Бывшие. Я сильнее, чем ты думал (СИ)

ГЛАВА 17

Надя

Я не знаю, в какой именно момент воздух в квартире стал другим.

Может, когда он взял мои руки.

Может, когда смотрел на меня слишком долго, не отводя глаз.

А может, когда я поняла, что если он сейчас уйдёт — я этого не переживу.

Он не прикасался ко мне, не торопил, не шёл в наступление.

Просто… был рядом. Говорил мало, но в каждом слове — вес, огонь, что обжигает через ткань.

А потом — просто лёг рядом. На этом диване, чертовски тесном для двоих. Я притворялась, что смотрю фильм. Но чувствовала, как его плечо рядом. Как его дыхание меняется.

Как напряжены мышцы. Как сдерживает себя.

— Алексей…

Он не ответил. Я повернулась. И встретила его взгляд.

— Я не игрушка.

— Знаю.

— Я не знаю, что ты со мной делаешь.

— Я тоже, Надя. Я тоже.

Я потянулась первой. Губы — вслепую, по инерции. Словно падала с высоты, но не было страха. Он поймал меня. Принял. Ответил.

Сильные руки, такие уверенные — и осторожные. Он будто боялся раздавить. А я боялась, что он вдруг остановится.

Когда мы были на пике, уже без слов, без одежд, без защиты — он шепнул на ухо:

— Я тебя хочу не на раз, Надя. Не на ночь. Понимаешь?

И я поняла. И не испугалась.

Я не хотел. Точнее, хотел — до потери рассудка. Но не планировал. Не так. Не сейчас.

И уж точно не в ту ночь, когда по-хорошему надо было просто оставить её — живой, сильной, в покое.

Но, чёрт… Я слишком долго жил в аду. А она — как кусок чистого неба. Надломленного, да. С чернотой. Но настоящего.

Когда она прижалась — я держался. Когда обняла — я вздохнул. Но когда поцеловала — сдался.

Это не про страсть. Не про желание. Это про неё.

Я входил в неё, как будто возвращался домой. Говорят, мужчины находят своё успокоение в коже женщин, которых любят.

Ложь. Я в ней нашёл огонь, который сжигает всё лишнее. Оставляет только правду.

Я не был нежным. Я был тем, кем она сделала меня — яростным, резким, настоящим. Она стонала тихо, но с каждым разом — будто признавалась в чём-то, о чём не говорила даже себе.

Я знал: это больше, чем просто ночь.

Когда всё закончилось, она лежала на мне. Тёплая. Уставшая. Настоящая. Я гладил её по спине. Долго. Молча. Как будто если перестану — исчезнет.

И только одно знал точно: я её не отпущу. Пусть потом будет ад. Пусть всё сгорит. Я всё равно выберу её.

Я проснулась от запаха кофе.

Он уже был одет, стоял у плиты. Чёртова картина мира: мужчина у моей плиты. Готовит. Молчит. Ждёт.

— Доброе утро, — сказала я.

Он не повернулся. Только хмыкнул.

— Проснулась. Значит, выжила.

Я подошла, пусть и сильно хромая.

— У тебя с рукой всё в порядке?

— Да. Придурок с кривым носом — не первый в списке, кто о нём теперь жалеет.

Я усмехнулась.

— Ты с ним ещё хочешь иметь что-то общеее?

— Нет.

— Тогда…

— Тогда что?

— Тогда вот это — было не случайно.

Он поставил чашку передо мной.

— Ты моя, Надя. Хоть ты и будешь пытаться это отрицать. Хоть через суд. Хоть через костыли. Хоть через слёзы. Я всё равно заберу тебя.

И ушёл — без поцелуя. Как молния, которая бьёт — и оставляет ожог.

Через день мне позвонили из прокуратуры. Заявление по аварии закрыто. Закрыто без объяснений.

Я вышла на улицу — и увидела у подъезда чёрный седан. В нём сидел Алексей. Кивнул мне. Просто так. Без улыбки. Без слов.

И я поняла — игра в кошки-мышки закончилась.

Теперь это — настоящее. И отступать поздно.

Он подал мне руку, чтобы помочь сесть в машину.

Как будто это было обычным жестом. Как будто он делал это не в сотый раз, а в первый — но уже знал, как правильно.

Подхватил под локоть, прикрыл дверцу аккуратно, как стекло в музее. Сел за руль. Молча. Двигатель завёлся, и внутри меня всё— тоже.

Я смотрела на него сбоку, на его профиль. Суровый. Сдержанный. Тот самый профиль, с которым можно идти в ад и знать, что вернёшься. И всё равно… сердце ныло.

— Алексей, — сказала я тихо. — Что ты сделал с делом по аварии?

Он не сразу ответил. Сначала перестроился. Потом убавил музыку. Потом просто кивнул, будто сам себе.

— Уладил.

— Что значит — уладил?

— Значит, что теперь это — не твоя и не моя проблема.

Я сжала руки в коленях, чтоб не сорваться.

— То есть ты просто… замял дело?

— Да. Своими силами. Законно, насколько это возможно. Быстро — насколько было нужно.

Он сунул руку в карман и достал плотный конверт. Положил его мне на колени.

— Вот.

— Что это?

— Карта. И документы на счет на твое имя.

— Алексей…

— Там — компенсация, Надя. За то, что я сделал. За то, что ты пережила. За то, что я не был рядом, когда должен был быть и подпустил к тебе твоего уродца бывшего.

— Ты… решил купить меня?

Он сжал руль так, что костяшки побелели.

— Нет. Не купить.

Он развернулся ко мне, взглянул прямо. Слишком открыто, слишком честно.

— Я просто даю тебе то, что должен. Как мужчина. Как виновник. Как человек, который, может, и не умеет жить по учебнику, но умеет отвечать за последствия.

— Это… это больше, чем компенсация, Лёша.

— Да.

— Это десять миллионов.

— Да, Надя.

— Ты с ума сошёл?

Он выдохнул. Глубоко. Медленно. Как будто этот разговор разрывал его изнутри.

— Я сошёл с ума, когда понял, что не могу без тебя.

— Алексей…

— Я не прошу простить.

— Тогда чего ты хочешь?

Он молчал. А потом сказал просто:

— Я готов сесть. За аварию. За то, что нервировал тебя и выводил. За все готов понести наказание. Я готов, если ты скажешь, что этого хочешь.

— Зачем ты это говоришь?

— Потому что мне плевать на приговор.

— Ты не шутишь?

— Ни на грамм.

Он положил руку на мою. Тяжёлую, сильную, как якорь.

— Я не двигаюсь с места без тебя, Надя. Я пытался. Но всё, что делаю — впустую. Знаешь, как это? Открывать глаза и чувствовать, что день не начался. Потому что ты не рядом. Потому что ты даже не смотришь в мою сторону.

Он сглотнул. Глаза вдруг стали старше, чем его возраст. Как будто сорок с лишним, не тридцать восемь. Как будто он устал. По-настоящему.

— Ты — моя остановка. Моя точка. Или конец. Я готов всё потерять. Но не тебя. Поняла?

Мне не нужно было спрашивать, блефует ли он. Он не блефовал. Это не был красивый жест.

Это был приговор, вынесенный себе — на всякий случай. Если я скажу: "Уходи". Если скажу: "Не интересно".

Я держала этот конверт в руках. Он был тёплым. Как будто внутри — не деньги, а сердце. Его.

Сердце человека, который впервые решил довериться. Который не умел любить по-правильному. Но любил — вразнос, до боли, до крайности. И выбрал меня. Без гарантий. Без обратного билета.

Я ничего не ответила. Просто положила ладонь на его руку.

Он понял. Не сразу. Но понял. По дыханию. По взгляду. По тому, как слёзы не потекли — но нависли.

Мы ехали молча. Но тишина в салоне больше не была давящей. Она была как перерыв после бури.

Перед тем, как снова вздохнуть. И жить. Сначала жить. Вместе. А дальше — как получится.