

- Ну что вам еще надо?

- Надо исключить его из семинарии.

Семенов снизу вверх посмотрел на Петрова, а затем встал.

- Вы кто такой, господин Петров, чтобы указывать мне? Скажите, кто вас заставляет соваться во все дыры?

- Господин директор, я служу отечеству и государю...

- В качестве доносчика?

- Господин Семенов...

- Освободите кабинет!

- Вы меня оскорбляете!

- А вы позорите великую русскую нацию! Идите. Я считаю недостойным разговаривать с вами.

С Ашрафа сняли ремень и посадили его в подвал. Сначала он сидел и боялся пошевелиться. Ждал, пока глаза привыкнут к темноте. Где-то поблизости капала вода, шуршали мыши. За дверью дежурный учитель Петров поучал караулившего ученика: "Если хоть один человек подойдет сюда и даст ему кусок хлеба, я изобью тебя этой палкой и тебя выгонят из семинарии. Слышишь? Я приду и проверю!"

Ашраф готов был колотиться головой об стену, слушая этот голос. Но надо было молчать. Его сторожил ученик из христианского отделения по имени Иван. С этим Иваном Ашраф раза два встречался на кружке Кипиани, но вообще-то он не знал его, поэтому остерегался что-либо ему сказать. Да и что он мог ему сказать? Его наказали по приказу директора, целую неделю он должен спать здесь с мышами и только потом вернется в общежитие к своим товарищам.

Глаза Ашрафа постепенно привыкли к темноте. Он огляделся и увидел тесную комнатушку. На полу лежала солома. Посередине она была измята. Кто-то до него здесь отбывал наказание и лежал на этой соломе.

Осмотрев свое новое жилье, Ашраф решил устроиться поудобнее. Он поднял воротник пиджака, лег на солому и закрыл глаза. Чтобы обо всем забыть, лучше всего заснуть. Однако мыши, увидев, что бедняга не двигается, осмелели. Они шуршали теперь совсем близко. Ашрафу показалось даже, что они нюхают его руки и что одна пробежала по нему. Он вскочил, и мыши рассыпались по сторонам.

"Наверное, обо мне никто и не вспоминает, - с печалью подумал Ашраф. Все легли спать. Интересно, который час?"

В дверь тихо постучали.

- Кто там?

- Я.

- А ты кто?

- Не шуми. Подойди к двери. Просунь руку в щель. Возьми, это ребята прислали. Ешь, сейчас принесут молоко.

- Ваня, ты не боишься?

- Ладно. Ешь, тебе говорят.

Ашраф взял еду, и, хотя котлеты остыли, он съел их с удовольствием.

- Ашраф...

- Что?

- Я не знал, что ты такой. Ты, оказывается, смелый парень. Хорошо поставил на место этого Петрова. Мы все за тебя. Ничего не бойся. Не посмеют исключить тебя из школы. Мы все за тебя горой. Подожди. Кто-то идет.

Ашраф притаился в углу подвала, прислушался. Ваня с кем-то шепотом разговаривал. Потом он опять позвал Ашрафа.

- Держи молоко. Прислали Фиридун и Лука. Они сами не смогли прийти. Петров все время снует по общежитию.

- Скажи им от меня спасибо.

Ашраф выпил молоко.

- Ваня...

- Что?

- Я спать не могу.

- Почему?

- Мыши. Да и очень сыро.

- Знаешь что, там есть маленький ход наверх, прикрытый доской... Ты понял? Сдвинь доску, увидишь небольшую лесенку. Лезь по ней вверх. Попадешь на чердак. На чердаке есть маленькая комнатушка. До утра там и спи. А утром спустишься вниз. Только не проспи, иначе выдашь наш тайник.

- Ты откуда все это знаешь?

- Один ты, что ли, такой смелый? Я тоже сидел.

Ашраф нашарил в темноте маленькую лестницу, влез на чердак. Через оконце ему в лицо повеяло свежим воздухом. Он прислонился лицом к прохладному стеклу. Небо было все в звездах. Кура гудела, плавно кружась вокруг древнего города.

11

Вечерние занятия кончились. Ученики поужинали и ушли в общежитие. Звонок, возвещающий о сне, прозвенел. Но Дмитрий Дмитриевич медлил идти домой. Он один сидел у себя в кабинете. Его разволновали и арест Кипиани в присутствии учеников, и набег конных казаков на семинарию, и наконец самоуправство офицера. Если в руководимой им школе что-нибудь делалось без его разрешения, Семенов считал это нарушением педагогических правил. Он послал об этом рапорт попечителю кавказского народного просвещения и губернатору. Семенов думал, что его голос услышат и, может, даже освободят Кипиани. Беспокоило его и настроение учеников.

Не трудно было заметить, что ученики потрясены всем случившимся. У них исчезло прежнее усердие к урокам. Они то и дело перебивали учителей, спрашивали у них, за что арестован Кипиани, хотели понять причину ареста. Несколько раз они приходили к директору и требовали освободить Ашрафа. Но Семенов не мог, конечно, отменить свой же приказ.

Потом положение в семинарии еще больше осложнилось. Ребята услышали, что семью Кипиани выселяют из Гори. Они бросили уроки, ринулись к его дому и окружили его. Ученики христианского отделения подрались с полицеискими, несколько человек попало в подвал уездного управления.

Семенов чувствовал, что управлять школой становится все труднее.

Однако полчаса назад дежурный учитель доложил ему, что ученики в полном составе находятся в общежитии и легли спать. Семенов решил немного еще подождать, и пойти к общежитию, дабы убедиться, все ли на месте. В это время в дверь тихо постучали, и вошел худощавый, высокого роста человек в черкеске и с серебряным кинжалом, висящим на поясе. Пришелец оглянулся вокруг и, убедившись, что в кабинете, кроме директора, нет никого, достал из нагрудного кармана письмо.

- Это вам.

Семенов взял конверт и при свете свечи стал внимательно его разглядывать. На конверте не было ни почтовой марки, ни штампа.

- От кого это?

- Просили передать вам.

- Ас кем имею честь...

- Вы не знаете меня, Дмитрий Дмитриевич, но я вас знаю. Вы учили мою дочь в гимназии. Простите меня, я тороплюсь.

Он как пришел незаметно, так же и ушел, закрыв за собой дверь. Семенов распечатал конверт. В нем оказалось маленькое письмецо. Кто-то торопливым почерком написал: "Господин директор, завтра рано утром в семинарии будет произведен обыск. Будьте осторожны. Ваш друг".

Семенову стало не по себе. Он забыл, что собирался идти в общежитие. Шел двенадцатый час. "Наверное, сейчас ребята все уже спят. Если в этом письме все правильно... Но интересно, кто же это подстроил? Или хотят и нашу семинарию причислить к числу сомнительных учебных заведений? Или, может, оно написано с провокационной целью? Что они могут найти у наших ребят?" Семенов решил никому о завтрашнем обыске ни слова не говорить.

12

Как только дверь общежития открылась, ребята натянули на себя одеяла и закрыли глаза. Раздался храп. Посторонний человек мог бы подумать, что все давно спят.

На самом деле эти ребята только что сидели в темноте на койках и слушали сказку Османа. Теперь, закрывшись одеялами и затаив дыхание, они хотели знать, кто вошел в общежитие в такой поздний час.

Увидев Фиридуна, они сбросили с себя одеяла и повскакали с коек.

- Ну как, отпустили Ашрафа?

- Нет, директор говорит, что не может отменить свой приказ.

- Мы их заставим. Ребята, одевайтесь, пойдем прямо к директору домой.

Фиридун возразил:

- Куда вы? Уже двенадцатый час. Кроме того, есть новость. Завтра утром полиция в нашей школе произведет обыск.

- Пусть обыскивают... Что они могут найти?

- Как что? Разве трудно к чему-нибудь придраться? Найдут хоть один кинжал, знаешь, сколько будет шума. Давайте сделаем так. У кого что есть, пусть принесет. Спрячем все в одном месте. Так же сделают и ребята христианского отделения. В первую очередь проверьте свои книги.

Где-то достали сундук и стали все в него складывать, кто - книги, кто - кинжал. Нашелся даже один пистолет. Сундук закрыли.

Как раз в это время вошел Алексей Осипович. Он молча прошелся между койками, закрыл распахнутые тумбочки и спросил у Фиридуна:

- Больше ничего не осталось?

- Нет. Будьте уверены, господин инспектор.

В окно тихо постучали. Фиридун прислонился лбом к стеклу и посмотрел во двор. Иван и Лука ждали его.

Тяжелая, обитая кожей дверь открылась как бы сама собой, пропуская Семенова в кабинет губернатора. Кабинет был так велик да еще и затемнен от жары, что Семенов растерялся и не определил сразу, в какую сторону ему идти. Но вот в дальнем левом углу послышалось покашливание, и директор семинарии пошел туда. Подходя почти вплотную к огромному столу, он увидел за ним и самого губернатора, сидящего в кресле. Губернатор был маленький, его кудрявые и, должно быть, некогда очень черные волосы поседели, усы отливали желтизной, может быть от табачного дыма. Семенов поклонился. Губернатор ответил ему таким же сдержанным кивком головы и предложил сесть. Еще и потому маленьким казался губернатор, что очень уж велик был портрет императора, висящий позади него. Как и на портрете царя, бакенбарды губернатора сразу переходили в усы. Вообще же он производил впечатление спокойного и серьезного человека. От паркета пахло скипидаром, громко тикали часы, было душновато, несмотря на прохладу.

- Ну-с, господин директор, я вас слушаю.

Семенов чуть подался вперед. Вынул из папки бумагу и протянул губернатору:

- В этом рапорте я все написал.

Губернатор, бросив беглый взгляд на бумагу, отодвинул ее в сторону.

- Расскажите на словах, что беспокоит?

- Ваше превосходительство, в последнее время в семинарии создалось трудное положение, невозможно работать.

- О трудном положении я наслышан. И кто же, по вашему, в этом виноват?

- И я это хотел бы знать, господин губернатор. Не дают работать, нарушают элементарные педагогические правила.

- Например?

- Например, на глазах у целого класса арестовывают учителя...

- Еще что?

- В общежитии и в школе производят обыск. Полиция засылает в нашу среду своих агентов. Разве это не вопиющее беззаконие? Откуда исходит такое недоверие к нам?

Губернатор молчал. Он взял папку, лежащую на столе, открыл и стал перелистывать в ней бумаги.

- Фамилия арестованного учителя Кипиани? Не так ли?

- Да. Но он ни в чем не виноват. Я послал вам об этом рапорт и просил, чтобы вы сами вмешались в это дело. Его непременно надо освободить. Почему-то у местной полиции существует предвзятость по отношению к нему. Они торопятся убрать из Гори семью Кипиани, хотят выселить. Все это волнует учеников семинарии, ваше сиятельство, возбуждает чувство недоверия к нашей империи... вообще нежелательные чувства.

- Помните, когда я не советовал вам брать к себе Ки пиани? Вы не послушались меня.

- Я и сейчас считаю, что Кипиани хороший учитель и человек.

- Да-с, так, значит, вы предлагаете...

- Распорядиться об освобождении Кипиани. Кроме того, учащиеся и учителя собрали средства для оказания помощи ему и его семье. Начальник полицейского управления Гори отказывается передать эти деньги арестованному. Я прошу, чтобы выдали распоряжение и об этом. Его положение очень тяжелое.

- А лично вам ничего не нужно?

- Мне, как директору, не доверяют. Я прошу вас дать указание, чтобы впредь не задевали достоинства и самолюбия учителей. Дело, которому мы себя посвятили, мы знаем лучше полиции.

Губернатор некоторое время молчал, как бы обдумывая все, что ему тут говорил Семенов, потом задумчиво поглядел на директора семинарии и, словно о чем-то постороннем, спросил:

- Вы давно из Петербурга?

Семенов окаменел от неожиданности.

- Десять лет уже.

- Я спросил просто так. Не скучно вам здесь?

- Привык, да и дел много.

Губернатор встал, подошел к окну и приоткрыл ставни. Стремительная полоса света, словно сабля, рассекла тьму и легла на стол. Осветилась и часть стены. Губернатор, скрестив сзади руки, повернулся вполоборота и бросил на Семенова косой взгляд.

- Кто вас послал на Кавказ?

- Меня? - с удивлением спросил Семенов и пожал плечами: - Никто.

- Почему не остались в Петербурге?

- Мог бы остаться. Но мне кажется, я здесь более полезен.

- Кому?

Семенов помолчал. Губернатор глядел на него хмурым взглядом.

- Н... народам Кавказа и тем самым отечеству.

- Интересно, похвально. - Губернатор сел и позвонил. - Не откажитесь выпить чашку чаю.

- Благодарю.

И двух минут не прошло, как офицер принес на серебряном подносе чай. Одну чашку губернатор поставил перед Дмитрием Дмитриевичем, а другую придвинул к себе и стал помешивать ложечкой.

- Господин Семенов, вы здесь кого представляете?

- То есть? Я не совсем понимаю?

- Ну что же тут непонятного, - улыбаясь, сказал губернатор. - Я, например, представляю государя-императора, так сказать, русскую империю. А вы?

- Я? - улыбнулся Семенов. - Я всего-навсего представитель русской интеллигенции. Кроме официальной должности каждый человек имеет гражданский долг. Он-то меня и привел на Кавказ.

- Интересно... И в чем же вы видите свой гражданский долг?

- В просвещении. В работе на благо отечества. Кроме того, своими действиями мы должны выражать лучшие качества нашего народа. Порою по одному человеку создается мнение о целом народе.

- Поэтому вы открыли здесь школу и учите местных детей. Не так ли? И какая же будет польза нам, русским, от того, что местные народы станут грамотными?

- Если не было бы пользы, государь не издал бы указа об открытии школ для местного населения. Это наш исторический долг. Надо, чтобы нации помогли друг другу, чтобы пробудилось сознание.

- Это ваше сознание - превосходная вещь. И вообще... как вы называете... просвещение? Да, да, превосходно. Но не приходило ли вам в голову, господин директор учительской семинарии, что найдутся люди, которые ваше просвещение и это ваше... как вы называете... сознание обратят против вас? А то благо, которое вы несете, может быть использовано со злым умыслом? И не должны ли мы заботиться о том, чтобы этого не произошло? То есть не должны ли мы заботиться, чтобы все ваши труды не попали в дурные руки? - Губернатор выдвинул ящик стола. Покопавшись, достал оттуда фотографию и подал ее Семенову, - Вам знаком этот человек?

Дмитрий Дмитриевич внимательно посмотрел на фотографию.

- Да, я его знаю. Он учит детей в одном отдаленном селении. Недавно привозил к нам в школу своих учеников. Его зовут... Да, его зовут Ахмедом.

- Вот он другого взгляда относительно целей просвещения. Так же, как любезный вашему сердцу Кипиани. И, совсем уж кстати, этот Ахмед и Кипиани давнишние друзья по тайным студенческим кружкам в Петербурге. И здесь они неоднократно встречались. У Кипиани есть здесь свой тайный кружок. Был, вернее.

Губернатор помолчал, прошелся по кабинету.

- Нам нужна ваша армия просветителей. Но тем нужнее нам и казак с саблей в руке. Без армии мы не продержимся здесь и одного дня. Пейте чай.

Семенов стал пить, и рука его, держащая чашку, почему-то дрожала.

- Сколько вам лет?

- Уже пятьдесят.

- Кавказ утомил вас, не правда ли? Выглядите вы, во всяком случае, устало.

Семенов придержал чашку у губ и с удивлением посмотрел на губернатора. Не допив последнего глотка, поставил чашку на поднос. Платком вытер губы.

- Пока не жалуюсь.

- Все равно, наш долг заботиться о вас. - Губернатор помолчал и, вдруг наклонившись вперед, обе руки положил перед собой на стол. - Еще не собираетесь на покой?

- Вы предлагаете мне уйти в отставку?

- Что вы, господин директор! Я только советую.

Губернатор встал, закрыл ставни. Полутьма опять разлилась по кабинету.

13

В полночь около Гейтепе показалась группа всадников. Чтобы не будоражить жителей, они свернули с дороги и, проехав немного, остановились среди холмов. Прислушались. Дорога пустовала. В деревне не замечалось никакого движения. Стояла глубокая тишина, от которой в ушах звенело. Свет в домиках, рассыпанных вдоль берега Куры, давно погас. Небо пасмурное. Оттого тьма казалась над деревней еще гуще, плотнее. Кура глухо гудела в темноте, словно сдерживая внутренний гнев. Одиноко, отрывисто лаяла собака.

Всадники пошептались.

Десять всадников пересекли шоссейную дорогу и удалились в сторону нижней части деревни. Достигнув берега реки, они бросили тропинку и круто повернули к дому Джахандар-аги. Они образовали цепочку и закрыли путь, ведущий к реке. Другая группа через кустарники отправилась в верхнюю часть. А третья группа всадников поехала по проселку и окружила заезжий дом. Трое осмелились и поднялись на веранду. Прислушались у двери. Тишина в комнате сама по себе еще ни о чем не говорила. Может быть, хозяин почуял неладное, ускользнул. Может быть, ни о чем не ведая, он спит сладким сном. А может, с винтовкой в руке притаился и ждет, чтобы незваные гости сами открыли дверь.

Один из "гостей" прикладом винтовки постучал в дверь. Отпрянув, прижался к стене. В комнате щелкнул затвор и вслед за этим послышался взволнованный голос внезапно разбуженного Ахмеда:

- Кто там?

- Открой дверь. Пристав со своими людьми. Щелкнула задвижка. Пришельцы медлили войти в комнату. Ахмед тем временем открыл окно и оказался на веранде позади стоявших у двери казаков. Он огляделся и увидел, что дом окружен.

- Что вы хотите? - раздался голос Ахмеда.

Казаки вздрогнули и отскочили назад.

- Брось винтовку!

Ахмед тихо ответил:

- Не бойтесь, я на гостей руку не подниму.

- Иди, открой дверь.

- Дверь уже открыта, входите.

- Первым входи ты сам.

Ахмед подошел к двери и, толкнув, открыл ее настежь.

Он чиркнул спичкой и зажег лампу. Казаки оглядели комнату и, убедившись, что Ахмед один, успокоились. Ахмед обернулся, посмотрел на них и тут же узнал огромного лохматого казака, который несколько месяцев тому назад приезжал с приставом в Гейтепе.

- Здравствуй, старый друг, это ты? Откуда едешь, глядя на ночь?

Казак подошел к столу, прибавил огонь в лампе, затем посмотрел в лицо Ахмеда.

- Узнаешь?

Вошел пристав. Он внимательно оглядел комнату и, увидев, что казаки держат пальцы на курках винтовок, сказал:

- Что случилось? Почему пугаете хозяина дома?

Казаки отошли в сторону. Пристав поздоровался с Ахмедом, как давнишний друг.

- Как у тебя дела? Когда начнете строить новую школу?

- Никак вы приехали мне помогать?

- Чем можем, будем рады помочь.

Ахмед понимал, что казаки приехали сюда не с добром в такое позднее время. У них какой-то тайный план: хотят спозаранку кого-нибудь схватить.

Ахмед прислонился к стене и скрестил руки. Пристав долго молчал и наконец обратился к Ахмеду без обиняков:

- Можем ли мы позвать сюда моллу Садыха?

- Молла Садых видит сейчас десятый сон.

- Это ничего, разбудим. Только покажи моим ребятам его дом.

- Я ни разу близко не подходил к его дому.

- Не прикидывайся ребенком.

Ахмед надел пиджак и хотел взять свою винтовку. Но казак загородил ему путь. Пристав пояснил:

- Тебе оружие не нужно. С тобой пойдут хорошо вооруженные люди.

Долго шли по темной кривой тропинке, наконец издали Ахмед показал казакам дом моллы Садыха.

Один казак остался около Ахмеда, остальные пошли вперед. Забеспокоились собаки, но как-то сразу затихли. Ахмед ждал, что отвязанные на ночь звероподобные псы моллы сейчас кинутся на пришельцев и разбудят всю деревню, но странно, они не выказали никакого усердия и даже не подскочили к воротам. Да и самого моллу не пришлось долго будить. Он оказался тут как тут, как будто одетым и готовым ждал появления казаков. Через несколько минут казаки и молла вернулись к тому месту, оде оставался Ахмед, и все вместе тронулись в обратный путь к "Заежу".

"Что это такое? - думал Ахмед. - И как это понимать? Уж не сговорились ли они заранее? Не подстроил ли все это молла Садых? Но зачем, с какой целью?" И тут Ахмеда осенила догадка: "Да они же приехали брать Джахандар-агу. Иначе зачем же эта таинственность, эта ночная канитель и, главное, столько людей?"

Ахмед даже замедлил шаги от своей неожиданной догадки. Он начал думать, как предупредить Джахандар-агу. Но как только он остановился, казак тотчас подтолкнул его. Ахмед понял, что за каждым его движением следят. Когда подошли к "Заежу", молла сразу прошел в комнату и поздоровался с приставом, как со старым знакомым. Им, как видно, нужно было остаться наедине и поговорить о чем-то с глазу на глаз. Ахмед решил воспользоваться этим и пошел на веранду, но его вернули. Оказывается, он должен был еще играть роль переводчика.

Молла ерзал и беспокоился. Ему не хотелось ничего говорить при Ахмеде. Пристав, поняв это и улыбнувшись, приказал Ахмеду:

- Вразуми моллу, что я доверяю тебе и у меня от тебя нет секретов, поскольку тоже находишься на службе. Пусть и он не остерегается тебя. Спроси его, дома ли теперь Джахандар-ага и как он себя чувствует. Есть сведения, что он недавно был ранен.

Ахмед с отвращением поморщился, обернувшись к молле, словно наступил на поганое насекомое. Молла еще больше заерзал на месте.

- Ну, ты понял, что говорит пристав, молла Садых? Оказывается, ты начал заниматься открытым предательством. Кто же ты - молла или доносчик? Скажи же им, где Джахандар-ага. Что же ты молчишь? Веди их, покажи его дом, скажи им, что он ранен и что самое удобное время его взять.

- А ты не говори лишнего. Власти лучше тебя знают, что делают. Джахандар-ага будет своевольничать, убивать, кого хочет, а мы должны на это смотреть?

Ахмед сделал шаг к молле и сжал зубы.

- Да Джахандар-ага сам виноват. Первым делом надо было укокошить тебя. Тогда одним предателем стало бы меньше.

Молла подскочил и закричал:

- Господин пристав, сначала надо обрезать язык этой собаке. В его присутствии я ничего вам не скажу.

Пристав не понимал, что говорят друг другу эти два татарина, но видел, что Ахмед готов броситься на моллу и задушить его. Пристав собирался отложить арест Ахмеда до выполнения основной операции и до этого воспользоваться им как переводчиком, но теперь понял, что никакого толку больше от Ахмеда не будет. Поэтому он коротко распорядился:

- Взять его.

- У вас нет оснований арестовывать меня.

- Основания найдутся. Поедете на свидание к своему другу Кипиани. Комнату обыскать.

Ахмеда вывели во двор. В комнате начали обыск, загремел глобус, упавший на пол, из окна полетели перья...

14

Джахандар-ага проснулся и привстал, облокотившись на метакке. Какие-то тревожные звуки в ночи разбудили его, но теперь, прислушиваясь, он ничего не слышал. Дома все опали, на дворе и дальше на улице, до самой Куры, стояла тишина. Он раскрыл ставни окна и увидел, что небо над дальними заречными городами слегка посветлело, но еще держалась на земле мутная предрассветная тьма.

Между тем беспокойство росло. Джахандар-ага закрыл ставни и привычно пошарил рукой: винтовка лежит на месте. На всякий случай он оделся и одетым лег на спину. Потолок казался еще чернее самой темноты, потому что почернел от времени и от копоти.

"Кажется, рана заживает, - думал Джахандар-ага. - Слава аллаху, врагу я отомстил. Как только встану, надо послать к Ашрафу. Надо его вернуть, хватит ему грамоты, должен кто-то дома быть... Остается еще молла Садых. Но с ним я расправлюсь быстро. Это не Аллахяр. Беда вот, что русские путаются у меня под ногами. Не дают свободно дышать. Боюсь, что в конце концов они превратят нас в баб. Чуть шевельнешь рукой, они тут как тут. То не так, это не эдак. Придумали какой-то закон и лезут к нам со своим законом. А у нас законы свои. Надо у них спросить: им-то какое дело? Разве мы со своими законами жили хуже? Каждый вел себя соответственно своему мужеству, а соответственно поведению носил имя. Нужно отомстить - пожалуйста, мсти. И никакой кары. А если при отмщении сам погибнешь, значит, туда тебе и дорога. А теперь что за времена? Чуть не каждый день появляется пристав на коне. Почему не так ступил? Зачем почесал в голове? Тьфу, прости господи. Нет, я так жить не могу и не хочу. У меня есть своя голова. Жил я, как хотел, и умру, как хочу. А как сыновья? Шамхал крепкий парень, не отступит от своего. Хоть он и обиделся, но передают мне, что он заботится об отцовской чести. Молодец. Что касается Ашрафа, то он совсем не тот. Этот щенок пошел в материну родню. Незлопамятен и отходчив. То ли у него от рождения мягкое сердце, то ли ученые искалечили его. Твердит, что нужно всем людям делать добро. С ума ли сошел? Надо взять его из школы, иначе отобьется от рук".

Джахандар-ага повернулся на бок. "Да, надо взять из школы Ашрафа. И без того мир не надежен, а тут еще нельзя положиться на собственного сына. А вдруг со мной что случится? Что же будет? Остынет мой очаг? Опустошится мой дом? Прекратится род? Среди всех этих крикливых женщин должен же быть хоть один мужчина, с папахой на голове".

На душе сделалось еще тревожнее, и Джахандар-ага сел на постели. Его мучило какое-то скверное предчувствие. Он с вечера долго не мог уснуть. В полночь на окраине села бесились собаки, спроста ли это? Нет, он не боялся, он знал, что к его дому никто не посмеет подойти. Тогда, когда он средь бела дня убил Аллахяра в его собственном доме, некоторое время гнались за ним, но он достиг берега Куры, и никто не осмелился преследовать его в зарослях. Джахандар-ага нашел удобное место, сделал несколько выстрелов, и этим все кончилось. Преследователи повернули обратно. Джахандар-ага понял, что в том селе нет сильного человека и, значит, опасаться некого. Он спокойно поехал по дну оврага и, переплыв Куру, очутился в лесу. А тут до Гейтепе было рукой подать... Несколько дней просидев дома, он вышел на люди. Везде он искал глазами моллу Садыха. Хотел и с ним свести счеты. А то вдруг нагрянут власти, окружат и арестуют. Или же еще что-нибудь с ним случится... А молла Садых что же? Останется жив-здоров. Или к счастью или к несчастью, в тот день молла не попался на глаза Джахандар-аге. Походив по деревне, он вернулся к себе домой. Он почувствовал, правда, что сельчане смотрят на него не как прежде, а словно осуждают или остерегаются. А что такого он сделал, за что его можно порицать?

После поединка возвратившись домой, Джахандар-ага даже не взглянул на домочадцев. Велел постелить постель и лег. Его трясло, как в лихорадке. Как ни старался, он не мог забыть последние минуты Аллахяра, последний его мертвый остекленевший взгляд. Убив врага, он забыл обо всем и несколько секунд глядел ему в лицо, а этого не надо было бы делать. Жалкий вид убитого запал в душу. Джахандар-ага даже подумал: "А чем же был виноват Аллахяр? Что он мне сделал плохого, что я его убил? Все плохое сделал я сам. Если бы я не похитил его жену, он и не знал бы меня никогда..."

Джахаддар-ага закурил. Повесил на пояс кинжал. Проверил винтовку, зарядил ее и вышел во двор. Было еще темно. Моросил дождь, земля становилась скользкой. На току собирались лужи.

Джахандар-ага вошел под навес, осмотрел коня, которого в последнее время и ночью держал под седлом, проверил кормушку: есть ли ячмень. Пошел к сеновалу. Прохладный ветерок со стороны Куры освежил ему лицо. Брови и ресницы покрылись изморосью. Джахандар-ага, словно человек, намучившийся в жаре, наслаждался прохладой и каплями дождя, омывающими лицо. Вздохнув полной грудью, прислушался к Куре. И понял по гулу, что река вышла из берегов.

Понемногу светало. Обозначились мелкие кусты, серые тропинки к реке. Джахандар-ага словно застыл. Он сидел, держа винтовку на коленях, и смотрел, уставившись на куст крапивы, выросший на крыше соломника. Дождь бусинками висел на ее высоких и сочных стеблях. Рогатая улитка.ползла по ветке куста. Джахандар-ага не любил ничего склизкого и с отвращением отвернулся от улитки. В это время конь под навесом навострил уши и заржал. Джахандар-ага резко повернулся. Он увидел, что глаза коня играют, а грива топорщится. Конь рвался и с тревогой крутился на месте. Джахандар-ага вскочил на ноги и хотел было спуститься с крыши соломника, но у ворот уже раздался чужой голос. Пока люди Джахандар-аги добежали до ворот, двое конных казаков с обнаженными шашками ворвались во двор. Разъяренные псы бросились на них, стараясь стащить с лошадей. Один из казаков зло крикнул Таптыгу:

- Где хозяин?

Тадтыг, не понимая по-русски, пожал плечами. Казак разозлился пуще:

- Зови, пусть идет. Пристав зовет его.

Джахандар-ага понял, что пристав зовет его в ночной час неспроста. Если им удастся, они свяжут его и погонят впереди своих коней. Есть ли больший позор для мужчины? Он вообразил себя идущим перед чужим конем, под обнаженной шашкой. Казак подталкивает его грудью коня или прикладом винтовки. А дыхание коня обжигает ему затылок и спину.

Ну нет же, такому не бывать! Не для того Джахандар-ага носит свою папаху и свое имя. Кровь ударила ему в голову с такой силой и горячей струей, что он пошатнулся. На мгновение мир закружился перед глазами, все поплыло: и Кура, и тот лес, и рассветные тропинки к Куре, а когда все остановилось, во всем мире остались только два казака на лошадях да мушка винтовки. Джахандар-ага нажал на крючок. Почти одновременно раздалось несколько выстрелов. Кони заржали. Оба казака покачнулись в седлах, шашки выпали из их рук. Кони, потерявшие седаков, шарахнулись, выскочили со двора и понеслись к шоссе. Над головой Джахавдар-аги просвистели две пули.