Буйная Кура - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Исмаил Шихлы (ч. 5)

- Не обижайся, папа, я должна идти. А то Шамхал узнает. Завтра в полдень я опять буду здесь ждать тебя. Собери все белье и принеси, я постираю. Приготовлю вам и еду. Слышишь?

- Не трудись, дочка, ничего нам не надо.

- Я на тебя обижусь навсегда, если ты откажешься. Завтра обязательно приходи. Я скажу тебе кое-что и другое.

Годжа не хотел обижать дочь:

- Ладно, посмотрим.

- Не посмотрим, а обязательно приходи.

Гюльасер встала, встал и Годжа. Поднял с земли свою папаху и отряхнул ее. Гюльасер, вытерев слезы, хотела побежать к Салатын, стоявшей около кувшинов. Годжа, вдруг растрогавшись, как ребенок, преградил дочери путь:

- Дай я еще раз поцелую тебя, дитя мое. На мир нет надежды.

Гюльасер, едва сдерживая плач, поцеловала отца. Заплакала и Салатыи.

1 Дан и тебя поцелую, дитя мое. Пусть бог даст тебе все, что желаешь.

2 Спасибо, дядя Годжа.

После того, как девушки ушли, Годжа долго смотрел на пенящиеся воды Куры, кружащиеся вокруг островков, на волны и водовороты, засасывающие даже целые деревья. Затем он перевел взгляд на скалу, вершина которой чуть не касалась облаков. Под этой скалой его ожидала лодка, которая вот уже пятьдесят лет делит с ним многие невзгоды, ныряя по бурным пенистым водам могучей реки..

В полдень на проселочную дорогу около Горькой долины выехали казаки на конях. Вслед за ними поднялся на бугор фаэтон с колокольчиками. За фаэтоном показались двумя рядами всадники. Зацокали подковы по камням, чуть поднялась пыль. Кони были, как на подбор, высокие, сытые. В лохматых папахах длиннобородые казаки приседали в седлах, припшорявая коней. Гейтепинцы в тревоге наблюдали за подъехавшими к деревне. Мальчишки забрались на крыши. Сверкали на солнце рукоятки длинных сабель, стволы винтовок. Черный лаковый фаэтон тоже блестел на солнце. Да и сидящие в нем как будто были одеты в золото: сверкали их плечи и груди. Казаки проехали мимо села, и гейтепинцы, решив, что они направляются в Тифлис, успокоились. Но всадники неожиданно остановились перед заезжим домом.

Ахмед, увидев вооруженных казаков, вспомнил Петербург, и недобрый холодок пронзил его. Не зная, зачем появились здесь казаки, он насторожился в ожидании неприятностей. Длиннобородый, широкоплечи с плеткой в руке казак сошел с коня, подошел к Ахмеду, неожиданно закричал:

- Эй, татар, яхши-яман, клади карман. Ни бильмез, ни бум-бум!

Оскорбительные слова встряхнули Ахмеда. Он подтянулся и на чистом русском языке спросил:

- Что изволите?

Казак смутился. Ахмед заметил его растерянность и еще решительнее сказал:

- Пожалуйста, я вас слушаю.

Казаку пришлось сменить тон.

- Покажи комнаты. Разве не видишь, приехал пристав.

Ахмед повел их в дом. Они внимательно осмотрели все комнаты. Тот же казак, увидев скамейки, черную доску и карту, опять спросил:

- Что это такое?

- Вы сами видите.

- Здесь заезжий дом или школа?

- Заезжий дом.

- Тогда зачем эти вещи?

- Нужно.

- "Нужно, нужно"... Разве трудно ответить? Убери отсюда все эти скамейки.

Между тем казаки взяли себе стулья и расселись на веранде. Пристав и его сопровождающие расстегнули кители, вытирали платками потные шеи. Пристав вытер пот и с бритой своей головы. Ветерок, долетающий с Куры, едва шевелил травы и цветы.

Казаки, не спрашивая ничего у Ахмеда, забрали скошенную им вчера траву и отдали ее своим лошадям.

Пристав спокойно разглядывал лес на той стороне Куры... Привлекли его внимание пастбища, деревья и цветы, дети, игравшие на лугу. Он улыбнулся. Видимо, деревня ему понравилась.

Тот казак, что разговаривал с Ахмедом, наклонился и что-то шепнул приставу на ухо, после чего пристав велел привести Ахмеда. И следа не осталось на его лице от улыбки.

- Кто ты такой? - спросил пристав, когда Ахмед пришел.

- Почтовый работник.

- Где научился говорить по-русски?

- В Петербурге.

Под приставом заскрипел стул.

- Ты что, был студентом?

- Да.

- Потом тебя выгнали, не так ли?

- Так.

- За что?

- Читал кое-какие книги.

- Гм. Так, так. А сюда как попал?

- Послали.

- И здесь читаешь те самые "кое-какие" книги?

- Можете проверить, господин пристав.

- А почему этот дом ты превратил в школу?

- Господин пристав, иногда ребята заходят ко мне, и от скуки я их учу письму... Вы сами знаете, что в наших деревнях нет школ...

- Ты их учишь писать по-татарски?

- Нет, по-русски.

Пристав смягчился:

- Да, ну что же... Так. Ты мне нравишься. У вас нельзя попить чаю?

- Для гостя все найдем.

- Если так, давайте самовар.

Ахмед побежал в комнату и вынес самовар. Стал наливать в него воду.

- Ты один? Разве у тебя нет семьи?

- Нет, господин пристав.

- Ладно, иди сюда. Они сами поставят.

Казаки тут же взяли самовар и нащепали лучины. Пристав все обмахивал лицо. Затем стал прохаживаться по веранде. Потом сел на свое место и, обращаясь к Ахмеду, тихо сказал:

- Надо собрать народ. Есть важный разговор. Ты пойди с казаками и позови всех мужчин. Сам будешь у нас переводчиком.

Казаки ринулись в деревню. Увидев чужих, псы зазвенели цепями, захрипели. Поднялась дорожная пыль и, как туман, опеленала деревню. Стоял знойный день, слышно было только стрекотание кузнечиков и гул Куры. Казаки почувствовали эту гнетущую тишину и спросили у Ахмеда:

- Где народ? Перекочевал?

- Нет.

- Почему же никого не видно?

- Боятся вас.

- Съедим мы их, что ли?

- От вас добра не ждут.

Всадники остановились у ворот Джахандар-аги. Ахмед окликнул хозяина. Как только Джахандар-ага услышал его голос, вскочил на ноги, взял винтовку и спустился с крыши соломника. Прикрикнул на рвавшихся цепных псов. Раньше слуг он вышел за ворота. Увидел вооруженных казаков и Ахмеда.

- К добру ли, сынок?

- Пристав зовет в заезжий дом.

- Одного меня?

- Нет, всех мужчин.

Джахандар-ага успокоился, обернулся и крикнул слугам:

- Оседлайте коня!

Казаки отъехали. Джахандар-ага вернулся в дом, переоделся, нацепил кинжал и проверил винтовку. Таптыг ждал его во дворе, держа оседланного коня. Джахандар-ага сам проверил подпругу, затянул ее еще туже и, перед тем как вдеть ногу в стремя, повернулся к Таптыгу:

- И вы седлайте коней. Вооружитесь и оповестите всех наших. Приезжайте вслед за нами к "Заежу".

- Что случилось, хозяин?

- Ничего не случилось. Но мать осторожного сына не будет плакать. Им верить нельзя.

Джахандар-ага вскочил на коня. Гнедой вылетел на дорогу.

Во дворе "Заежа" было полно пароду. Все гейтепинцы-мужчины пришли сюда. Они держались большими группами вокруг старейшин своего рода. Слуги, держа коней на поводу, стояли в стороне. Все были возбуждены. Каждый по-своему толковал приезд пристава, каждый хотел, чтобы беда прошла мимо. Что касается пристава, то он спокойно пил чай на веранде, исподлобья поглядывая на собравшихся.

Наконец он встал и, спустившись по ступенькам, подошел к народу. Казаки поставили стулья посреди двора, нашелся и стол. Пристав пригласил крестьян подойти поближе и велел им сесть. Все полукругом уселись на зеленую траву, скрестив ноги. Не сели только Джахандар-ага, который стоял, прислонившись к дереву, молла Садых, перебирающий четки, да еще несколько мужчин.

На стол перед приставом положили большую папку, из которой тот достал какую-то бумагу с печатью. Но прежде чем читать ее, подозвал Ахмеда.

- Кто такой Джахандар-ага? - громко спросил он.

Все обернулись и посмотрели на Джахандар-агу. Родичи Джахандар-аги вскочили на ноги. Слуги, держащие коней, насторожились. Джахандар-ага на мгновение растерялся, словно его внезапно ударили. Земля качнулась у него под ногами. "Предчувствие не обманывает", - подумал он.

Между тем пристав знаком подозвал его к себе. Джахандар-ага снял с плеча винтовку и тяжелыми шагами пошел к столу. Казаки невольно сплотились вокруг пристава, потому что в самом виде этого мужчины с густыми бровями, нависшими на глаза, таилась угроза.

"Чистый Шамиль", - подумал пристав про себя и указал на стул. Но Джахандар-ага не захотел сесть. Пристав обернулся к Ахмеду:

- Объясни ему, пусть он сядет.

После этого Джахандар-ага сел, но поодаль. Пристав спросил снова:

- Кто молла Садых? Подойди и ты.

Молла Садых поправил абу и подошел к столу, но только с другой стороны, он боялся, что его заставят сесть рядом с Джахандар-агой. Родичи Джахандар-аги все еще стояли настороже.

- Почему они не садятся, скажите им.

Джахандар-ага кивком головы разрешил сесть своим родичам. Пристав был из тех умных царских чиновников, которые, общаясь по долгу службы с окраинными народами Российской империи, стараются учитывать и уважать местные обычаи и порядки. Он знал, что в обычаях каждого народа есть свои слабые и свои сильные стороны. Надо их узнать, чтобы вовремя и умело ими пользоваться. Он знал, например, что в деревнях здесь существуют своеобразные кланы, роды. Члены каждого рода беспрекословно подчиняются своим старейшинам, аксакалам. Между родами время от времени возникают распри, вражда или даже кровавые столкновения. Эту вражду родов одной и той же деревни тоже нужно иметь в виду.

Перед тем, как приехать в Гейтепе, пристав выяснил, кто у них тут пользуется влиянием. Держа в руках нескольких влиятельных человек, можно держать в руках всю деревню, весь остальной народ.

О силе и влиятельности Джахандар-аги пристав понял уже по тому, сколько крестьян вскочило на ноги, когда было произнесено имя этого аксакала.

Теперь пристав глядел на крестьян, сидящих перед ним, а те ждали, что же он им скажет.

- Люди! С этого дня лес на той стороне Куры объявляется казенным заповедником. Запрещается охотиться в этом лесу и даже заходить туда. Я вас предупреждаю: кто нарушит запрет и будет охотиться там, тот будет очень строго наказан. Всякого нарушителя мы будем задерживать и судить, а те, кто окажет сопротивление при задержании, может быть застрелен на месте.

Пристав сделал паузу, чтобы посмотреть, какое действие возымели на людей его слова. Люди сидели как опущенные в воду. Аксакалы опустили головы. Джахандар-ага без конца двигал своей папиросой в мундштуке, молла Садых перебирал четки. Однако после того, как Ахмед перевел последние слова пристава, молла первый собрался с духом. Он поправил на плечах абу и дважды откашлялся, словно собираясь читать Коран.

- Господин пристав, этот лес всегда принадлежал нашей деревне. Наш скот жив благодаря ему. А что остается нам делать теперь?

Пристав не сразу нашелся что ответить. Он замешкался и повысил голос:

- Все, что было до сих пор, меня не касается. С этого дня никто не должен заходить в этот лес.

- Выходит так, что мы вам должны, - начал спокойным голосом Джахандар-ага. - Как понимать ваши слова, господин пристав? Чужой пришел, хозяин убирайся, не так ли?

- Джахандар-ага, я считал вас умным человеком, что за слова вы говорите? Это не мой каприз, а распоряжение губернатора. Я пришел не для того, чтобы спрашивать у вас разрешения,

- Тогда зачем же нас сюда собрали?

- Если бы вы вели себя спокойно, я не приезжал бы и не собирал бы вас здесь.

- А что такого мы сделали?

- Сейчас узнаете. - Пристав снова повысил голос: - Кто из вашей деревни учится в семинарии?

Люди молчали и переглядывались. Гейтепинцы поняли, что пристав ищет Ашрафа и, может быть, он привел сюда казаков для того, чтобы арестовать его и увезти. Джахандар-ага тоже понял, на что намекает пристав и к чему приведет этот разговор. Незаметно посмотрел он на своих людей, на Шамхала и Ашрафа, стоящих в стороне. Не упустил из вида и взволнованного Таптыга. Никто из гейтепинцев не выдаст его и не назовет имени Ашрафа. Джахандар-ага осмелел. А пристав еще раз повторил свой вопрос:

- Я спрашиваю, есть ли кто-нибудь в вашей деревне, кто учится в семинарии?

- Есть?

- Кто?

- Мой сын.

Пристав от неожиданности несколько опешил.

- А ты знаешь, что он натворил?

- Что мог натворить смирный юноша?

- Он поднял руку на казаков.

- Может быть, казаки на него?

- Казаки не разбойники.

- И мой сын не разбойник.

Пристав ждал, что Джахандар-ага будет просить прощения за провинность сына. Теперь он не знал, как себя вести.

- Значит, он не виноват?

- Виноватого я наказал бы сам.

До сих пор только переводивший и не вмешивающийся в разговор Ахмед не стерпел:

- Господин пристав, земля - корм крестьянина. Отнять крестьянскую землю - это большое преступление. Лес принадлежит крестьянам, живущим на берегу Куры, и они живут только благодаря этому лесу.

- Ты не вмешивайся не в свои дела.

- Да ведь невозможно. Вы поставили на лугах дозоры, закрыли дороги. А что же народу делать, по небу, что ли, летать?

Лицо у пристава покраснело, жилы на шее вздулись, но в его голосе было больше насмешки, нежели гнева.

- И что же вы предлагаете, господин петербургский студент?

- А вы, господин пристав?

- Мое предложение яснее дня. С этого момента никто ногой не ступит на ту сторону.

- Это невозможно...

- Вы что, хотите спорить с властями, бунтовать? Хотите в Сибирь? Хотите, чтобы ваши дети остались сиротами?

- Угрожать не нужно, господин пристав. Нельзя отнять у крестьян землю только ради того, чтобы наместник в кои-то веки раз выехал на охоту. Это несправедливо. Если царь узнает об этом, он вас же и накажет.

Когда пристав ехал в Гейтепе, он думал, что все будет гораздо проще, он прикрикнет на крестьян, те испугаются. Казаки арестуют виновных и отправят их в каземат. Но теперь дело приняло неожиданный оборот.

- Господин студент, может быть, позвать царя сюда, чтобы государь лично выслушал ваши соображения?

- Ну что же, заботиться о своих подданных и выслушивать их - долг царя.

- Молчать! Сейчас прикажу связать тебя.

Ахмед улыбнулся. В его глазах появилась насмешка. Но он быстро взял себя в руки.

- Вы мне не угрожайте, господин пристав, я немало видел таких, как вы.

- Нет, мало видел. Если бы в свое время тебя образумили, сейчас ты разговаривал бы по-другому.

- Вы неправильно поступаете, господин пристав. Нельзя сидеть на пароходе и ссориться с хозяином.

Пристав понимал, что пререкаться при всех с Ахмедом - значит уронить себя в глазах этого народа. Но нельзя было и отступить.

Гейтепинцы удивились смелости Ахмеда. До сих пор они смотрели на него, как на бедного пришельца, на беднягу, которому лишь бы прокормиться. А теперь он в глазах гейтепинцев внезапно вырос. Пристав понял и это.

- Что ты хочешь сказать в конце концов?

- Не обижайте нас, вот и все, что мы просим.

Пристав что-то соображал, оглядывая Ахмеда. С самого начала ему не понравился этот студент, и про себя пристав решил, что, как только вернется в город, включит его имя в список сомнительных людей, заведет на него дело и возьмет под наблюдение. Если хочешь, чтобы у тебя в округе были порядок и спокойствие, нельзя сводить глаз со студентов, а особенно исключенных, а особенно петербургских студентов. Но, кажется, на этот раз придется действовать более решительно и сурово.

Он бросил взгляд на казаков. Вперед вышел рослый казак в мохнатой папахе.

- Связать его!

Джахандар-ага вскочил. Гейтепинцы, словно только и ждали знака, повскакали на ноги и сомкнулись. Джахандар-ага встал перед казаком. Оба насупились.

- Мы его вам не дадим.

- Как это так не дадите? - закричал пристав. - Сейчас возьму и твоего сына. Не задирайтесь!

- М ы не задираемся, но у народа есть свои обычаи и порядки.

- Вы меня порядку хотите учить?

- Я хочу, чтобы без ссоры, без скандала мы поняли друг друга. А если каждый будет тянуть в свою сторону и упрямиться, будет хуже. Ты не гляди, что мы в чарыках...

Пристав хрустнул за спиной руками и покачался с пяток на носки. Медали и кресты у него на груди зазвенели. Засверкала на солнце золотистая окантовка погон.

- Что же нам делать, Джахандар-ага?

Посоветуемся и найдем общий язык.

- Хорошо, оставьте его, - сказал пристав казакам.

Казаки отступили.

Джахандар-аге не спалось. Уже перевалило за полночь, а он все ворочался с боку на бок. Что делать, как действовать, как жить дальше?

Джахандар-ага был, по сути дела, неграмотным человеком. Умел нацарапать несколько слов, и только. Он никак не мог понять, какой смысл в грамотности, что она может дать человеку, если у него нет мужества, силы, богатства, если он не умеет скакать на коне, метко стрелять, владеть кинжалом? Джахандар-ага жил по деревенским правилам. Честь и независимость были для него главнее всего.

А теперь, как видно, времена начинают меняться. Приходится все больше считаться с властями. Раньше из государственных людей никто не показывал сюда носа годами, а теперь, что бы ни случилось, казаки тут как тут. Если и дальше так будет продолжаться, они совсем сядут нам на голову, будут вмешиваться во все дела. Каждую неделю будет приезжать пристав, собирать и ругать нас, как малых детей. А мы, как овцы, будем глядеть ему в рот и хлопать глазами. Нет, для мужчины это дело не годится.

А что же делать? Как правильно сказал пристав, не спорить же с властями, не бунтовать? Это тоже нам не под силу. Меняются времена. Выигрывают не те, которые бегут от власти, а те, которые сближаются с властями. На этот раз кое-как обошлось. Дали слово приставу, что больше не повторится. Убедили его, что ребята по глупости напали на казаков. Пристав простил нас на этот раз. Но что же это значит? Мы у него остались в долгу. Значит, теперь мы должны вести себя так, как хочет он, пристав. Эх, время, время!

Джахандар-ага снова повернулся на другой бок, поудобнее укрылся одеялом. Надо бы уснуть хоть часок. На рассвете ведь трогаться в путь. Он долго мял подушку, делая в середине ее удобную ямку, но голове все было неудобно и жестко. А кто такой Ахмед? Безродный бродяга, перекати-поле. Может быть, он даже ни разу не стрелял из винтовки. Но зато как ловко он разговаривал с приставом. Ничего не боялся. И Ашраф изменился. Проходит время гарцевать на коне да играть винтовкой. Умные слова оказываются сильнее пули и кинжала.

От этой мысли все похолодело в груди Джахандар-аги. Куда же идет все? Чем кончится? В какую пропасть катится безнадежный мир?

Чтобы отогнать мрачные мысли, Джахандар-ага стал думать о завтрашнем кочевье. Ашраф и Салатын едут с ним. Поднимется в горы и Шамхал. Вся семья соберется там, никого не останется внизу. Только вот сестра... Джахандар-агу окинуло потом. Словно только сейчас он понял, что натворил тогда сгоряча. Скорее укрылся он одеялом с головой. Поворочался еще, помял подушку, повздыхал, начал затихать. Вдруг сестра как живая появилась на пороге.

Шахнияр была задумчива и грустна. Тихо, словно боясь кого-нибудь разбудить, она спросила:

- Отчего грустен, мой брат? Собираетесь в горы? А что же меня оставляете одну внизу? Лето будет очень жаркое. Или думаете, что в земле прохладно?

Джахандар-ага хотел бы что-нибудь сказать сестре, но язык его не ворочался. Вдруг Шахнияр, попристальнее вгляделась в брата, запричитала:

- Боже, как ты осунулся. Что с тобой? Ты побледнел, а глаза твои покраснели. Ты не можешь уснуть? Я знаю, Шамхал неправ. Но и на тебе, брат, есть доля вины. Да разве можно из-за чужой женщины, из-за бабы топтать родных детей и родной очаг? А родную жену разлучить и с детьми и с домом? Зарнигяр-ханум ни в чем ведь не виновата. На ее месте и я устроила бы скандал. Сколько лет вы клали голову на одну подушку. Ты был первой добычей ее глаз и первым цветком ее души. А что ей делать теперь? Только ты себя не терзай, брат. Пусть бог наградит тебя терпением. Когда ты злишься, ты перестаешь думать. Никак ты обижаешься на мои слова? Не обижайся. Пусть все твои беды перейдут на меня. Я знаю, ты печалишься обо мне, все время думаешь, была ли виновата Шахнияр, осквернила ли ее рука мюридов? Клянусь тобой, я чиста, брат. Да разве это возможно, чтобы сестра такого мужчины, как ты, могла стать на плохой путь? Не казни себя, ничего подобного со мной не случилось. Разве ты не знаешь меня? Я с детства любила поболтать, посмеяться. Что делать, если бог дал мне такой характер... А жизнь у меня сложилась неважно. Если бы бог так скоро не отнял у меня мужа, может быть, ничего этого не случилось бы. Ты раскаиваешься, и тебя мучает моя смерть. Не думай об этом, брат. Кто же у меня есть, кроме тебя? Могу ли я на тебя обижаться? Если бы ты разрезал меня кинжалом на куски, я и то не пикнула бы. А ты прикончил меня одной пулей. Не думай об этом. Сестра всегда говорит: да буду жертвой своему брату! Если бы у меня было сто жизней, я все их отдала бы ради тебя. Я не обиделась на тебя, но ты все же очень нетерпелив и безжалостен. Когда колючки начали вонзаться в мои босые ноги, ты не остановил коня и не пожалел меня. Никак ты плачешь, родной мой? Ну хорошо, хватит. Не делай, чтобы заплакала и я...

Джахандар-ага силился приподнять голову и посмотреть на сестру.

- Прости мою вину, Шахнияр. Прости меня.

Сестра ничего не ответила на это.

Джахандар-ага как будто увидел на мгновение ее как лед холодные, ничего не выражающие глаза. Он протянул руку, чтобы обнять сестру, но Шахнияр отступила к двери и недовольно покачала головой:

- Нет, нет, нельзя целоваться с покойниками.

Ему стало душно, он не мог сбросить с себя одеяло и закричал:

- Шахнияр, не уходи, остановись. Я хочу тебе сказать...

Но когда он наконец открыл глаза, то увидел около себя Мелек, смотрящую на него с тревогой.

- Что с тобой случилось? Успокойся.

Джахандар-ага в недоумении оглянулся вокруг, испуганными глазами посмотрел на дверь. Ему казалось, что кто-то там стоит и дышит. Мелек вывернула фитиль лампы. Комната осветилась. Только теперь Джахандар-ага пришел в себя и успокоился.

- Зачем ты прибавила света? - разозлился он на жену.

- Ты бредил во сне.

- Не говори глупостей, ложись, спи.

На окраине села закричал петух. Его пронзительный голос разбудил всех петухов в селе. Тут и там захлопали крылья.

Джахандар-ага раздвинул ставни. Уже рассветало. Он сбросил с себя одеяло и оделся. Ополоснув лицо водой, вышел во двор. Вся деревня уже проснулась. Крестьяне запрягали арбы и трогались в путь. Громко переговаривались люди, блеяли овцы. Кочевье на эйлаг началось.

На исходе второго дня гейтепинцы остановились в живописном месте, называемом Чайговушан. Среди зеленого луга распрягли арбы. Рядом шумела и пенилась светлая горная река. Буйволы, истомленные жарой и дорогой, как только освободились от ярма, так и побежали к воде, погрузились в нее, блаженно сопя и фыркая. Ребятишки, которым наскучила дорожная тряска, резвились на травке. Женщины расстелили в тени арб паласы, разложили подушечки. Мужчины, вооружившись топорами, отправились в лес рубить дрова. Загорелись костры, засверкали самовары. Некоторые месили тесто и укрепляли над огнем саджи14 для того, чтобы печь хлеб, некоторые подвешивали казаны. Над долиной начал распространяться запах жареного лука.

Арбы Джахандар-аги и моллы Садыха расположились в разных концах долины. Джахандар-ага выбрал себе место под огромным дубом, единственным деревом на всю долину.

Ашраф, накинув пиджак на плечи, пошел прогуляться по тропинке. Около родника он услышал, что его кто-то догоняет. Обернулся - сестра Салатын. Медный кувшин на плече, запыхалась.

- И я с тобой.

Обычно в дорогу она надевала платье из красного атласа и белый келагай. Выходило очень нарядно и ярко. А сегодня на ней простая серая кофта, а келагай черный, весь в складках от долгого лежания в сундуке. Ашраф догадался, что она носит траур по тете Шахнияр. Они пошли рядом.

Светлая вода родника струилась среди зеленой травы. Крепко пахло ярпызом - душистой, съедобной травой. Пчелы старательно работали на лиловых цветах.

Ашраф уже промочил ноги, но, не обращая на это внимания, собирал ярпыз. Салатын не отставала от брата.

- Хочешь, я угощу тебя довгой, брат?

- Конечно, хочу.

- Ладно. Как только приедем в горы, я сама приготовлю тебе вкусную довгу. Я умею ее готовить.

Нарвав ярпыза, они пошли дальше по узкой тропинке, Ашраф - впереди, Салатын за ним.

- Слушай, брат...

Ашраф обернулся. Лицо ее раскраснелось от ходьбы и от чистого воздуха, глаза горели.

- Нy что?

- А девушки учатся вместе с вами?

- Вообще-то они учатся, но у них отдельная школа.

Ашраф взял сестру за руку и, сойдя с тропинки, пошел с ней рядом. Некоторое время они молчали. Салатын ждала, что скажет брат, Ашрафу же хотелось рассказать сестре о Горийской учительской семинарии, о своих учителях - Семенове, Черняевском, Кипиани, о том, как они открыли для девушек гимназию и бесплатно их учат. Он хотел рассказать сестре о концертах, которые совместно устраивают ученики двух школ - женской и мужской, как девушки вместе с парнями выходят на сцену, читают стихи, разыгрывают небольшие спектакли. Но, подумав, что это все трудно будет понять Салатын, оставил разговор на другое время.

- Знаешь, Салатын, учеба - хорошее дело. Многое узнает человек, меняется даже его характер. Я видел образованных девушек. Они одеваются по-другому и сами выглядят по-другому. Когда они говорят, приятно их слушать. Если наши девушки будут учиться, они будут еще красивее, чем теперь.

- Возможно ли это, брат?

- Почему невозможно?

Мысли уносили девушку вдаль, и она то улыбалась чему-то, как ребенок во сне, а то вдруг хмурила брови и становилась суровой.

Вдруг Салатын тихо вздохнула:

- Как думаешь, я могла бы учиться?

- А ты хочешь?

Девушке казалось, что она только подумала про себя, а не произнесла вслух затаенной мечты. Но, вздрогнув от голоса Ашрафа, спохватилась: брат услышал ее слова.

- Почему же не сможешь?

- У меня не было бы на свете горя, если бы я научилась писать твое и свое имя.

- Да это легче всего! Как только приедем на эйлаг, я начну учить тебя писать все буквы, и, возвратившись в деревню, ты будешь писать не только наши с тобой имена, но и всех, кого захочешь. Только уговор: за это ты будешь каждый день готовить мне вкусную довгу.

Брат и сестра рука об руку подошли к ручью. Как раз в это время из-за поворота со стороны леса показались две девушки. Одну из них Ашраф тут же узнал. Девушка тоже увидела его и быстро поправила келагай. Она хотела было пройти мимо них, но Ашраф окликнул ее:

- Пакизе!

Девушка остановилась, дожидаясь, что скажет Ашраф.

Салатын нахмурилась.

- Дай кружку воды.

Пакизе покраснела. Ее подруга делала ей знаки, звала за собой. Салатын разозлилась окончательно.

- Брат, не задерживай людей. Мы рядом с родником, разве тебе лень наклониться?

- Я хочу напиться из кувшина Пакизе.

Тогда Пакизе улыбнулась. Сверкнули белые, ровные зубы. Келагай сполз с головы. Показались золотые серьги в ушах и бусы на груди в два ряда.

- Хорошо, напою, подставляй кружку.

Ашраф взял кружку у Салатын. Пакизе наклонилась, вынула пробку из горлышка кувшина, и в кружку со стуком посыпалась мелкая красная алыча. Несколько штук упало и на землю...

Хотя Салатын была недружелюбна к Пакизе, но, когда вместо воды из кувшина посыпалась алыча, она не удержалась от смеха.

- Вот так угощение. Как это ты придумала?

- За родником есть дерево, все в ягодах. Хотите, и вы тоже собирайте.

Перед тем, как уйти, Пакизе незаметно, быстрым взглядом окинула Ашрафа. Ему показалось, что она еще хочет что-то сказать.

- Не обиделась ты на меня?

- За что?

- Тогда на берегу Куры я тебя испугал.

- Не только меня - всех. Разве можно так ездить на коне.

- Долго ругали нас?

- Обиделся на мои слова?

- Нет, я так просто спрашиваю.

- Я-то не обиделась на тебя, а ты - как хочешь.

Пакизе смело посмотрела в глаза Ашрафу и, словно уверившись в своей полной победе, повернулась и побежала к подруге. Та начала за что-то ругать Пакизе, наверно за шутку с алычой. Ашраф услышал слова:

- А что такого я сделала? Он попросил воды, а где я возьму. Я дала ему то, что у меня было.

Обратный путь брат и сестра проделали молча... Наступил вечер, но гейтепинцы в этот день не тронулись со стоянки. Они решили отдохнуть здесь, в красивой привольной долине. Да и дороги в горы были запружены в эти дни скотом и обозами. Все деревни тронулись на эйлаги. Над дорогами стояли облака пыли, поднимаемые отарами овец, табунами лошадей, стадами скота, конными и пешими людьми. Лучше было переждать, пока освободятся дороги.

Около арб загорелись костры. Искры летели в черное небо и, казалось, перемешивались со звездами. Языки пламени лизали ночную темноту, словно закоптелое днище огромного казана. Длинные тени людей, ходивших вокруг очагов, удлинялись и скользили по земле, бегущая речная вода заиграла красноватыми отблесками костров. А если бы посмотреть издалека - над кочевьем стояло розоватое зарево.

Джахандар-ага запретил разводить костры около своих арб, понимая, что если кому-нибудь понадобилось бы, то из темноты будет при свете костров видно все, как на ладони. Ничего не стоит прицелиться и выстрелить. Стада его отдыхали поодаль, там и разожгли костры. А сам Джахандар-ага устроился в темноте под дубом. Ашраф сел рядом с ним.

Если бы не костры, ничего не увидеть бы и в двух шагах. Ночь опустилась хотя и звездная, но непроглядная. А отвесные скалы окружали со всех сторон долину. Они поднимались высоко в небо и только тем были отличимы от ночной темноты, что загораживали собою звезды.

Ближе к полуночи отвязали псов. Женщины и дети улеглись спать в кибитках. Костры поблекли. Ашраф тоже пошел к арбе.

Салатын уже постелила постель и ждала брата. Они легли рядом. Лежали, прислушиваясь к шуму реки и голосам ночных птиц. Иногда доносился издали гул срывающихся в реку камней. Может быть, почуяв скотину, в скалах бродил медведь.

В дальнем конце становища кто-то заиграл на свирели. Ашраф, закрыв глаза, прислушивался к мелодии, которую любил с детства. Оп старался представить себе человека, который на простой свирели с несколькими дырками играл искусно, как на флейте. В звуках свирели слышалась грусть, проникающая в глубину души и уносящая мысли в дальние дали.

Играли сперва "Чобан-баяты", а затем перешли на шуточную. Ашраф знал, что там, где играют сейчас, подшучивают над девицами, над женщинами, отпуская колкие и едкие намеки. Но никто не обижается на незлые шутки.

Вот свирель замолчала. Вспыхнул смех, потом снова заиграли, на этот раз танцевальную, послышались хлопки, кто-нибудь пошел танцевать. Салатын локтем тронула Ашрафа:

- Нравится тебе, брат?

- Очень. Так бы и побежал туда.

- Тебе не стоит. Не стыди нас.

- Танцевать разве стыдно?

- Семинаристу не подобает.

- Чем же я лучше их?

- Разве можно тебя сравнить с ними?

- Перед богом все одинаковы.

- В вечерний час не задевай бога. Лучше послушай, как там поют. Какой чистый, хороший голос.

Я сидел у ручья.

Девушки пришли за водой.

Пусть окончится жизнь моя

Из-за девушки молодой.

Охотник, меня пощади,

Я олень этих гор.

Рана в моей груди,

Синим взглядом сражён в упор.

Все затихло. И люди, и окрестные горы, и сама ночь заслушались грустной песней.

Брат и сестра не спали до тех пор, пока не утихли в становье последние звуки. В полной тишине долго еще лежали они, глядя в бездонное звездное небо.

Салатын все вспоминала дневное происшествие около родника и думала о нем. Она никак не могла забыть лукавого и обвораживающего взгляда Пакизе, которым та посмотрела на Ашрафа, прежде чем повернуться и уйти. Ее смех, ее кокетство не давали Салатын покоя.

"Чтоб ты пропала, - думала Салатын. - Глаза словно змеиные. В одну минуту околдовали парня. А что ему было делать? Я девушка, и то не могу спокойно глядеть на нее. Глаза у нее словно кипят. Зарится на брата, стелется перед ним". Тут у Салатын появилась гордость за Ашрафа, за то, что такая красавица ищет его внимания.

"Ничего, пусть попускает слюнки, пусть поползает за Ашрафом. Это еще начало. Многие девушки будут бегать за братом, будут напрашиваться в жены. Но не так-то легко моего брата прибрать к рукам".

Потом пошли у Салатын грустные раздумья. Как бурный, мутный поток после дождя, они смыли и унесли радость. Салатын вспомнила гибель тети. "Виноват в этом молла Садых. Если бы не его подвох, разве пошла бы Шахнияр к этим мюридам. Не стряслось бы такой беды. И раньше отец не ладил с моллой. Он презирает его, называет бесчестным, танцующим под чужую дудку. А теперь они совсем на ножах. Разве отец допустит, чтобы Ашраф и Пакизе... Значит, что же, жизнь готовит еще один большой скандал? Мы живем, ничего не знаем, а между ними что-то намечается. Иначе они не любезничали бы так. Неужели и Ашраф вслед за Шамхалом женится против воли отца? Неужели мне не гулять и на его свадьбе?" От таких мыслей Салатын стало совсем не по себе. Она прислушалась к дыханию брата.

- Ты не спишь, Ашраф?

- Нет сна ни в одном глазу.

- И мне не спится.

Опять помолчали.

- О чем ты разговаривал с Пакизе какими-то намеками? Когда ты ее напугал?

- Если из-за этого у тебя сон пропал, то закрой глаза и спи.

- Пока не скажешь, я не отстану.

Ашраф понял, что сестра тревожится за него, и рассказал, как они однажды встретились на берегу Куры. Шла уже вторая половина ночи. Усиливался шум реки.

- Ашраф!

- Ну?

- Пакизе нравится тебе, что ли?

- А тебе?

- Не знаю. Лицо у нее неплохое.

- Да, красивая девушка.

Вдруг Салатын осенила догадка: парня околдовали. Колдовство содержалась в этой алыче. Девушка умышленно вышла навстречу и вместо воды дала алычу. Помоги, аллах, убереги моего брата.

Стало жутко от этих мыслей. С тревогой она спросила:

- Ты веришь в колдовство, Ашраф?

- Какое такое колдовство?

- Говорят, молла Садых колдун и так умеет делать, что ячмень ползает по столбу.

- Ну и что из того?

- Чтобы у меня язык отсох, брат. Иногда мне приходят на ум ужасные мысли. Тебя могут околдовать и сбить с толку. А это может навлечь беду на всех нас. Ты же сам знаешь, что отец ненавидит их. Разве он согласится на такое дело?

- Почему не согласится, Салатын?

- Ради бога, будь подальше от них. Вдобавок ко всему ты еще съел эту алычу. Я так боюсь.

- Ты думаешь, алыча заколдованная?

- Не смейся.

- Сейчас встану и доем остальную.

- Не издевайся надо мной. Клянусь, тебя околдовали.

- Да, я околдован, родная моя сестра. Горю, как Керем15. Туши меня.

- Ашраф, не пугай! - Салатын привстала в тревоге.

Ашраф, смеясь, обнял сестру, повалил ее на подушку и закрыл одеялом.

- Ладно, успокойся. Я же не глупый. Я нарочно тебя позлил. А теперь ночь на исходе, надо спать.

Они прижались друг к другу и вскоре задышали ровно и глубоко. Но долго спать им не пришлось. Под утро грянули подряд два выстрела. Вся долина загудела. Люди, дремавшие вокруг остывших очагов, повскакали на ноги. Кочевье зашевелилось. Женщины, не понимая, в чем дело, схватили детей на руки, мужчины бросились к скоту. Собаки устремились за дорогу, в глубь леса.

Джахандар-ага взял винтовку наизготовку, но с арбы не сошел. Он ждал, пока вернутся его люди и скажут, что там такое. Ашраф тоже вскочил с постели. Он хотел было взять свою винтовку и отправиться в лес, но отец остановил его.

Между тем небосклон заалел. Со стороны родника послышался звон колокольчика и как будто стон. Джахан-дар-ага узнал по звону, что это колокольчик, привязанный к шее его любимца, ручного оленя.

Действительно, вскоре пастухи принесли оленя к дубу, под которым сидел Джахандар-ага. Нельзя было спокойно глядеть на это зрелище. Из груди оленя сочилась кровь. Бедное животное силилось встать на ноги и не могло. Все молчали, думая, какой же негодяй поднял руку на это доброе существо, выросшее среди людей и так доверчиво привязавшееся к ним.

Подошел Джахандар-ага, и пастухи расступились. Олень, увидев хозяина, старался собрать последние силы и встать, но, почувствовав свое бессилие, опрокинулся и тихо простонал. В глазах у него стояли слезы. Он просил помощи, молил о ней. Джахандар-ага потемнел. Мало того, что ему было жалко оленя, он понял, что кто-то опять бродит вокруг кочевья, замышляя злое дело. Это не случайность, что ранен его олень, это вражда.

Арба Шамхала стояла на некотором отдалении от места, где расположился отец со своими людьми. Услышав выстрелы, Шамхал, как и все, вскочил в тревоге. Первым делом он отыскал взглядом отца: не случилось чего-нибудь с ним? Сейчас Шамхал стоял в стороне и кусал губы. "Кто пристает к отцу? Может быть, думает, что если остался без старшего сына, то можно его задевать?" Шамхал чуть не заплакал от обиды. Когда он злился, но был бессилен что-либо сделать, всегда ему хотелось плакать. То же случилось и теперь. Трудно предполагать, кто подстрелил оленя. Если бы Шамхал знал, кто это сделал, он тотчас же взял бы винтовку и наказал обидчика. Но на олене дело не кончится. Враг, наверно, рыскает за деревьями, под скалами, ищет удобной минуты. Вот-вот пальнет по кочевью и обрушит еще большую беду. Что там олень! Поэтому Шамхал решил издали постоянно оберегать отца. Со стороны виднее любая опасность.

Между тем люди под дубом стояли вокруг умирающего оленя. Кто-то из них сказал:

- Воля аллаха! Как же получилось, что он убрел на берег реки, а какой-то сукин сын, видать приняв в темноте за дикого оленя, подстрелил его. В домашнего, конечно, не стали бы стрелять.

Джахандар-ага ухватился за эти слова. Пусть думают, что произошла ошибка. И так слишком много разговоров о его врагах.

К этому времени вернулись люди, ходившие в лес. Хмурый Джахандар-ага спросил у них:

- Ну что, никого не видели?

- Никого, хозяин. Мы ходили далеко в лес, вслед за собаками. Но там не было никаких следов.

- Я же вам говорил - не спите до утра. В дороге надо быть очень осторожными.

- Аллах свидетель, мы не сомкнули глаз. Да уж и застрелили его утром, когда рассветало.

- Молчи уж! У такого мямли не только оленя, всех собак перебьют. Ну ладно, хватит хлопать глазами.

Скорее запрягайте, тронемся в путь.

Не прошло и получаса, как становище опустело. Первым пошел по дороге скот, за ним потянулись арбы. Джахандар-ага не поскакал вперед, как бывало. Тихо опустив поводья, ехал он рядом с арбами, был задумчив и хмур, словно не видел ни дороги, ни кочевья, а видел что-то свое.

Ахмед сидел один на крыльце своего "Заежа". Ему было жарко и скучно. Он то и дело вытирал пот со лба, а в виде развлечения наблюдал за хлопотливыми воробьями. Они вспархивали с земли, садились на огород, на ветки дерева, потом снова, словно кто их высыпал из мешка, спускались на землю. Вдруг воробьи исчезли, как если бы их сдуло порывом ветра, не осталось на глазах ни одной пичуги. Ахмед встал, чтобы оглядеться и понять, что случилось, и на тропинке почти у самых своих ног увидел змею. Змея закрутилась пружиной, развернулась и, встав на хвосте, принялась шипеть. Ахмед ясно успел разглядеть и ее холодные глазки, и острые крючковатые зубы. Он успел схватить вилы, прислоненные к стене, и ловким ударом размозжил змее голову. Потом поддел ее и все еще извивающуюся бросил на кусты. "Не сдохнет, пока не увидит звезд", - вспомнил Ахмед народное поверье. Воробьи снова с шумом налетели на дерево. Они оживленно обсуждали происшествие на своем воробьином языке, сердились, хохлились. Как видно, змея была их давним врагом, и теперь им хотелось отвести душу, осыпав ее ругательствами. Они и улетели-то пять минут назад из-за этой змеи. Это она их спугнула, догадался Ахмед. Но как бы не было худа. В народе говорят: у змеи семь братьев. Если убьешь одного, остальные шесть будут мстить. История со змеей несколько развлекла Ахмеда, но потом он снова почувствовал духоту и пустоту длинного летнего дня. Не зря все порядочные люди откочевали на эйлаг.

Действительно, идя теперь в сторону деревни, Ахмед видел, что деревня пуста. Те люди, что не уехали в горы, прятались от жары. Оставшиеся детишки сидят в реке. Вот они барахтаются в воде, учатся плавать. Завязали штаны с двух концов и па образовавшиеся пузыри ложатся грудью, плывут. Тропинка пошла огородами. Арбузы лежали вокруг, как стадо баранов. Потрескавшиеся местами дыни источали сладкий, медовый аромат. Ахмед наклонился и невольно сорвал маленькую красноватую, дыню с особенным ароматом и тотчас же услышал голос огородника.

По правде сказать, Ахмед не испугался, а обрадовался сторожу: как-никак живой человек. Он подошел к огороднику и поздоровался. Тот кивнул Ахмеду и продолжал заниматься своим делом: достал длинный чубук, опустил один конец его в кисет, набил там табаком и вынул из кисета. Затем, надавив указательным пальцем, разровнял табак. Высек кремнем огонек и стал курить, глубоко втягивая щеки.

- Чтобы всегда было изобилие, дядя Рустам, огород у тебя хорош.

Не глядя на Ахмеда, присевшего в тени забора на краю арыка, огородник ответил:

- Спасибо, сынок, дай бог тебе долгой жизни.

- Посадил на паях с моллой?

- Да, можно сказать, что так.

- Какая часть принадлежит тебе?

- Седьмая.

Ахмед приподнялся, смерил глазами длину и ширину огорода и про себя прикинул, сколько может достаться огороднику. А дядя Рустам, прищурив глаза, внимательно посмотрел на него и, кажется поняв его думы, улыбнулся:

- Слава богу, сынок, и на том спасибо. А без этого что бы я делал?

Ахмед, увидев, что огородник не ропщет на судьбу, спросил:

- Куда денет молла столько арбузов и дынь?

- Продаст. Отвезет в город и продаст.

Ахмед умолк. Рустам, кряхтя, поднялся и заковылял по огороду, взял там один хороший арбуз.

- Возьми, прохладишься.

- Спасибо, ничего мне не надо, дядя. Я пришел по другому делу.

- Это такой порядок: кто приходит в огород, должен попробовать арбуз или дыню. А для чего ты пришел, я знаю. Опять будешь просить, чтобы я отправил Селима учиться. Не забивай себе голову. Это никак нельзя.

- Почему, дядя Рустам? Ведь мы же уговорились.

- Мало ли что. Потом я подумал: не по мне это дело.

- А так тоже нельзя. Вот уж сколько времени я тружусь, учу его. Селим сообразительный, способный парнишка. Он непременно должен учиться. Ашраф учится, разве это плохо?

- Ты Ашрафа не сравнивай. Он сын Джахандар-аги, богатый. А я кто такой?

Ахмед отодвинул арбуз.

- Я же тебе объяснял, что все будет за счет государства. Еда, жилье, одежда - бесплатно. Само учение и подавно. Обеспечат и дорожные расходы. Что ты еще хочешь?

- Нельзя верить этим властям. Уму, непостижимо, что ты говоришь.

- Ей-богу, ты ошибаешься. Поверь мне. Кроме того, я отвечаю за Селима.

- Я понимаю, что ты желаешь мне добра, но...

- Какое "но"? Селима надо учить, вот и весь раз говор.

Рустам некоторое время молчал. Затем затянулся чубуком. Прищурив глаза, сквозь дым посмотрел на Ахмеда.

- Ладно, режь арбуз. Потом подумаем.

- Нечего здесь думать, об этом и разговора не может быть. А я пришел сюда совсем по другому делу.

- Какое еще может быть дело?

- Я хочу взять Селима на эйлаг.

- На эйлаг? К добру ли?

- Сам видишь, дядя Рустам, как здесь жарко. Ребятам трудно учить уроки. А времени остается мало. Я решил собрать своих учеников и увезти их всех на эйлаг. Там они попьют родниковой воды, окрепнут. Как только кочевье вернется с гор, отвезу их в семинарию.

Старик глубоко задумался. Морщинки на его лбу сбежались к переносице, глазки уставились в одну точку. Указательным пальцем он придавил пепел в чубуке и сильно затянулся. Всосал щеки. Голубой дым потек по бороде вниз.

- Слушай, сынок, есть поговорка: "Твоим голосом Коран бы читать". Мы и сами знаем, что на эйлаге сейчас лучше, чем жариться здесь, в низине.

- Я понимаю, дядя Рустам. Но дорожные расходы и еда - все будет за мой счет.

- Откуда у тебя богатство? Ты пришелец и, как я слышал, даже не имеешь путной постели. Куда ты хочешь увезти наших детей?

- Все это правильно. Но у меня сейчас есть немного денег - накопил из зарплаты. Найму фургон.

- А потом?

- Один из вас даст нам войлок, другой таловые прутья для шатра, третий постель. И отправимся на эйлаг.

Голова у Рустама была повязана платком, почерневшим от пыли и пота. Выслушав Ахмеда, он снял платок и, задумавшись, провел рукой по чисто выбритой макушке:

- Слушай, Ахмед, я одного не могу понять.

- Что именно?

- Эти ребята тебе не родственники. Не братья. Ты даже не из нашего села. Почему же так себя мучаешь? Брат брату куска хлеба не даст, а ты...

- Эх, дядя, - глубоко вздохнул Ахмед. - Это и есть наша беда, что мы друг другу не помогаем... Кто лезет вверх, тот не смотрит на падающего. Один слишком богат, а другой гибнет с голода. Один днем и ночыо трудится, а другой скачет на коне.

- На все воля аллаха, сынок.

- Аллах тут ни при чем. На все воля людей. Не бог делил между людьми эти земли.

Рустам словно впервые увидел Ахмеда. Он слушал и только тихо качал головой.

"Недаром говорят: бойся воды, которая течет тихо, а человека, который глядит себе под ноги. Ишь как речист. Что ни слово - огонь. А казался тихоней. Но вдуматься, все, что он говорит, верно. С головой человек", подумал Рустам и, набив свой чубук табаком, опять задымил.

- Ну и что же ты хочешь делать?

- Помогать своему народу.

- Какими богатствами ты располагаешь, чтобы ему помогать?

- Я грамотный человек, этим и помогу. Если все будут учиться и станут грамотными, исчезнут бесправье и несправедливость. Я хочу, чтобы люди, которые будут жить после нас, жили бы хорошо. Я хочу, чтобы твой Селим учился и стал просвещенным. Тогда он поймет, где добро и где зло. Я хочу, чтобы он не работал на других. Понятно?

- Говоришь-то ты складно. Но мир как жил до нас, так и будет жить дальше. Все, о чем ты говоришь, непоправимое дело.

- Поправимое. Я обучу этих ребят. А каждый из них будет учить детей. Тогда все станут грамотными и просвещенными, невежество отступит. Наука подобна свету. Чем больше она будет охватывать людей, тем меньше места останется для мрака.

- Ладно, может, ты меня и уговорил, сын мой. А с другими отцами ты уже разговаривал?.. Разрежь арбуз. Раз такое дело, я скажу своей старухе, она напечет на дорогу хлеба. Отправляйтесь с богом!

Ахмед достал нож и разрезал арбуз, легко развалившийся на две красные половинки.

Ашраф прогуливался по лесу. Увидев в траве землянику, он надел пиджак, который до этого был у него накинут на плечи, положил книгу в карман и опустился на колени. Он начал ползать в траве, ища сладкие сочные ягоды и углубляясь все дальше в лес. Постепенно он так увлекся своим занятием, что не мог бы сказать, давно ли он в лесу и где именно находится. Впереди послышались голоса и звонкий девичий смех. Ашраф встал на ноги. Он увидел, что впереди него за деревьями просвечивает поляна. Девушки повесили веревки на сучок большого карагача и устроили качели. В то время, когда Ашраф подошел к краю леса и все это увидел, на качелях раскачивалась Пакизе.

Девушка была одета в то же самое платье, в котором Ашраф увидел ее тогда, на берегу Куры. Платье раздувалось, как зонтик, на шее звенели бусы, келагай сполз на плечи, а косы метались, падая то на спину, то на грудь. Девушка разгорячилась катаньем, увлеклась и не видела, что качели летают наполовину над зеленой мягкой поляной, а наполовину над зияющей каменистой пропастью. Ашраф не сводил глаз с Пакизе. Ему казалось, что сейчас она в верхней точке слетит с качелей и взовьется высоко в небо, до белых облаков, до самого синего купола. Но сама Пакизе не видела, должно быть, ни глубокой темноты пропасти, ни глубокого светлого неба. Она старалась раскачиваться еще сильнее.

Подруги Пакизе начали ее донимать. Одна из них взяла тонкий прут, а другая вооружилась крапивой. Когда Пакизе пролетала мимо них, они хлестали ее по ногам и кричали:

- Как зовут жениха?

- У меня его нет! - кричала им Пакизе, снова взмывая в небо.

Но девушки знали, что сейчас она опять окажется внизу, и держали крапиву наготове.

- Если не скажешь, не перестанем.

Крапива больно обжигала щиколотки Пакизе, но та крепилась.

- Я же сказала, что жениха нету.

- А кого в сердце носишь?

- Не скажу!

- Скажешь!

Упрямилась Пакизе, упрямились и ее подруги. Ноги Пакизе покраснели от крапивы. Чтобы быстрее пролетать мимо подруг, Пакизе раскачивалась еще сильнее. Она по-прежнему не думала о том, что качается, в сущности, над пропастью и что если сорвется с качелей, то неизбежно упадет на острые камни.

Ашраф не мог больше смотреть на столь опасную игру и вышел из своего укрытия. Девушки смутились и побросали крапиву. В это время ветка, к которой были привязаны качели, надломилась. Пакизе поздно поняла опасность, она испуганно оглянулась и только теперь увидела, что висит над глубокой пропастью. А надломившаяся ветка продолжала трещать и нагибаться. Ашраф бросился к качелям и в то время, когда они откачнулись от обрыва, схватил их. Раздался треск, ветка переломилась, а Пакизе и Ашраф оказались на земле. Пакизе ударилась коленкой о землю, но не почувствовала боли. Важнее всего было для нее поправить платье. Она никак не могла понять, откуда в такую минуту взялся Ашраф, хотя и понимала, что именно его появление спасло ее от неминуемой смерти.

- Сумасшедшая? Разве можно так качаться?!

Голос Ашрафа привел девушку в себя. Она увидела, что и Ашраф ободрал себе локоть и колено. Забыв о том, что рядом стоят подруги, она бросилась к Ашрафу:

- Ой! Ты сильно ушибся?

Ашраф улыбнулся:

- Обо мне не беспокойся. А как ты?

Девушки взяли Пакизе под руки и увели. Ашраф заметил, что она слегка прихрамывает.

Оставшись один, Ашраф поглядел еще раз на сломанную ветку, на пропасть, на белые облака. Потом он спустился по тропинке вниз, в долину. На берегу реки ему захотелось посидеть на камне. В воде резвились маленькие рыбешки. Как бывало в детстве, Ашраф разделся и залез в воду, чтобы шарить под скользкими камнями и ловить рыбок. Царапины заныли от холодной воды. Ашраф приложил к ним листья лилий.

Когда он уже оделся и пошел вверх по тропинке, где-то рядом раздался выстрел. В лесу и в скалах отозвалось гулкое, протяжное эхо. Ашраф остановился и посмотрел в сторону выстрела, но ничего не увидел. Но тут из-за камня навстречу ему вышел человек. Ашраф вздрогнул и отскочил.

- Шамхал, ты?

- Ложись!

Шамхал схватил брата за плечи и спрятал его за камнем. Он был бледен, руки его дрожали.

- Что с тобой, это ты стрелял?

- Ты что, ничего не понимаешь?

Шамхал немного успокоился и даже скрутил папиросу. Ашраф рукой отогнал от себя едкий дым.

- Где ты бродишь? - спросил Шамхал.

- В лесу.

- Чуть не разорвалось сердце.

- А что случилось?

- Я думал, стреляют в тебя.

- Кому я сделал плохое, чтобы в меня стрелять?

Шамхал бросил на брата косой взгляд, затем улыбнулся.

- Чем больше учишься, тем меньше ума.

- Что ты хочешь сказать?

- Ты же знаешь, что у нашего отца есть враги?

- Ну?

- Если знаешь, почему околачиваешься здесь? Видишь ли, качели привлекли его, девушки.

- А ты откуда знаешь?

- Я все видел. С самого утра слежу за тобой. Какое тебе дело до чужих девок? Разве не знаешь, из чьего они кочевья?

- Знаю.

- Если так, зачем идешь в эту сторону?

- Они из нашей деревни.

Шамхал зло плюнул, бросил окурок.

- Недотепа ты, вот и все.

Ашраф не смог больше терпеть. Высокомерие брата, обращающегося с ним, как с мальчишкой, задело его самолюбие.

- Если бы я был недотепой, то поднял бы руку на отца, оскорбил бы его, а потом ушел бы из дома.

- Что?

Шамхал зашипел, как змея. Он схватил за воротник Ашрафа и поднял его. Они встали лицом к лицу. Горячее дыхание Шамхала обожгло лицо Ашрафа, но Ашраф молчал и ждал, что еще скажет брат.

Шамхал неожиданно смягчился:

- Если еще раз скажешь такие слова, не посмотрю, что ты мой брат.

Он отпустил Ашрафа, взял винтовку, прислоненную к скале, потуже затянул пояс, отодвинул на бок кинжал и, не сказав больше ни слова, пошел по извилистой тропинке, ведущей к кочевью. Ашраф старался идти рядом с братом. У него много накипело па душе, что нужно было высказать брату. Он хотел, чтобы брат верпулся к отцу и чтобы все жили, как раньше, вместе, чтобы отец не был одиноким. Мать раскаивается, но не возвращается в дом только потому, что стесняется. Она ждет, чтобы Джахандар-ага сам пришел за ней и упросил вернуться. Салатын мечется между двух огней. Большая, крепкая семья разрушилась на глазах. Теперь было самое время для такого разговора, и коль разговор уж зашел, надо его довести до конца.

- Ты не сердись, Шамхал. Но разве можно оставлять отца одного?

- А разве можно приводить новую мать для такого верзилы, как я? Разве можно на глазах у новой жены унижать сына?

- Что думаешь делать дальше? Или раз и навсегда отказался от отца?

- Нет, он мой отец. Его честь - это моя честь. Если он ушибет ногу, у меня болит сердце. Ты слышишь? Когда бросают камень в его собаку, от гнева у меня сердце разрывается. Ты понимаешь?

Шамхал совсем расстроился и отвернулся в сторону: не хотел, чтобы брат видел слезы на его глазах. Да и Ашраф растрогался.

- Хорошо, что же нам делать?

- Что делать? Я хочу, чтобы ты стал мужчиной. Честь отца - наша честь, его враг - наш враг.

Некоторое время они молчали. Ашраф понял, на что намекает брат. Он прекрасно знал, что отец никогда не помирится с моллой Садыхом. Знал и о том, что родственникам не нравится частое появление Пакизе на его пути.

- Значит, ты не хочешь вернуться обратно?

- Зачем возвращаться мне, когда есть ты?

- Но ведь я же уеду учиться.

- Не уезжай.

- Это невозможно.

- Почему? - Шамхал замедлил шаги. Испытующим взглядом посмотрел на брата, стараясь узнать, насколько серьезно тот говорит. - Наши отцы и деды не учились. Разве они умерли с голода?

- Ты хочешь жить но дедовским правилам?

- А как ты думал? Или ты из своей школы привез нам порядки лучше старых?

- Горе как раз в том, что ты не знаешь, что делаешь. С одной стороны, защищаешь старые порядки, а с другой стороны, нарушаешь их.

- Кто это тебе сказал?

- Я говорю. Наш отец, по дедовским обычаям привел в дом вторую жену. Почему же ты не терпишь этого, а?

- Это другое дело. Ты все путаешь.

- Когда вопрос касается нас самих, ты говоришь, что это другое дело. А когда страдают другие, тебе все равно.

- Кто страдает из-за меня?

- Ты взял дочь Годжи, а с ним не хочешь мириться, старику тяжело. Черкеза ты сделал своим врагом. Гюльасер держишь дома, как заключенную. Разве они не люди? Разве они не хотят видеть друг друга? Разве это не горе? На сердце других ты ставишь крест-накрест клеймо, а когда тебя чуть тронут, вопишь. Разве это порядочно?

- Что плохого я сделал Гюльасер? Она жила впроголодь, а теперь сыта и одета.

- Дело не в куске хлеба. Надо, чтобы у человека и душа была сыта. Надо быть добрее.

Шамхал, хотя и чувствовал в словах брата правоту, все же не мог согласиться с его рассуждениями. Ему не нравилось, что Ашраф ставит в один ряд их самих и старика Годжу и его сына Черкеза. Если Ашраф думает так сегодня, то завтра он разных бродяг может привести к столу Джахандар-аги. Как это так - все равны?

- Что ты предлагаешь? Подожгли наше сено, подстрелили в стаде оленя, а мы, по-твоему, должны сидеть сложа руки? Быть добренькими?..

- Кто виноват?

- Как это кто виноват? Что ты говоришь? До сих пор никто не становился у нас на дороге, никто и не посмеет встать!

- Посмеет. Когда отец привел чужую жену, разве не знал, что после пира бывает похмелье? Если бы с тобой так поступили, как с Аллахяром, ты бы терпел?

- Замолчи!

Они пошли молча. "Этот парень совсем ошалел, - думал про себя Шамхал. - Каждую собаку он хочет поставить с нами рядом. На всех смотрит одними глазами. Между отцом и Годжой не видит разницы. Ну что же, что я взял его дочь. Разве он ровня моему отцу? У сокола свое место, а у вороны другое. Нет, видно, учение лишило его последнего ума. Что он хочет сказать? Будут задевать моего отца, а я буду молча глядеть? Если в деревне появляются власти, я должен бояться их? Нет, этот парень совсем сбился с толку, совсем забыл, что такое честь. Да еще бегает за юбкой дочери моллы".

Они поднялись на бугор, где и должны были расстаться. Перед тем, как идти к себе, Шамхал, не глядя на Ашрафа, хмуро сказал:

- Слушай, наберись ума и больше такими словами но бросайся.

- Постараюсь. Но ты тоже дома положи перед собою свою папаху и как следует подумай обо всем, что я тебе сказал.

- Я уже подумал, теперь твоя очередь.

Ашраф хотел что-то сказать, но, увидев, что Салатын бежит к ним, промолчал. Девушка посмотрела на Шамхала и на Ашрафа и поняла, что братья поссорились.

- Отец зовет тебя, - сказала она Ашрафу.

Шамхал перекинул винтовку через плечо и бросил на сестру косой взгляд. Ему не нравилось, что в последнее время сестра бегает то к отцу, то к матери. А теперь прибежала за Ашрафом.

- Чего это ты разбегалась взад и вперед?

- Что же мне делать, отец прислал.

- Некого больше посылать?

Девушка не ответила. Шамхал как будто хотел сорвать злость на сестре.

- Если еще раз увижу тебя здесь, в чаще, берегись! - И он сердито зашагал в сторону своей юрты.

Губы у Салатын задрожали, и как бы она ни старалась сдержать плач, не могла. Закрыв лицо фартуком, зарыдала. Ашраф обнял ее.

- Глупенькая, чего плачешь? Ну что ж, если брат пожурил тебя?

- В чем же я виновата?

- Ладно, ладно, вытри глаза, пока никто не видит.

Салатын кое-как успокоилась. Ашраф вынул чистый платок и вытер ей слезы.

- Ладно, пошли.

Она зашагала рядом. Салатын откинула назад косы, посмотрела мокрыми глазами па брата.

- Ты знаешь, кто приехал?

- Кто?

- Учитель Ахмед.

Когда Ашраф вошел в шатер, отец лежал на матрасике, облокотившись о метакке, а Ахмед сидел напротив него. Между ними стоял чай. Джахандар-ага увидев Ашрафа, придвинул к себе стакан и, не глядя на сына, сказал:

- Сколько раз я тебе говорил: когда уходишь в горы, бери винтовку.

- Что-нибудь случилось, отец?

- Ничего, но, кажется, стреляли. Не стой у дверей, проходи.

Ашраф вошел и сел рядом с мужчинами. Джахандар-ага, сглатывая чай, глядел через дверцу шатра на далекую гору, сливающуюся с небосклоном. Он был не из тех мужчин, которые позволили бы посторонним людям обосноваться в его кочевье, но он никогда не гнал и тех, кто приходил к его порогу. А что теперь делать с Ахмедом? Никто его не звал и не ждал. А он привез с собой этих бедных детей. Въехал на фургоне прямо в становище Джахандар-аги. Если бы не надеялся, что его здесь оставят, не въезжал бы. Интересно, что об этом думает Ашраф.

Но, может быть, это даже лучше. Ашрафу не будет так скучно, и он перестанет в одиночестве бродить по горам и лесам. Самому Джахандар-аге придется через неделю уехать вниз на уборку хлеба. Тогда совсем хорошо, что рядом с сыном останется какой-никакой мужчина.

Молчаливое чаепитие затянулось. Наконец Ахмед допил чай и встал.

- Спасибо, я пойду. Надо разместить детей.

Уже на пороге Джахандар-ага остановил его:

- Садись. Мои ребята все сделают.

- Дядя Джахандар...

- Ты слушай меня. Кто приходит к моему порогу, не возвращается обратно.

Джахаидар-ага затянулся папиросой. Синеватый дым распространился по шатру и стал слоиться, а затем выполз па волю.

Салатын вошла в шатер и закрыла за собой дверцу. Она взяла матрац, бросила его в угол около постели, достала деревянный круг на ножках и поставила его на середину. Затем принесла тетрадку и ручку, которые у нее хранились под периной, скрестила ноги и села. Долго она смотрела на буквы, которые успела выучить уже здесь, на эйлаге. Беззвучно шевеля губами, перечитала все. Потом, наклонившись над тетрадкой, из неуклюжих букв стала составлять слова. Она старалась, чтобы у нее выходило красиво, и сильно нажимала на перо. Думала, что в этом все дело.

Пока солнце поднималось в зенит, она успела исписать три полных страницы. Затем, склонив голову набок, внимательно посмотрела на свою работу, скрестила руки на затылке и так потянулась, что хрустнули кости. Встала, убрала тетрадь, ручку и вышла на улицу.

Солнце уже палило, над кочевьем кружились, жужжа, большие синие мухи. Женщины вывешивали на солнце одеяла и матрацы. Во дворе работала маслобойка.

Салатын взяла свой кувшин и пошла на родник.

На склоне горы, под большим деревом бездельничали парни. Они лежали на зеленой горе, образовав кружок, а один сидел в центре, играл на сазе и пел. Салатын прислушалась. Голос был неплохой, да и на сазе парень играл, как видно, не в первый раз, только на высоких нотах не мог тянуть.

У воды собралось много девушек и женщин. Некоторые полоскали белье, иные драили песком посуду, начищая ее до блеска, а третьи просто сидели и слушали песню, доносившуюся со склона горы.

- Вот как хорошо поет! Видно, по кому-нибудь страдает.

- Да, в горле у него так и кипит.

- Ашуг любви!

Одна из девушек повернулась лицом к певцу и крикнула:

- Слушай, парень, пусть пропадет твоя зазноба! Не терзай себя!

Девушки расхохотались.

Салатын тихо подошла к ним. Наполнила свой кувшин, поставила его в сторону и, подобрав подол, пошла вниз по течению воды. Нарвала там ярпыза и вернулась обратно. Хотела было взять свой кувшин и уйти, как вдруг одна из девушек взяла ее за руку и расхохоталась.

- Слушай, посмотри на себя, какая ты!

- А что случилось?

- Губы у тебя синие. Что ты ела?

Салатын ладонью вытерла рот и увидела на пальцах следы чернил.

- Это от ручки.

- Какой еще ручки? Разве ты пишешь?

- Да нет, от ручки Ашрафа. - Салатын подолом платья стала вытирать рот, но еще больше размазала чернила по лицу. Девушки опять засмеялись. Салатын пришлось поставить кувшин на землю и вымыть лицо родниковой водой.

- Возьми песок, почисти себя, как самовар, - пошутил кто-то.

- Ты и молитву умеешь написать?

- Да отстаньте вы от меня. Я вижу, у вас настроение повеселиться, а у меня дела.

Салатын рассталась с девушками и поднялась по извилистой тропинке. А ребята все играли и пели на той стороне. Саз звучал все громче и громче. Слова ашуга доносились до Салатын.

Салатын, куда идешь по тропе?

Слушай, я пою о тебе.

Ты гибка, как весной лоза.

Как у серны, твои глаза.

Но куда бы ни шла, грустя,

Мои слова догонят тебя.

Салатын, услышав свое имя в песне, споткнулась и чуть не упала. Губы ее задрожали от обиды и гнева. "Чтоб ты пропал, опозорил меня на все кочевье".

Ашуг же, поняв, что песня его услышана, встал и запел еще громче, повернувшись лицом к долине:

Не беги так поспешно ты,

Скажи, чья невеста ты.

Горным снегом сверкаешь ты,

Но на солнце растаешь ты.

Салатын заколебалась. Ей хотелось скорее добежать до кочевья, но ей хотелось и дослушать песню. Ей было приятно, что в песне восхваляется ее красота, но ей было неприятно, что упоминается вслух и пускается по ветру ее имя. При последних словах песни ашуг вскинул вверх свой саз и закружился на одном месте. Салатын показалось, что за ее спиной, около родника смеются девушки. Хотелось оглянуться, но не хватило смелости. Наконец она добежала до своего становища, опустила кувшин с плеча на землю и вытерла пот со лба.

Ее позвала Зарнигяр-ханум.

- Ну что, нарвала ярпыз?

- Нарвала. Посмотри сколько, - наверно, хватит.

- Достаточно. Теперь отнеси еду Ахмеду и его ученикам.

Салатын начала хлопотать. Вынесла на улицу постель, перестелила ее и аккуратно сложила в угол. Взяла пиджак Ахмеда и хотела тоже его погладить, но в это время из бокового кармана пиджака выскользнула коробка. Папиросы рассыпались. Салатын опустилась на колени и собрала все папиросы. Мелкие золотые буквы на каждой папиросе привлекли ее внимание, тем более что теперь многие буквы были ей знакомы. Она никогда не видела таких красивых папирос. Отец и Шамхал курили просто табак, сами сворачивали папиросы из бумаги. А эти были так красивы, что хоть вешай вместо украшений. Салатын понюхала их и удивилась их аромату. На нее вдруг напало озорство. Она спрятала папиросы за пазуху и побежала в свой алачыг. Открыла сундук, достала флакончик с духами и обрызгала все папиросы. Интересно, догадается ли он, когда будет курить, что папиросы обрызганы духами, и догадается ли, кто это сделал? Что он подумает? Будет гадать. Вот потеха!

Тут новая проказа пришла ей в голову. Она достала из-под перины все свои письменные принадлежности, высыпала папиросы на стол, а на дне коробки написала "Ахмед". Теперь надо было выполнять поручение матери. Салатын взяла узелок с едой и пошла в долину. По дороге на нее напало раскаяние. "Что же это я наделала, - казнила девушка сама себя, - или совсем уж я лишилась разума. Зачем надо было душить чужие папиросы? Какое мне дело до чужого парня? Разве мыслимо так шутить с посторонним человеком? Ни с того ни с сего наделала глупостей. Может, пока не поздно, взять эти папиросы и спрятать или выкинуть? Тогда он не подумает на меня, а подумает на ребят. Или сказать, что нечаянно пролила духи. А куда денешь написанное слово? Дура я, дура. Как вернусь, так и спрячу коробку. Если отец узнает о моей проделке, он изрежет меня на кусочки величиной не крупнее уха. А что сделает со мной Шамхал?"

Ахмед и его ученики расположились в тени скалы. Ахмед сидел на большом камне. Осман писал углем на скале. Немного в стороне Ашраф учил Селима читать стихи. Даже на земле виднелись кривые строчки. Все были очень увлечены. Осман остановился с углем в руке и, глядя на скалу, задумался. Вид у мальчика сейчас был забавный, лицо измазано углем, вспотело. Глядя вверх Осман что-то считал про себя, опять писал углем на скале и снова стирал. Потом он вытер камень мокрой тряпкой и стал быстро писать. Ахмед подошел к Осману и похлопал его по плечу.

- Теперь я спокоен, молодец. А как ты, Селим?

- Я все знаю. Хоть во сне могу рассказать.

- Очень хорошо, и стихи знаешь?

- И стихи.

- А я вам принесла еду, пора обедать.

Все обернулись и посмотрели на Салатын, стоявшую на скале с узелком в руке. Ашраф побежал к сестре, обнял ее за плечи.

- Вот это прекрасно! Быстрее развяжи узелок, что ты там принесла?

Салатын расстелила скатерть в тени скалы на зеленой траве. Аромат свежего горячего чурека распространился вокруг. Ашраф взял целый чурек и завернул в него овечий белоснежный сыр.

- Скорее, Ахмед! Свежий чурек с овечьим сыром!

Ахмед не торопясь подошел к скатерти.

- Вечером у нас будет довга, - сообщила Салатын.

- Из ярпыза, не так ли?

Ашраф позвал и детей. Они сели в круг, скрестив ноги. Салатын, увидев измазанное лицо Османа, засмеялась.

- Ты похож на угольщика. Да и другие ничуть не лучше, ну-ка быстрее бегите на родник. Кто скорее умоется и вернется?

Ребята, перегоняя друг друга, пустились в долину, к роднику.

Ночью над кочевьем поднялся шум. Начали лаять псы. Только что уснувшие женщины и дети проснулись. Все насторожились и сидели на своих постелях, прислушиваясь. Неизвестно было, кто возмутил спокойствие становища, но по голосам, а главным образом по шуму можно было следить за действиями напавших. Послышалась грубая брань, кого-то оттолкнули, заплакали дети, запричитала женщина, треснул забор. Ночная возня перемещалась от алачыга к алачыгу.

Зарнигяр-ханум тоже прислушивалась к шуму. Она воображала себе, как разбойники врываются в алачыги, сбрасывают одеяла с женщин и детей, хватают за руки девушек. Страх обуял ее. Она сразу поняла, откуда произошел весь этот шум, кто эти разбойники и кого они ищут. И надо же было совершить такую оплошность. Мужчины все уехали вниз, на уборку хлеба, здесь остались только одни пастухи. Разве можно было в такое время оставлять Салатын у себя? Надо было спрятать ее где-нибудь, надо было оставить ее у Ашрафа. Какой-никакой мужчина. Да она и спала всегда у него. Сегодня, как на грех, пришла к матери. Что теперь будет?

Вблизи раздались грубые, хриплые голоса. Шарили уже в соседнем алачыге. Выбрасывали на улицу детей. Ругань смешалась с плачем.

- Собачьи дети! Что вы ищете здесь? Что хотите от женщин?

- Где девка?

- Какая девка, тупица, собачий сын?

- Молчи, гадина! Говори, где девка?

Зарнигяр показалось, что она среди брани услышала имя Салатын. Она похолодела, а в коленях послышалась странная слабость. В лихорадочной дрожи застучали зубы.

"Сейчас придут, опозорят. Что же делать? Аллах, помоги! Чтобы тебе всегда было пусто, Джахандар-ага! Это из-за тебя мы страдаем!" Она задохнулась. Хотела встать и, в чем была, схватив Салатын за руку, бежать в долину. Позвать Ашрафа на помощь. Но и сына она боялась звать на помощь. Его в два счета убьют, трудно ли с ним справиться этим бандитам.

Тем временем шум приблизился вплотную. Салатын трясло как в лихорадке. Она понимала, что происходит вокруг и что с ней может приключиться. Но что она могла сделать? "Может быть, мне спрятаться в чувале? Или завернуться в войлок и встать около чатена16? Авось не заметят!..."

Пришельцы подошли к кочевью Джахандар-аги. Пастухи и слуги встретили их с палками в руках. Началась рукопашная. Раздался треск палок и звон кинжалов. Вдруг Салатын сбросила с себя одеяло и, как была, в одном белье, босиком выбежала во двор. Сперва она хотела броситься в долину, но раздумала и побежала к дубу. Она думала, что как-нибудь залезет на дерево и спрячется среди веток. Но она не дотянулась! чтобы ухватиться за нижний сук, да и руки дрожали.

Наконец разбойники подошли к алачыгу Шамхала. Салатын услышала крики матери.

- Не трогайте невестку. Бесчестные!..

- Куда спрятала дочь, говори?

- Дочери нет.

- Отвечай скорее, а то потащим тебя за косы.

- На женщину поднимаешь руку, собачье отродье?

- Говори, где дочь?

Разбойники схватили Зарнигяр-ханум и Гюльасер за руки и выбросили их на улицу. Выбросили и всю постель. Обыскали все сундуки. Переворошили всю посуду.

- Где ты спрятала дочь?

- Сказала, ее здесь нет!

- Говори, где она?

- Давно уж отослала ее с кочевья.

- Слушай, старуха, не морочь нам голову.

- Ну ищите! Найдете, если она здесь.

- Куда же она девалась?

- Никуда она не ушла, здесь где-то! Спряталась.

Салатын, чтобы не попасть в руки разбойников, поползла в хлев и легла между коровами. Коровы насторожились и перестали жевать. Салатын пошевелилась, и корова вдруг встала. Салатын хотела спрятаться под ее животом, но та, увидев белую рубашку, испугалась и замычала. Повскакали и другие коровы, в хлеву начался переполох.

Один из разбойников услышал возню в коровнике.

- Нашел! - закричал он своим друзьям.

Салатын с криком понеслась в долину. Бросились на ней и бандиты. Несколько раз у девушки заплетались ноги, она падала, катилась кувырком, ударяясь о камни, ползла через крапиву, и тогда ей казалось, что на ее раны сыплют соль. Шаги настигали. Салатын поняла, что ее найдут. Она выползла из крапивы и спряталась в каких-то кустах. Отсюда некуда было бежать дальше.

Искавшие долго ходили вокруг. Один раз прошли в двух шагах.

- Еще раз поищите, она прячется где-то здесь.

Они снова ринулись в кусты, ломая и топча их. Девушка не выдержала и побежала. В тот же миг ей заломили руки и зажали рот, но она все же успела диким голосом закричать:

- Мама!!! Где ты, брат, помоги!

Она вырывалась, кусала, но никто не обращал на это внимания. Один из мужчин схватил ее под мышку. Салатын вырвалась и упала. Разозлившись, он обхватил ее и, как барана, перекинул через плечо. Насильники бегом направились к скалам. Впереди заржал конь.

Аллахяр сидел в доме Гасан-аги и с нетерпением ждал вестей. Он был задумчив. Вот уж целую неделю он не смыкал глаз и почти ничего не ел. Аллахяр был опьянен радостью: наконец-то выпал удобный случай, наконец-то он отомстит врагу. "Вот теперь ты поплачешь, Джахандар-ага! Ты увел мою жену, а я за это опозорю твою дочь".

Похитить Салатын надоумил его молла Садых. Дней десять тому назад он послал Аллахяру записку: "Намыль голову там, а здесь побреешься".

Аллахяр немедленно вскочил на коня и поскакал на эйлаг. Они встретились в горной деревеньке. Молла Садых рассказал, что сейчас в кочевье мало мужчин: все уехали на уборку хлеба. А самое главное, нет Джахандар-аги. Редкий случай! Аллахяр по наущению моллы нашел десять головорезов, договорился с ними и послал за девушкой, а сам расположился в доме Гасан-аги. Он намеревался провести здесь несколько дней. Он ведь не хотел сделать Салатын своей женой, подобно тому, как сделал Джахандар-ага своей женой Мелек. Нет, Аллахяр хотел некоторое время пожить с его дочерью, насладиться ею, а затем отправить ее обратно, к отцу.

Чай перед Аллахяром давно остыл. Гасан-ага глядел на гостя и ухмылялся. Он сам когда-то пережил такие минуты. Хотел жениться на Йемен-ханум, но ему отказали. Тогда Гасан-ага нанял людей похитить возлюбленную. Правда, девушка сама хотела бежать к нему. Но все же, пока ее привезли, Гасан-ага не находил себе места.

- Боюсь, вернутся с пустыми руками.

- Но ты задаток им дал?

- Каждому - золотой червонец.

- Тогда не мучайся. Умрут, но не отступят от денег. Их профессия похищать девушек.

- Так-то так, но все же боюсь.

Снова подали чай. Аллахяр только взял стакан в руки, как поднялся шум. Собаки громко залаяли. К кочевью подъехали всадники. Остановились перед алачыгом, положили на землю Салатын. Жена Гасан-аги вместе с невесткой взяли связанную Салатын и унесли ее в дом. Главарь наемников пришел к Аллахяру.

- Привезли?

- Да. Но нам это очень дорого обошлось.

- Как?

- Одного нашего коня убили, двух товарищей ранили.

- Ничего, все поправится.

- Хорошо, давай наши деньги, и, пока темно, мы уйдем.

- Где девушка?

- Ханум унесла ее к себе.

Аллахяр опустил руку в карман и достал заранее приготовленные деньги.

- Возьми, там разделите.

- Мало. За ранения, бог с ними, не требуем, а вот за убитого коня давай плати.

- Какое мне дело до коня?

- Пожалеешь.

- Что ты этим хочешь сказать?

- Говорю, пожалеешь.

Аллахяр поглядел на стоявшего перед ним обросшего человека в лохмотьях, с таким не связывайся. Гасан-ага шуткой разрядил напряженную тишину:

- Ладно, отпусти его с добром. Кто хочет рыбы, должен лезть в воду.

Аллахяр молча опустил руку в карман, заплатил и за коня. Бандиты раскланялись на пороге.

- Счастливо оставаться.

Аллахяр успокоился, но глаза его уже разгорались в предвкушении близкой и сладкой добычи, которая никуда теперь не денется из его рук. Гасан-ага, усмехнувшись в усы, начал укладываться на матрасике.

Джахандар-ага сидел на коне, свесив ноги по одну сторону седла. С высоты коня он любовался хлебами, колыхавшимися вокруг. Когда с Куры набегал ветерок, тяжелые золотые волны прокатывались по ниве, спелые, цвета темного янтаря, колосья шелестели, лаская слух. До самого небосклона колыхалось хлебное море. Пожелтели и отдаленные склоны гор.

"Скорее убрать бы весь хлеб, - думал Джахандар-ага. - Сразу же поворотил бы морду коня и поскакал бы на эйлаг. Нельзя оставлять их одних надолго".

Джахандар-ага вспомнил все происшествия последнего времени: простреленный кувшин, убитого оленя, подожженное сено. Да, это все проделки врага. Как видно, кто-то бродит вокруг, идет по пятам, ищет удобной минуты.

Сначала Джахандар-ага не придавал значения всем этим случаям. Да и гордость не позволяла связываться со всякой мелюзгой. Иначе он давно бы уж въехал во двор врага с винтовкой наперевес. Но он не мог допустить и мысли, что кто-нибудь осмелится встать на его дороге.

Однако времена, как видно, изменились. Каждый, кто напялит на голову папаху, мнит себя мужчиной и петушится с винтовкой в руках. Надо будет положить этому конец. Как только спустимся с гор, придется свести счеты с этим сукиным сыном, а то так и будет путаться под ногами. Джахандар-ага поднял голову, посмотрел на небосклон, а затем перевел взгляд на раскинувшийся за Курой лес. Вспомнил приезд казаков и разговор с приставом. Вздохнул, покачал головой. "Эти власти покоя не дают. Теперь нельзя шевельнуть и пальцем. В конце каждой недели будет приезжать пристав... Они хотят превратить нас в баб".

Конь, воспользовавшись тем, что хозяин задумался, свернул с дороги и пошел по тропинке между хлебами, к одинокой чинаре. Спелые колосья били Джахандар-агу по ногам. Серпы жнецов сверкали на солнце, кто-то негромко напевал песню.

Снег метет над горами высокими,

Ветры дуют со всех сторон.

Скоро будут вороны соколами,

А соколы превратятся в ворон.

Джахандар-ага прислушался к песне. Слова растревожили его. Ему стало жарко. Он расстегнул ворот рубашки, и грудь обдало жарким дыханием нивы. Ветерок, дувший с Куры, затих, и над полями повис неподвижный зной. Нечем было дышать.

Конь остановился в тени чинары и, навострив уши, негромко заржал. Джахандар-ага соскочил с седла. Привязав коня к дереву, сел на камень. Ни один листок на дереве не шевелился. Пронзительное стрекотанье кузнечиков сверлило слух. Джахандар-ага заметил спрятанный в траве кувшин и отпил из него воды, но вода была тепла, как кровь. Опять спрятал кувшин, вытерев рукавом усы, пошел к жнецам.

Чтобы солнце не так пекло, жнецы повязали головы платками. Рубашки на них намокли и прилипли к спинам. Но работали они горячо, с охотой.

- Чтобы вам никогда не устать! - громко сказал им Джахандар-ага, а затем обратился к старшему из жнецов, Саркизу: - Как хлеб, неплох?

Жнец выпрямился, переложил серп в левую руку, а правой рукой вытер пот со лба.

- Слава аллаху, изобилие. Все хорошо, хозяин. Все будем сыты зимой. Но только очень уж жарко.

- Потому и надо поскорее кончать. Нас ждет холодная вода родников.

- Мы сами больше торопимся, чем вы, хозяин. Ведь мы тоже оставили семьи. Они ждут нас.

Джахандар-ага взял у Саркиза запасной серп, попробовал пальцем, насколько остер, и улыбнулся:

- Может, потягаться с тобой?

- Не мучайте себя, хозяин, со мной трудно тягаться.

- Боишься?

- Если на то пошло, держитесь.

Джахандар-ага скинул верхнюю рубашку, вынул клетчатый носовой платок и, завязав ее концы узелками, надел на голову. Вспомнив былые дни, он потряс над головой серпом и обнял первую горсть колосьев. Саркиз поглядел некоторое время, как работает хозяин, и тоже взмахнул серпом. И другие жнецы вступили в состязание. Джахандар-ага быстро взмахивал серпом и каждый раз обхватывал и жал чуть не целый сноп. Парень, связывающий снопы, едва успевал за ним. Саркиз старался не отставать и время от времени восклицал: "Да буду я твоей жертвой!" Все пришли в азарт. Как будто и зной исчез.

Нижняя рубашка на Джахандар-аге взмокла, прилипла к спине и почернела от пыли. На бронзовом лице появились грязные полосы. Но он был упрям и не выпускал серпа из рук. Когда дошли до овражка среди поля, он повернул, держа направление к чинаре. И Саркиз не щадил его, шел следом, наступая на пятки. На краю нивы Джахандар-ага остановился, выпрямил спину и, бросив в сторону серп, с гордостью победителя посмотрел на Саркиза:

- Ну, кажется, ты не догнал меня?

Жнец улыбнулся. "Полчаса работать не трудно. Вот если неделями в такое знойное лето не разгибать спины..." - хотел сказать он. Но раздумал.

- Вы, хозяин, оказывается, искусный жнец.

- А ты что думал?

Джахандар-ага хотел одеться, но к нему подошел Таптыг.

- Пока не умоешься, не остынешь, хозяин.

- А у тебя есть вода?

- Есть, пойдем в тень.

Они направились к дереву.

Джахандар-ага снял намокшую рубашку, Таптыг взял ее, выжал и повесил на солнце. Затем поднял кувшин с водой.

- Наклонись ниже, хозяин.

Сперва Таптыг полил ему на руки, и тот сполоснул лицо. Затем слуга стал лить воду на шею, на запыленные плечи, на спину. Вымыл хозяин и волосатую грудь, намочил голову. После этого почувствовал облегчение. Походил в тени старого дерева. Кажется, и воздух посвежел и листья начали шевелиться. Высохла и рубашка. Таптыг принес ее.

Джахандар-ага надел на сухое тело рубашку, затянул пояс и после того, как пристегнул кинжал, подозвал Саркиза.

- Ночевать собираетесь в деревне?

- Нет, хозяин, переночуем здесь, под чинарой, а на рассвете снова за работу.

- Разумно. Как с едой у вас, все хорошо?

- Если бы чего-нибудь прохладительного.

- Это можно.

Саркиз пошел жать, а Джахандар-ага с Таптыгом остались под деревом.

- Если не заботиться о жнецах, дело не пойдет. Сейчас пошли кого-нибудь из ребят, пусть привезут бочку холодной воды. Сам иди в огород, привези арбузов. Пусть едят, они же горцы, здесь им жарко. Хлеб испекли?

- Испекли. Сейчас привезут и простоквашу.

- Очень хорошо. Отправляйся. А я поеду, посмотрю, как там дальше...

Джахандар-ага с ловкостью, не присущей его возрасту, вскочил на коня. Он не чувствовал никакой усталости. Наоборот, после работы словно ожил. И конь был бодр. Как только Джахандар-ага вдел ногу в стремя, он, закусив удила, рысью выскочил из-под дерева.

Всюду шла работа. По тропинкам, белеющим среди нив, ползли нагруженные хлебом арбы, над дорогой стояли облачка пыли, поднятые обозами. Перед деревенскими домами поднялись скирды, некоторые крестьяне уже молотили. Все старались поскорее кончить с уборкой и возвратиться на эйлаг.

Джахандар-ага выехал на дорогу и поворотил к своему дому. И здесь во дворе кипела работа.

Джахандар-ага сам снял седло, привязал коня в тени под навесом, ласково потрепал его по шее, вытер пот с груди и с боков, положил охапку зеленой травы.

Сегодня ему хотелось работать. И здесь около дома он не мог стоять сложа руки. Стал помогать батракам, таскающим обрезанные колосья. Запрягли быков, и они потянули на ток широкую молотильную доску. Джахандар-ага прыгнул на нее, взмахнул над быками хлыстом, и они пошли вкруговую. Волы до колен погружались в колосья. Доска, скользя по колосьям, словно лодка, то опускалась, то поднималась. Зерно ошелушивалось. Джахандар-ага с большим удовольствием, даже с наслаждением, погонял быков.

Доска сделала несколько кругов и только после этого заскользила ровно, ухабы исчезли. Джахандар-ага каждый раз направлял быков по новому месту, пока не выровнялся весь ток.

Потом он поднялся на соломник и оттуда некоторое время смотрел на работающих. Пошел под навес к коню. Гемер, отгоняя хвостом назойливых мух, с хрустом жевал зеленую сочную траву. Но и коню было жарко в этот день. Он снова покрылся пеной.

Отношения между конем и хозяином скорее напоминали дружбу двух верных людей, нежели отношения между животным и человеком. Джахандар-ага сам лично ухаживал за своим конем, сам его поил и кормил. Он словно отвечал взаимностью на верность и на доброту коня.

И сейчас, увидев, что коню тяжело от жары, хозяин закинул поводья, ухватился за гриву и вскочил на него. Гемер понял, что задумал хозяин, и помчался прямо к реке. Стуча копытами по камням, пошел против течения, разрезая грудью волну.

Возвратившись с купания, Джахандар-ага пошел в комнату и лег на тахту. Служанка положила ему под локоть метакке и расстелила перед ним скатерть. Подали чай, и он выпил несколько стаканов подряд, А потом его сморил сон. Служанка тихо убрала скатерть и, чтобы не падало солнце, закрыла ставни на окнах.

И снова в который раз к Джахандар-аге пришла Шахнияр. Он никому не говорил, что во сне к нему приходит сестра, один переживал страшные мучения и даже боялся засыпать.

Придет, встанет у изголовья, словно прислушивается, как он дышит, скрестит руки на груди и глядит, глядит с укором, а потом плачет. На этот раз она поправила подушку и нечаянно коснулась лба холодными как лед пальцами. Джахандар-ага вздрогнул, но не проснулся. Но оттого, что он вздрогнул, Шахнияр отскочила к двери. Он хотел задержать ее, спросить, зачем она приходила, но не мог сказать ни одного слова. Шахнияр заговорила сама:

- Я должна уходить, родной мой брат, я тороплюсь, но у меня есть к тебе важное дело. Я пришла сказать, что Салатын не виновна. Когда ты услышишь, ты с ума сойдешь, я же знаю тебя. Но клянусь аллахом, я правду говорю, она не виновата. Не делай себя еще более несчастным, не убивай ее, как меня..."

Сказав все это, сестра исчезла, ушла, взяв в руки туфли и прикрыв за собой дверь. Джахандар-аге сделалось страшно и душно, словно на него навалили скалу. Он силился повернуться на бок, чтобы вздохнуть, и не мог. Потом кое-как вздохнул, и скала свалилась. И в это время на улице в воротах заржал конь. Кто-то называл имя хозяина. Выйдя на улицу, Джахандар-ага действительно увидел человека, приехавшего с эйлага.

- Добро пожаловать. Когда приехал?

- Только сейчас.

- Не видел наших?

- Видел. Все в порядке... Но неплохо, если бы ты вернулся на эйлаг.

Джахандар-ага нахмурился.

- Что случилось?

- Ничего особенного не случилось, но, кажется, совершили нападение на ваше кочевье.

- Кто? Когда?

- Вчера ночью, а кто - неизвестно.

- Не случилось ли какого несчастья?!

- Точно не знаю...

- Ты от меня не скрывай...

- Ничего особенного. Если бы знал, сказал бы. Но мой совет: поезжай скорее туда.

Салатын долго не приходила в себя. Йемен-ханум с тревогой глядела на девушку, распростертую перед ней. Она развязала ей руки, ноги, вынула изо рта платок, обрызгала водой лицо и грудь. Платье девушки оказалось изорванным и висело клочьями. Тело в кровоподтеках, лицо опухло. Йемен-ханум с коптилкой в руке разглядывала несчастную и ждала, когда она придет в себя. "Безжалостные, до чего довели. Кажется, они тащили ее за косы. Интересно, есть ли у нее отец и мать?" Она расстелила постель, кое-как уложила девушку и накрыла одеялом. Салатын застонала, как раненая. Пришла в себя, огляделась вокруг. Йемен-ханум подняла голову Салатын и положила к себе на колени. Поднесла к ее губам чашку с водой.

- Пей, дитя мое, это поможет тебе.

Девушка молчала, отпила немного воды, но, увидев около себя чужую женщину, вдруг зарыдала.

- Тетя, да буду я твоей жертвой, скажи, где я нахожусь.

- Не бойся, дочка. Успокойся.

- Лучше сразу убейте меня, но не давайте им.

- Ничего страшного не будет, дитя мое. Возьми себя в руки.

Салатын обняла Йемен-ханум за колени.

- Тетя, верните меня домой. Отец не переживет. Сжалься надо мной. Дни моей матери станут черными. Сердце сразу разорвется от горя.

- Хорошо, будь умницей, вытри глаза.

Йемен-ханум растрогалась, вытерла щеки Салатын и поцеловала ее в голову.

- А ты чья, дочка?

- Джахандар-аги.

Йемен-ханум вздрогнула, оттолкнула голову Салатын и внимательно посмотрела ей в лицо.

- Чья, чья?

- Джахандар-аги. Почему ты молчишь, тетя?

- Хорошо. Ты лежи, я сейчас приду.

Йемен-ханум быстро вышла и побежала к мужу. Позвала его из комнаты, где находился Аллахяр. Гасан-ага тяжелыми шагами подошел к жене.

- Ну, ты все устроила там, как надо?

- Тише, я тебе должна что-то сказать.

- Что ты еще должна сказать? Гость ждет. Скорее освободи комнату и расстели постель.

- Немного потерпи. То, что ты велишь, легко сделать, но легко ли будет исправить. Ты знаешь, чью дочь привез твой гость?

- Зачем мне знать. Наверно, какая-нибудь сиротка.

- И я так думала.

- Не тяни, чья она дочь?

- Она дочь Джахандар-аги.

- Что?! - как ужаленный подскочил Гасан-ага. - Ты что говоришь, жена? Этого не может быть.

- Может быть, может быть. От бесчестного все можно ждать.

Гасан-ага был озадачен и, как всегда в трудные минуты, стал теребить свою бороду.

Аллахяр был одним из его далеких знакомых. Он не сказал, чью дочь хочет похитить. Да Гасан-ага и не вникал. Похищение девицы - дело не удивительное. Кроме того, в правилах Гасан-аги не было расспрашивать человека, обратившегося за помощью. Только теперь он понял, что дело не так просто, как он думал вначале.

Аллахяр, оказывается, привез девушку не для того, чтобы жениться на ней. В его мыслях что-то черное, грязное. А Джахандар-ага близкий друг Гасан-аги. Вот уж сколько лет между ними добрые отношения. Как же он попал в такую ловушку?

- Что ты теперь будешь делать, муж?

- Как она себя чувствует?

- Ослабла. На теле нет живого места.

- Иди, успокой ее и как следует накорми.

- А потом?

- А потом тебя не касается.

Гасан-ага молча вернулся в дом. Когда он вошел, Аллахяр возлежал на матрасике в ожидании, что сейчас Гасан-ага скажет: "Все готово. Вставай. Иди". Но он увидел, что лицо хозяина злобно исказилось и улыбка застыла на его губах. Все же он проговорил:

- Как девушка там, хороша?

- Вставай и молча убирайся отсюда!

От хриплого голоса Гасан-аги Аллахяр растерялся.

- Что случилось?

- Мой дом не бардак. Негодяй!

- Слушай, не сквернословь.

- Знаешь, на кого ты поднял руку?

Аллахяр понял, что Гасан-ага знает теперь, кто эта девушка.

- А если он осрамил меня, это, по-твоему, хорошо?

- Ты мой гость и вот уже сколько дней ешь у меня хлеб-соль. Поэтому я тебя не трогаю. Но сейчас, пока я не убил тебя, уходи!..

- Твоего мужества хватит на это?

- Вон! Негодяй!

Аллахяр понял, что дело плохо и что тут бесполезно разговаривать. Он схватил свою бурку и пошел к выходу. Его конь уже был оседлан и ждал его.

- Нехорошо делаешь, Гасан-ага. Нельзя гостя гнать из дома.

- Мерзкому человеку нет места в моем доме.

- Хорошо, пусть будет по-твоему. Я не знал тебя таким трусом. Чего это ты так испугался, услышав имя Джахандар-аги?

- Аллахяр, пусть беда не догонит тебя.

- Ладно, я уйду. Но отдайте девушку!

- Какую девушку, ты что, рехнулся?

- Отдай девушку, иначе польется кровь!

Губы Гасан-аги задрожали. Грудью оттолкнув Алла-хяра, он прижал его к боку коня.

- Вон отсюда, гнусная тварь!

Аллахяр хотел было повернуть на него винтовку, но сзади подскочили слуги и скрутили его.

- Привяжите к крупу коня это собачье отродье.

Как ни бился и как ни старался освободиться Аллахяр - не удалось. Его повалили на землю, отняли кинжал и винтовку, завернули в бурку и крепко-накрепко привязали к спине лошади. А потом хлестнули ее и отпустили поводья.

Йемен-ханум не спала до утра. При свете коптилки вынимала колючки из тела девушки. К синякам прикладывала теплый хлеб. Распустила и вычистила косы. Одела девушку в платье невестки. Но все равно Салатын не могла успокоиться. Йемен-ханум уговаривала, упрашивала ее уснуть, но девушка всю ночь не сомкнула глаз. Только незадолго до утра, когда начало светать, она задремала, положив голову на колени к Йемен-ханум.

Вдруг на улице залаяли собаки. Девушка вздрогнула и проснулась.

- Да буду я жертвой твоей, тетя!

- Не бойся, дочка. Никому я тебя не отдам. В детстве мы дружили с твоей матерью Зарнигяр, были как сестры.

Салатын не очень-то верила словам хозяйки. На душе у нее было по-прежнему неспокойно.

Хозяйка снова погладила ее по голове:

- Вставай, умойся, выпей чайку.

- Я ничего не хочу. Отправьте меня домой.

- Не торопись, дядя Гасан-ага сам отвезет тебя.

Ей вымыли руки и лицо, расстелили скатерть. Салатын е трудом, без всякого аппетита съела несколько кусков хлеба. Она то и дело смотрела в окно: не появился ли кто на дороге?

Вдруг она выронила чашку из рук:

- Тетя, брат приехал!

Йемен-ханум спокойно встала и оттолкнула Салатын от окна.

- Не выходи, сиди здесь.

Йемен-ханум подошла к мужу, который ходил перед домом, и показала ему на всадников, стоявших на дороге в некотором отдалении.

- Пошли кого-нибудь из людей. Пусть позовут их. Кажется, это люди Джахандар-аги.

Гасан-ага снял накинутую на плечи чоху и надел ее как следует. Он сам пошел на дорогу, помахал рукой и позвал всадников. Те подъехали.

Ашраф сошел с коня, спешился и Ахмед. Глаза Ашрафа были красными, заплаканы.

- Далеко ли торопитесь?

Гасан-ага заметил, что у Ашрафа дрожат губы, и он с трудом сдерживает слезы.

- Кто из вас сын Джахандара-аги?

- Я.

- Этот парень кто?

- Мой друг.

- А где отец?

- Уехал на жатву хлеба.

- Недотепа ты, разве так берегут сестру?

Ашраф вздрогнул.

- Откуда вы знаете?

- Ладно, пошли домой. Попьете чаю, потом поговорим.

- Нет, мы должны ехать. Может, кто-нибудь видел, как здесь провезли девушку? Вы ничего не знаете?

- Идемте, найдется ваша девушка.

- Нам не до чая. Путник должен быть в пути.

Гасан-ага, увидев, что Ашраф совсем приуныл, улыбнулся:

- Что ты мне дашь, если покажу твою сестру?

Ашраф внимательно поглядел на улыбающегося мужчину. Его спокойный тон встревожил Ашрафа: "Может, он сам и похитил девушку? А теперь, увидев перед собой мальчишку, издевается? Может быть, он один из врагов моего отца и радуется нашей беде?"

Ашраф повернулся и, взявшись за гриву коня, хотел вскочить в седло. Гасан-ага остановил его:

- Сыпок, как и твой отец, ты обидчив. Куда же уходишь?

- Откуда вы знаете моего отца?

- Твой отец - мой друг. Пошли в дом.

- Если вы друг, помогите найти девушку.

- Я сказал, что найдем.

Ашраф обернулся к Ахмеду, как бы спрашивая, что же делать. Ахмед кивнул. Они взяли за поводья коней и пошли к дому. Когда они уже уселись на матрасиках, вошла с прикрытым ртом невестка Гасан-аги. Расстелила скатерть, принесла чай и еду. Ашраф и Ахмед налили себе по чашке буйволиных сливок. В это время вошла Йемен-ханум.

- Девушка убивается.

- Приведи ее сюда.

Ашраф подскочил. Гасан-ага взял его за руку и усадил рядом с собой.

- Салатын здесь? Как она попала сюда?

Гасан-ага рассказал все, что произошло.

- Теперь сами решайте. Хотите ли, чтобы девушка осталась у нас до приезда отца?

- Сохрани аллах! Отец сегодня приедет и, если не увидит дочери дома...

- Ладно, ешьте и пейте.

Йемен-ханум ввела Салатын в комнату. Девушка бросилась к брату:

- Родной мой!

Ашраф встал. Салатын, прижавшись к его груди, заплакала и снова потеряла сознание.

Джахандар-ага всю ночь гнал коня. Он не помнил, как проехал через густые леса, пенистые реки, как миновал все горные тропинки. И каждый раз, когда Гемер замедлял бег, он пришпоривал его, не считаясь с усталостью. Кочевье приближалось, и росла тревога Джахандар-аги. Он боялся. Когда он думал, что на эйлаге его ждет какое-нибудь несчастье, холодный пот выступал на лбу. Он перенес бы смерть кого-нибудь из своих близких, он почел бы за счастье теперь, если бы украли скот, но если снова обесчещен кто-нибудь из семьи? "О, пощади, аллах! Пощади, не допусти такого позора!"

Джахандар-ага надеялся приехать в кочевье рано утром, когда все еще спят. Тогда, не показываясь никому на глаза, можно зайти в алачыг и разузнать о случившемся. И если произошло несчастье, никто не видел бы, как он переживает и мучается. Получить удар перед глазами сельчан, терзаться в их присутствии - что может быть хуже этого?

На рассвете конь совсем изнемог и, миновав каменистый подъем, тихо заржал и остановился. Джахандар-ага понял, что дальше ехать нельзя. Еще немного, и Гемер не сделает шагу.

Он сошел с коня, вытер его с головы до ног и поводил, чтобы он не застыл на свежем воздухе и не простудился. Гемер, почувствовав заботу хозяина, обнюхал его руку и мягкой губой дотронулся до лица. Конь, отдыхая, щипал траву, а его хозяин, прислонившись спиной к скале, курил одну папиросу за другой.

Между тем склоны гор заволокло туманом. Лес окутался белой тонкой пеленой. Скалы исчезли в моросящем дожде, тропинки осклизли. Ехать теперь можно было только шагом, да и то с осторожностью. Гемер чутко шагал по краю обрыва. Снова внизу шумно текла река. Джахандар-ага не замечал дороги. Он отдался своим думам и доверился своему коню. Отпустил даже поводья.

Наконец достиг перевала, с которого Джахандар-ага ясно увидел все кочевье: людей, снующих перед шатрами, телят на лугу, женщин, доящих коров. Небо разъяснилось, и оказалось, что солнце уже высоко.

Гемер, обрадовавшись концу дороги, не дожидаясь понуканья хозяина, сам побежал вниз, в долину. Джахандар-ага глаз не спускал со своего алачыга. Ему хотелось на расстоянии знать, что там происходит или произошло. Вдруг сердце его тревожно забилось: перед алачыгом стояли чужие оседланные кони.

Между тем слуги уже бежали ему навстречу: кто придерживал стремя, кто принял повод коня. Джахандар-ага воспаленными глазами посмотрел на людей:

- Что нового в кочевье?

- Все живы-здоровы.

- А чьи кони?

- Гасан-ага у нас.

На лицо набежала тень. Впервые в жизни Джахандар-ага нарушил обычай и спросил о причине приезда гостя.

- К добру ли?

- Что может быть кроме добра, хозяин?

Джахандар-ага еще раз испытующе посмотрел на слуг.

Хотелось по их лицам узнать, что же происходит дома. Но, увидев, что слуги спокойны, успокоился и сам. Устало пошел в алачыг.

Ашраф вскочил на ноги. Встали и все сидящие. Гасан-ага, улыбаясь, поздоровался с Джахандар-агой.

- Человек с низины, доброй встречи. Что там нового? Какими судьбами? Как это вспомнил пас?

- Да так, проезжал мимо, вспомнил тебя и завернул коня.

Они сидели рядом. Джахандар-ага исподлобья посмотрел на Гасан-агу, на Ашрафа. Все были спокойны. Тогда он посмотрел на пустую скатерть, крикнул слугам:

- Что стоите сложа руки, когда в доме гость?

Тут же перед алачыгом разожгли огонь, и вскоре распространился запах свежей баранины.

Проводив гостя, Джахандар-ага некоторое время в нерешительности ходил по алачыгу. Потом позвал Мелек. Жена испуганно, словно в чем-то виновата, встала перед своим господином. Было видно, как пульсируют жилки на ее шее и дрожат серьги в ушах.

- Что здесь произошло?

- Пытались похитить Салатын. Но разбойникам помешали.

- Кто помешал?

- Гасан-ага... Он да еще Ашраф и Ахмед.

- Говори правду.

- Это правда и есть.

Мелек поняла, что самое страшное она уже сказала, и смело посмотрела в лицо мужу. Джахандар-ага сверлил ее глазами, словно хотел заглянуть в голову и в сердце Мелек, прочитать там, насколько правдивы ее слова. Но Мелек только улыбнулась в ответ на этот свирепый взгляд.

- Где дочь? Пусть придет сюда!

- Только не сходи с ума.

- Скорее, кому говорю!

Мелек нехотя вышла из алачыга. Джахандар-ага почувствовал, что его бьет озноб. В виске появилась острая боль, которая тут же перешла в затылок. Голова закружилась, он ухватился за рейку, чтобы не упасть.

Салатын вошла бесшумно, как тень, и встала перед отцом. В глазах у него было еще темно. Он смотрел на дочь и не мог различить в полумраке ее. Вдруг - должно быть, в небе вышло из-за тучи солнце - яркий луч, пройдя сквозь дверку в войлоке, пронизал алачыг. Подобно мечу, он уперся острым своим концом в ковер у ног Салатын. Этот огненный меч рассек надвое пространство. Отец в одной его темной половине, а дочь в другой. Они стояли так друг против друга довольно долго. Солнечный луч успел сдвинуться с места и перешел с ковра на босые белые ступни девушки. Джахандар-ага смотрел теперь только на острие луча, в котором отчетливо видна была каждая жилка, свежие царапины, синяки на ногах дочери.

Джахандар-аге казалось, что сейчас светлый кружок будет подниматься все выше и осветит все отметины, все пятна на теле дочери, и, когда наконец остановится на лице, тогда можно будет заглянуть в самую глубину глаз, на дно души... И что же он увидит, что найдет там - растоптанную честь, грязь и мрак?.. Словно молния сверкнула в мозгу Джахандар-аги, солнечный луч начал метаться по ала-чыгу и рассекать его стены, хлестать Джахандар-агу по лицу, земля закачалась, и тогда Джахандар-ага сразу двумя руками рванул воротник рубашки.

Земля остановилась и стала твердой, но в голове стоял звон. Донесся издалека голос дочери:

- Что с тобой, отец? Тебе плохо?

Из плещущих разноцветных кругов прояснилась Салатын, стоящая на коленях. Келагай у нее соскользнул на плечи, а то самое солнечное пятно высвечивало теперь ее лицо.

- Дотронулись до тебя?

- Отец!

- Отвечай!

Салатын упала лицом вниз на ковер и закрыла лицо руками.

- Я чиста перед тобой.

- Врешь!

- Клянусь.

Салатын подняла голову и посмотрела прямо в глаза отцу. Но глаза его были тусклы и сухи, как русло пересохшего родника. Жесткий взгляд их скользнул по лицу девушки, но ее губам, которые начали дрожать все сильнее и сильнее, и остановился на груди ее против сердца. Салатын увидела, что длинный и широкий кинжал медленно, как змея из куста, выползает из ножен. Да, Джахандар-ага потихоньку вынимал свой кинжал и глядел на место на груди Салатын, против которого бьется ее сердце. И вдруг снова раздались в ушах те слова, которые он забыл из-за всех этих событий: "... Когда ты услышишь, ты с ума сойдешь, я же знаю тебя. Но клянусь аллахом, я правду говорю, она не виновата. Не делай себя еще более несчастным, не убивай ее, как меня..."

- Прочь обе с моих глаз! - раздался в алачыге неистовый крик.

Салатын бросилась в ноги отцу, начала тереться щекой о его сапог.

- Да буду я твоей жертвой, папа, что с тобой, погляди на меня...

Три дня Джахандар-ага метался в жару. Потом болезнь отпустила. Он встал и оделся. Мелек внесла самовар, расстелила скатерть.

- Как ты чувствуешь себя?

- Муж поглядел косо и хмуро.

- А что случилось?

- Разве нельзя справиться о самочувствии мужа? На, поешь, - Мелек поставила на скатерть блюдо с только что зажаренным ягненком. - Ешь, я сама приготовила тебе.

Джахандар-ага взял себе простокваши с чесноком. Дотронулся локтем до Мелек.

- Ешь и ты.

Мелек обрадовалась вниманию мужа. Но есть не стала.

- Я после поем, не беспокойся.

Сперва нехотя, а потом все с большим аппетитом Джахандар-ага стал есть. Мелек, подперев руками подбородок, глядела на него, и было похоже, что глядит она не на грозного мужа, а на слабого и капризного ребенка.

- Что так смотришь на меня?

- Ашраф хотел бы видеть тебя.

- Зачем?

- Собирается уезжать. Говорит, настало время учебы.

Джахандар-ага ничего не ответил. Он чувствовал себя усталым и разбитым, словно вернулся из далекого изнурительного путешествия. Он отодвинул еду и задумался. Подумал о младшем сыне. "Видно, и этот не оправдает моих надежд. Не похож на мужчин из нашего рода. Держится за подол матери. Далась ему эта учеба. Родителей, отца променял на паршивые книжки".

- Когда он уезжает?

- Завтра хотел отправиться в путь. Едет туда и Ахмед с детьми.

Джахандар-ага не мог допустить, чтобы сын увидел отца таким разбитым и беспомощным. Падение отца в глазах сына хуже падения с самой высокой скалы. Поэтому он дал Ашрару пятерых вооруженных людей, чтобы сопровождали его, но сам из шатра не вышел. Он глядел сквозь щель, как сын прощается с матерью, с братом Шамхалом, со всеми родственниками, и не спускал с него глаз до тех пор, пока всадники не перевалили через бугор и не скрылись из вида.

Поднявшись до рассвета, Джахандар-ага вышел из ала-чыга, чтобы стреножить коня в другом месте, где больше нетронутой свежей травы. Утро начиналось туманное и дождливое, ничего не было видно в пяти шагах. Джахандар-ага шел в потемках, и мокрая трава скользила под ногами. Все спокойно было вокруг: люди еще спали, собаки изредка лениво перетявкивались, один раз промычала корова. На душе Джахандар-аги было неспокойно. Вчера поздно вечером собаки в кочевье устроили переполох. Пастухи обегали всю округу, но ничего подозрительного не удалось обнаружить. Однако Джахандар-ага чуял, что и это неспроста: враги не оставили намерений свести с ним счеты. Он поправил винтовку на плече и зашагал в сторону луга, раскинувшегося вблизи кочевья.

Бурка вскоре намокла. Частые, мелкие капельки измороси посеребрили ее. Сквозь туман и моросящий дождь показался на лугу силуэт Гемера. Обычно Гемер, почуяв хозяина, бодро и весело ржал, шел навстречу, натянув веревку, вставал на дыбы. Сегодняшнее поведение коня показалось странным Джахандар-аге. Гемер не сдвинулся с места, но стоял понурив голову. Джахандар-ага вытащил колышек из земли, собрал в кольца веревку, подошел к коню и потрепал его по спине.

- Ну, что с тобой? Уж не простудился ли ты? В такую погоду недолго и простудиться. Надо бы с вечера накрыть тебя теплой попоной. Или, может, валялся и ненароком сломал себе ребро?

Конь, вместо того чтобы в ответ на ласку хозяина рыть копытом землю, лениво и вяло переступил передними ногами. Джахандар-ага отошел на несколько шагов и стал внимательно оглядывать коня. Кровь ударила ему в голову. Не веря своим глазам, он бросился к Гемеру, провел руками по гриве, метнулся к задним ногам: нет, глаза не обманывали. Его коня, его Гемера, обкорнали, изуродовали, надругались над ним. Там, где была вчера еще буйная грива, торчал короткий колючий ежик. Когда Джахандар-ага первый раз провел по нему рукой, ему показалось, что под ладонью холодная мерзкая змея. А хвост... никакого хвоста больше не было. Сукины дети отсадили его по самый круп.

Три вещи составляют гордость и честь мужчины: конь, жена и папаха. Запятнать одну из трех - значит запятнать самого мужчину, заживо похоронить его, перечеркнуть крест-накрест несмываемым вечным клеймом. Как же все это пережить? Застрелили оленя - промолчал. Пытались похитить дочь - спустил с рук. А теперь? Возможно ли кому показать этого коня? Если народ узнает об этом, а Джахандар-ага промолчит, разве не будут втихомолку смеяться над ним? И вообще, может ли он после этого случая надеть на голову папаху и показаться односельчанам?

Джахандар-ага был потрясен. Даже гибель сестры не легла на его сердце таким тяжелым камнем, как этот случай. Да и уход жены, ссора с сыном Шамхалом не поразили его в такой мере.

Он повернулся и еще раз с ног до головы оглядел Гемера. Светлело, и туман поредел. Теперь конь ясно был виден, и был он похож на птицу с общипанным хвостом и крыльями. Гордого царственного вида как не бывало. Ужасно выглядела обстриженная грива. Невозможно было и сзади глядеть на коня. Быстроногий, гордый, холеный Гемер теперь был достоин жалости. Кажется, конь и сам чувствовал это. "Кто же его так обкорнал? Кто поднял на него руку? Как же мы прозевали?"

Джахандар-ага руками схватился за спину коня и приложился щекой к его боку. Стал тереться о его мягкую шерсть. Терся то одной щекой, то другой, скрипел зубами, задыхался от злобы. Конь, изогнув шею, обдавал лицо хозяина горячим дыханием, словно хотел разделить его горе. Джахандар-ага извивался, корчился около своего любимца в невыносимых муках, потом почувствовал, что задыхается, с силой рванул ворот рубахи, так что пуговицы поломались и брызнули в разные стороны. Он дышал тяжело, открытым ртом, с трудом ловя воздух. Ему казалось, сердце сейчас разорвется и он упадет под ноги своего коня. Это было бы лучше. Перестать дышать, умереть - разве это не счастье по сравнению с таким оскорблением, которое приходится терпеть?

Быстро светало. Туман пополз вниз в долину, откуда слышались уже разнообразные звуки просыпающегося кочевья. Еще немного, и Джахандар-агу вместе с его несчастным, обесчещенным другом застигнет ясный день. Что тогда делать?

Джахандар-ага стоял, ни о чем не думая. Он окаменел и не знал, как действовать. Он забыл даже об осторожности. Сейчас мог бы кто-нибудь спрятаться среди скал и, воспользовавшись удобным случаем, легко застрелить его. Джахандар-ага не знал, как выйти из этого позора. Никто ни в деревне, ни даже дома не должен знать, что гриву и хвост его коня обстригли. Это должно остаться тайной. Но как же спрятать коня? Сейчас люди проснутся, начнут бродить вокруг кочевья, и если хоть один увидит коня в таком виде, этого будет достаточно, чтобы узнали все. Отправить коня в низину? Будут спрашивать, почему отправил. Притом на такой длинной дороге кто-нибудь увидит коня. Да и батрак, который поведет его, обо всем узнает. Срам, срам! Джахандар-ага сжал зубы. Собрал в руку веревку и, ведя коня за собой, пошел по тропинке. Обернулся и посмотрел назад. На вершине горы уже играли лучи. Больше не моросило. Туман, отступая от кочевья, уплывал и рассеивался.

Джахандар-ага торопился, чтобы не попасться никому на глаза, не встретиться ни с кем, успеть добраться до места на краю пропасти, которое он наметил. Вот и скала. Далеко внизу гудела река, гул ее отдавался эхом в окрестных скалах. По ту сторону реки поднимались огромные глыбы, заросшие мхом. Среди камней то там, то здесь держались чахлые деревца. Река под скалой гремела. Злые потоки перекатывали, неся с собой, большие черные камни, ударяя их друг о друга.

Джахандар-ага бросил веревку на землю и достал табакерку. А Гемер, успокоившись, начал щипать траву. "Что мне делать с тобой, Гемер? Ты был моим лучшим другом в самые трудные дни. Ты переносил меня на себе через смертельные пропасти, понимал любой мой намек, угадывал мои мысли. Ты был осторожнее птицы и смелее барса. В темные ночи ты узнавал об опасности раньше меня, навострял уши, останавливался и давал мне понять, что впереди смерть и ехать дальше нельзя. На праздничных скачках никто не мог обогнать тебя. Благодаря тебе я всегда высоко держал свою голову. А сколько раз, припав к твоей гриве, я вручал тебе свою жизнь и ты выносил меня из-под пуль? Я считал тебя своим братом, Гемер. Каждый раз, когда-ты призывно ржал, сердце мое наполнялось радостью. Что же мне теперь делать, как перенести этот позор?"

Джахандар-ага решительно отбросил окурок и подошел к коню. Прижал его голову к груди, поцеловал в морду. Взгляды человека и животного встретились. Вместе с невыразимой лаской в лошадиных глазах промелькнула и некая решимость. Словно конь хотел сказать: "Не печалься, хозяин. Я тоже не могу жить опозоренным. Я гордо жил и гордо умру". Джахандар-ага отвязал веревку и погнал Гемера к краю скалы. Целился он в белую звездочку на лбу и поторопился спустить курок, потому что глаза застилало чем-то туманным, серым, а очертания коня расплывались и смазывались.

Конь вскинул передние ноги, встал на дыбы и застыл в последнем чудовищном равновесии. Выстрелившему казалось, что он не упадет никогда, а превратится в каменное изваяние на этой черной скале и все будут глядеть на него, показывать издали и рассказывать детям о дружбе коня и человека и о печальном конце этой дружбы.

Джахандар-ага уже опустил винтовку, а конь стоял. Потом он как-то сразу качнулся назад, судорожно перебирая передними ногами, словно стремясь схватиться за воздух, и рухнул вниз. Пронзительное ржанье разнеслось по ущелью, но тотчас смешалось с гулом реки и потонуло в нем.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Вечерняя тьма опустилась на горы внезапно, как и всегда в этих местах. Горы, на вершинах которых еще полчаса назад лежало расплавленное золото последних лучей солнца, почернели, словно их погрузили в чернила. Здесь все не как в Петербурге: ни длинных сумерек, ни тем более белых ночей. У ж день, так день, нужно прищуривать глаза, чтобы не ослепнуть, а ночь, так ночь, бархатна, темна, с крупными, как бы приближенными звездами. И темнеет сразу, без перехода. Впрочем, Дмитрий Дмитриевич Семенов, директор Горийской семинарии, давно привык к здешнему климату. Он любил стоять у окна и наблюдать, как гаснет над гребнем горы закат и как в полупрозрачной еще синеве долины зажигаются дрожащие огоньки. Это в маленьких горийских домах зажигают керосиновые лампы. Хорошо было в эти часы прислушиваться также к шуму Лиахвы, впадающей на краю города в буйную Куру и сливающей свой более близкий и потому более громкий шум с отдаленным, приглушенным, но тем не менее могучим шумом Куры. Издалека доносились стук колес с железнодорожной станции, редкие сиповатые свистки паровозов. Ветерок, залетающий в окно, шевелил седую шевелюру Дмитрия Дмитриевича и его пышную, раздвоенную, поистине директорскую бороду.