Бывшие. Первая жена

Глава 23

Язык примерзает к небу.

Ноги подгибаются — то ли каблуки не для лесной подстилки, то ли я чуть в обморок не хлопнулась. Роман подхватывает меня.

На чем я прокололась?

Если это узнал Северный, то и Ян узнает. И сейчас это меньшее из зол.

— Ты родила вскоре после развода, — шепчет он, я не вижу его, расширенными глазами глядя на лес из-за его плеча. — Я никому об этом не сказал и ничего этому ребенку не сделал. Я не хочу причинять тебе вреда. Теперь ты понимаешь?

Да.

Черт возьми.

Он бы мог использовать эту информацию раньше.

Мог рассказать своим и тогда Богдан бы из меня сделал послушную собачонку, и я бы выполняла все его желания. Они могли сделать из меня куклу для утех, марионетку, могли заставить предать Горского.

Он мог использовать это сам.

И я бы согласилась на постель — на что угодно, что бы Роман захотел.

И он не блефует.

Он точно знает про Марка.

— Я не хочу тебя пугать, Вера. Я хочу, чтобы ты видела, что мне известно все. И я этим не воспользовался.

Последние слова он шепчет на ухо и как безвольную игрушку отрывает от себя, чтобы взглянуть в лицо.

Его глаза — глаза Дьявола, который знает о тебе самые потаенные страхи и желания, все твои тайны. И пока не пользуется этим.

— Чего ты хочешь? — шепчу я.

— Чтобы ты была моей должницей, — он проводит пальцами по губам и снова смотрит в глаза.

Я понимаю все без слов.

Долг.

Он не про постель.

Иначе давно уже получил все, используя этот рычаг.

Он про долг в хорошем смысле слова, когда нужно платить той же монетой.

— Ты давно это знаешь?

От испуга я смотрю на него, как на единственное спасение и надежду. Пусть промолчит. Пусть это останется тайной! Но именно этого он и хочет иначе мы бы не стояли здесь.

— Я давно за тобой слежу, Вера. Задолго до нашей встречи. Я узнал о тебе все.

Нас перебивает треск рации.

— Они на месте, — задумчиво бросает Роман.

Я все еще стою, вцепившись в футболку у него на груди и смотрю в глаза. Словно прямо из души пытаюсь вырвать обещание: ты ведь никому не скажешь? Ты не используешь это против меня с Марком? Не скажешь им?

На Яна мне уже плевать.

Только пусть им не говорит.

— Ты им не скажешь?

— Нет, — он сжимает губы. — Помни, что я сказал, Вера.

Я отпускаю футболку.

От слабости не могу стоять. Роман набрасывает мне на плечи свою ветровку и снова сажает на вездеход. Разгоняется, и я обхватываю напряженный торс.

Через несколько минут вездеход выскакивает на поляну, окруженную елями.

Здесь группа домов, но не для отдыха — похоже на заброшенную лесопилку или лесную базу.

— Где тебя носило?! — орет Богдан, махнув Роману пистолетом.

На забинтованную руку он натянул кожаную перчатку без пальцев. Все выглядят напряженными. Это плюс: Яна тоже боятся.

Оглядываюсь, надеясь увидеть кого-то из людей Горского.

— Его ищешь? — угадывает Роман, спешиваясь с вездехода. — Горский еще не приехал. Его люди с той стороны леса наблюдают.

Роман удаляется к группе мужчин, оставив меня на вездеходе. Кутаюсь в ветровку и смотрю в темный, холодный лес.

Даже наручниками не пристегнул.

А может быть, попробовать? Роман сказал, люди Яна близко, если сумею сбежать…

Богдан смотрит на меня.

Заметив мой взгляд, сплевывает и вытирает рот тыльной стороной руки. Сегодня он не такой расслабленный, как вчера. На взводе, как зверь: даже в глаза страшно смотреть.

Сегодня это другой человек: мерзавец и убийца.

— Он тебя трахнул?

Вздрагиваю от вопроса.

Ежусь.

— Ведь нет? Сраный моралист, — добавляет Богдан. — Что вы делали в лесу?

Я боюсь его внимания. Словно взгляд проникает в душу и выжигает все. Ищет правду, о чем говорили.

— Мне… нужно было в туалет, — бормочу я.

Богдан еще раз сплевывает.

Не поверил.

Взгляд недоверчивый, как у служебной собаки.

— Он всегда был таким, — Богдан поворачивается боком, и тут меня осеняет.

Выправка, камуфляж — он служил, но в нем есть что-то неприсущее обычным военным. Это что-то другое. Между ним и Романом что-то общее, я улавливаю это интуитивно. Они служили вместе и это не просто командировки по горячим точкам. Что-то более серьезное.

Где Ян с ними связался?

— Я тебя трахну, детка, — добавляет Богдан, следя за моей реакцией. — Я всегда выполняю свои желания. Клянусь своим сердцем, что ты станешь моей хотя бы раз.

Он ухмыляется, заметив, как я отвожу глаза.

— Они оба утрутся, красавица. Особенно Роман.

— У вас состязание?

— Что?

Слишком сложное слово для тебя? Богдан так одержим идеей меня поиметь, что это выходит за рамки разумного. Как будто его подзадоривает то, что Роман запретил меня трогать.

— Ты с ним соревнуешься, чтобы быть первым во всем?

— Ты что-то разговорчивая, малышка. Осмелела, что муж приехал? — он приближается. — Если бы не фирма Корнилова, он был бы трупом…

Его останавливает окрик:

— Богдан!

Застывает, только взглядом жрет.

Он обоих считает врагами: не только Яна. Романа тоже. Кажется, даже догадываюсь, почему. Три года назад Богдан облажался в «Небесах», и Романа послали расхлебывать.

Но шокирует не это.

Интонация, с которой он говорит. Я ее уже слышала раньше — на записи, которую показывал Герман. Я думала, это Роман позвонил с яхты Горскому, чтобы предупредить. Но зачем ему сдавать самому себя? А вот звонок от Богдана более вероятен. Они враги. Он тоже мог быть на той яхте, и… «Фирма Корнилова». Голос изменен, но тон я узнала.

Открываю рот, чтобы припереть его к стенке, но идея плохая.

Он может убить меня за это.

Он сдал Романа Горскому, чтобы подставить его.

Молчи, Вера. Ни слова.

— Богдан!

Сплюнув еще раз, удаляется к домику, а я закрываю глаза.

Урод!

Ко мне направляется Роман, чтобы забрать к месту сбора.

— Ты готова?

— Он здесь?

— Да.

Боже!

До сих не верю, происходящее кажется насмешкой со стороны Романа. Горский бросил Злату и насчет меня вряд ли почешется. Если он и приехал, то ради того, чтобы захватить Северного или выйти на врага. Не ради меня. Дыши, Вера.

В глазах Романа ищу подсказки о своем ребенке, но он непроницаем. Как будто разговора в лесу не было.

— Горский не хочет говорить, пока тебя не увидит. Сильно нервничает. Я тебя выведу, но к нему не подпущу, пока он не передаст мне все, поняла?

Киваю.

— Садись.

Я устраиваюсь на вездеходе, дрожащими руками вцепляюсь в Романа и зажмуриваюсь. На этот раз едем минут пять. Перед поляной, на которой раскидан тент из брезента, он тормозит.

— Спокойно, — за руку ведет меня через строй своих бойцов.

Мой взгляд мечется между ними. Затем догадываюсь сосредоточиться на палатке впереди или что это.

Ян, наверное, там.

Роман отбрасывает брезентовый полог и входит первым.

Я с трудом ковыляю. Каблуки — не для леса.

— Она здесь, — негромко говорит Роман и отходит в сторону, открывая меня.

В первое мгновение не узнаю Яна.

Непривычно выглядит.

Лицо осунулось сильнее. Он и раньше был худым, теперь черты заострились и под глазами темные круги, словно он болен. Но затем понимаю, что он не спит последние ночи.

Из-за меня.

Вместо костюма футболка под бронежилетом. Слева от него Герман в таком же, позади остальная группа поддержки.

От сырости и страха мелко дрожу.

Ян глубоко вдыхает, увидев меня. Холодный взгляд режет на куски.

Холодно, как тогда, в подвале.

Неосознанно обнимаю себя, прикрывшись руками — тоже, как тогда. Одной — латинской буквой V, взяв за плечо. Другой на бедрах.

Приоткрываю губы — мне многое есть, что сказать. Но молчу, как немая. В распахнутых голубых глазах стоят слезы.

Меня продают, как рабыню: за фирму и кровь.

— Она цела, — произносит Роман. — Сделаешь все, и сможешь забрать.

Ян отводит взгляд.

Бросает на стол папку с бумагами и быстро расписывается на каждой черной перьевой ручкой. Слежу за листами — в стопке еще штук двадцать. Бизнес-сделка в лесу. Всего лишь бизнес-сделка… Поставит печати и бизнес перейдет Северному.

— Подавись, — произносит Ян.

Впервые за столько дней слышу его голос.

Стальной, почти неживой — даже говорит вполголоса, но через безразличие проступает боль. Он ненавидит Романа за то, что одержал вверх. Ему больно за то, что приходится отдавать.

— Подавись к херам, — повторяет он и резко пододвигает к нему пачку документов. — Пусть она подойдет сюда.

Обмен в лучших традициях. Он подпихнул к ним бумаги, они должны подпихнуть к нему меня.

У меня сердце пропускает удар.

Все подписано. Теперь главная часть сделки.

— Не торопись, — скупо бросает Роман бойцу, который уже протянул ко мне руки.

Северный изучает документы.

Вдумчиво, один за другим.

Ян смотрит на меня. Тоже изучает, детально: лицо, глаза, фигуру. Осматривает, как осматривал бы новенькую «феррари», побывавшую в руках угонщиков. Замечаю детали, которые не видела раньше: грустный взгляд, крепко сжатые губы. Ян Горский — человек, который идет до конца.

Он ведь уже взвесил все. Ему наверняка доложили, сколько у Романа людей, Герман все рассчитал. Они знают, что меня не отбить без потерь. Поэтому договариваются.

— Все в порядке, — Роман поднимает голову. — Ты забыл еще кое-что.

Ян сжимает зубы.

Я смотрю на напряженную линию челюсти, острый взгляд. Вижу, что загнал эмоции внутрь. Но из всех присутствующих его больше всего задевает за живое. Роман победил, он выкручивает ему руки. Для Горского второе поражение подряд — это удар в сердце.

— Зачем тебе палец, Северный? — цедит он. — Ты не понимаешь, что я не использую отпечатки для доступа уже три года?

— Меня это не касается. Я делаю то, что мне сказали.

— Я отдал фирму. Я заплачу сколько скажешь, и людям твоим заплачу. У тебя в руках сейчас намного больше, чем сраные отпечатки. Но удалять ты мне ничего не будешь. И вкалывать себе я ничего не позволю.

— Нет.

Он цепко смотрит на Северного. Ищет слабые места и не находит, а мой бывший умеет это лучше всего.

— Подумай хорошо. Назови любую сумму.

Начинаю дрожать.

Торг закончится не в мою пользу. Северный непреклонен.

— Я выдвинул условия, Горский. Ты ее не получишь, пока их не выполнишь. Мне не нужны твои деньги.

Бывший прищуривается.

— Ян, — предостерегающе зовет Герман.

Бывший поднимает руку. Заткнись, вот, что это значит.

В горле пересыхает. Я понятия не имею, что у Яна творится в душе, но что-то нехорошее. Как будто он взвешивает будущее: дать отрезать кусок или отказаться от меня.

Его ошибка в том, что он начал торг при всех.

Не только Роман, он сам загнал себя в ловушку. При свидетелях — своих людях — сам отрезал пути к отступлению. Он не пойдет на условия Северного. Характер не даст. Трижды просчитаться, снова и снова идти на уступки врага — он себе такого не позволит. Тем более при подчиненных!

— Мы уходим, Горский, — сообщает Роман.

Боец позади берет меня за плечи.

— Нет! — делаю рывок.

Не хочу возвращаться в логово Северного и снова отбиваться от Богдана. Только надежда на Яна — что они договорятся — позволяла держаться эти три дня. В глубине души я надеялась. Верила, что пусть это будет чудом, но он поможет. Но сейчас меня кинут в ту же яму с пятью озабоченными мужиками и уже без надежды на спасение и обещаний, что останусь нетронутой до сделки.

— Нет! — ору я, как резанная, вместе с криком наружу выходят подавленные чувства, я ору и плачу одновременно в истерике. — Это ты виноват! Ты, только ты, что я здесь!

— Стой! — осаживает его Ян. — Твою мать, будь ты проклят, сволочь!

С яростью, которую дают только эмоции в моменте, Ян выхватывает левой рукой нож Германа из ножен. Прижимает ладонь к доскам стола. С открытым ртом смотрю, как острое лезвие бьет по побелевшему пальцу — под корень. Он орет, я не сразу понимаю почему: с перового раза кость перерубить не удается. Он нажимает на нож, ломая ее. Откровенный сырой вопль обдирает глотку, в нем тонет мой крик:

— Ян, не надо! Что ты делаешь! — боец удерживает меня за плечи.

От его крика чуть сердце не остановилось.

К счастью, он перестает орать. Ян тяжело дышит, сгорбившись над столом. Опирается на нож. Я не вижу, удалось ему отделить палец от кисти или меня ждет вторая серия. По столу расплескалась кровь. Герман держит его за плечи, вытаскивает из кармана платок, но Ян игнорирует.

Поднимает голову и взглядом находит Романа:

— Подавись, — сдавленно выдавливает он, лезвием отшвыривает свой палец в его сторону, и втыкает нож в доски. — Она подойдет, или я продырявлю тебе башку и мне плевать на последствия!

Стараюсь дышать ровно. Не хныкать.

Не получается.

Каждый вдох режет легкие.

Ян побледнел и лицо обмякло — словно утратило внутренний каркас. На лбу и над верхней губой выступил пот. Кожа бледная. Кисть дрожит на рукояти ножа. Так выглядит человек, переживший сильнейшую боль.

Герман пытается оторвать от стола поврежденную руку, чтоб обмотать платком.

— Хватит! — огрызается Ян и сам забирает платок. — Веру приведите сюда!

На плечах ощущаю горячие руки Романа. Они скользят по плечам медленно и томно, словно он собирается сделать массаж.

Поворачивает к себе.

Наверное, хочет попрощаться.

Я не чувствую рук, скользящих по лицу, и не вижу глаз, когда он заглядывает в лицо. Взор перекрывает картина, как Горский с усилием давит на нож и кровь заливает стол.

— Помни, что я сказал, — он наклоняется к губам.

— Не трогай ее, сука! — орет Ян, быстрее сообразив, что Роман собирается поцеловать меня на прощание. — Убери свою поганую пасть!

В последний момент отворачиваюсь — взгляд падает на Яна и Германа, который возвышается рядом, как скала.

Ян скалит зубы.

У него мутный взгляд, он не в себе. И смотрит на Романа, как хищник — если бы не охрана, вцепился бы в горло.

— Мой клиент выполнил твои требования! Отпусти жену! — рычит Герман.

Даже его пробрало.

Он лучше знает Горского. Они много лет вместе.

Он понимает, что Ян не совсем адекватен сейчас. Это даже я вижу. Ему давали гарантии безопасности для меня, он знает, что Злату убили. Помнит, что со мной делали и понимает, чем все закончится. Бывший пойдет на любые условия, лишь бы забрать меня, лишь бы не упустить.

Это понимают все.

Они это поняли быстрее, чем я.

Ему не так невыносимо отдать все, чем допустить, чтобы меня изнасиловали в прямом эфире и годами травили его.

Капая кровью, он пытается схватиться за кобуру, еще не привыкнув, что указательного пальца больше нет. Герман хлопает его по спине, забирает нож и выдвигается вперед.

Защищает. Как тогда, когда Ян ломился в мою спальню, выкрикивая угрозы, а Герман встал в дверях…

Как давно это было.

Словно не со мной и не с ним.

— Северный, не вынуждай нас! — рычит он, раньше я не видела, как Герман злится.

Роман слегка целует меня в висок.

— Можешь идти.

Закрываю рот рукой, чтобы спрятать беззвучные рыдания и ковыляю к той стороне. Ноги подгибаются. На пол пути меня подхватывает Герман и меня начинает трясти от разбираемой истерики. Запоздалый страх, который приходит, когда ты оказываешься в безопасности.

Я хочу подойти к нему, но Ян не смотрит в мою сторону.

— Убери ее отсюда, быстро! — огрызается он на Германа. — Уведи ее!

— Следи за шефом, — кидает он телохранителю рядом. — Вернусь через минуту.

Короткий кивок.

А меня ведут к выходу. За навесом Герман подхватывает меня на руки, ускоряя шаг.

— Почему он остался? — оборачиваюсь, пытаясь рассмотреть, что происходит в тени брезента, но там только силуэты. — Почему Ян не пошел с нами, Герман?!

За поляной стоят еще люди Горского.

Их много.

Но они далеко — за линией деревьев.

Роман говорил об этом: люди Горского с той стороны поляны. Там же, наверное, машины, может, вертолет. Там мое спасение.

Я надеюсь, что ничего плохого уже не случится. Герман не будет его ждать: он получил приказ убрать меня как можно дальше, спрятать, чтобы больше никто не получил рычаг влияния на Горского.

Я только сейчас это поняла.

— Герман! — вскрикиваю я, услышав выстрел за нами, и он кидается вперед, уводя меня под прикрытие полуразваленного строения.

Мы не дошли до линии, где начинается «наша» территория. Наверное, это были обоюдные договоренности — оставить основные силы за пределами места очной ставки, чтобы связать друг другу руки. Но даже если бы они были здесь, нам бы это не помогло. Охрана будет спасать хозяина.

Завязывается перестрелка.

Не просто одиночные выстрелы — шквальный огонь.

— Ян?! — ору я. — Они стреляют в Яна?!

Герман игнорирует меня, заняв позицию перед углом. Из кармана появляется гибкая камера, он торопливо сует ее за угол, в другой пистолет.

Все же было хорошо, когда мы уходили!

Кто начал стрелять?!

— Ничего не вижу, — шепчет Герман. — Кто слышит, я за складом лесопилки… Вера, вниз!

На нас обрушивается стрельба.

Я сжимаюсь, упав на корточки. Закрываю уши ладонями и ору, не слыша собственного вопля. От досок летят щепки. Внезапно все стихает.

Холодно. Так тихо, что не слышно ничего — или я оглохла от выстрелов?

Вопросительно смотрю на Германа. И наконец начинаю слышать: лес и свое перепуганное дыхание.

— Слышь, ты! — орет Богдан. — Вы отрезаны от своих! Ты же понимаешь, что это конец! Отдай девку и вали!