Бывшие. Я сильнее, чем ты думал (СИ)

ГЛАВА 18

Громов

Я не привык предупреждать дважды.

Если человек не понял с первого — значит, дальше пусть не обижается. Я играю по правилам, пока понимаю, что это игра. Но когда кто-то переходит черту и касается моего — тут уже не про правила. Тут про инстинкты. Про кость, которую у тебя из пасти пытаются выдрать. Пусть глупое и животное сравнение, но какое есть.

А Надя — моя. Пусть эта фраза звучит как-то по-скотски или по-мужицки — плевать.

Моя. Женщина, за которую я поставлю под откос хоть дело, хоть судьбу.

После разговора в машине, когда она почти не сказала ничего, но ладонь свою положила — я понял. Это было больше, чем «да». Это было: я верю тебе. А такое доверие или защищаешь зубами, или теряешь навсегда.

Вот я и выбрал первое.

Весь следующий день я провёл не в офисе. Не в переговорах. А на связи. С нужными людьми.

Не спрашивайте, как. Просто позвонил тем, кто умеет слушать быстро, делать — молча.

Задал один простой вопрос:

— Кто из окружения Коршунова был в курсе всей возни вокруг Нади?

Список пришёл через полтора часа.

И всё, что мне надо было — поимённо.

Кто звонил матери, кто сливал адрес, кто пытался «по-свойски» повлиять.

Там были и адвокатские лица, и пара мелких чертей из городской управы, и один журналист, которому Кристина Коршунова, видимо, обещала эксклюзив.

У каждого нашлось что-то. А у некоторых — целые папки.

Я отправил каждому из них одно короткое сообщение:

«К женщине Громова даже мысленно — не прикасайтесь. Следующее предупреждение будет не словом. А действием»

Подпись: А.Г.

Я не испытывал ни ярости, ни желания навести шума. Это была... забота. Та, что без рюшечек и бантиков. Без «малышка» и «ты главное не бойся». Я просто выжег след. Чтобы каждый, кто решит сунуть нос, понимал — это территория под напряжением.

И если хочешь быть мёртвым — твой выбор.

Вечером мне позвонил один из старых «партнёров» Коршунова.

— Алексей Александрович, тут, эм... до нас дошла информация, что вы... э-э…

— Что я что?

— Что вы обозначили Зотову как... свою женщину.

— Я не обозначал. Я сказал.

— Понял. Просто… может, стоит как-то мягче, а? Всё-таки Дмитрий в сложной ситуации — развод, беременная жена, нервы. С бизнесом не все хорошо.

— Нервы? Это ты мне говоришь о нервах?

Я разозлился. Не всерьёз — а так, как волк щёлкает зубами перед прыжком.

Чтобы понял. Чтобы не лез.

— Знаешь, что, Сергей Алексеевич?

— Что?

Я подошёл к окну, смотрел, как на парковке медленно стекает конденсат по чёрной машине.

— Если я хоть раз узнаю, что кто-то из «нервных» снова сунется к Наде — неважно как, через кого, даже намёком, — я закрою не только рот, но и карьеру. И закрою навсегда.

Он молчал.

Я закончил:

— Она моя женщина. А значит, любое движение в её сторону — это уже в мою. А я, как ты знаешь, очень плохой человек, если надо.

Закончив разговор, я откинулся в кресле.

Пальцы болели. Кулак после встречи с Коршуновым всё ещё отдавал тупой пульсацией. Но было ощущение, что всё правильно.

Я редко чувствовал это — не когда выигрывал, не когда получал контракт.

А сейчас чувствовал. Спокойствие. Словно поставил крест на хаосе, который крутился вокруг неё.

На следующий день пришёл мой человек, Федя. Работает на меня лет семь. Умный, молчаливый, чёткий.

— Всё разлетелось. В нужные уши. Шёпотом, как ты просил.

— Реакция?

— Полное отступление. Те, кто сливал инфу — съехали. Попов — уехал за границу. Кристина — закрыла соцсети и, кажется, пошла на сохранение.

— Отлично.

— Что дальше?

Я вздохнул. Посмотрел на фото на столе. Неофициальное. С телефона. Она — в парке. Смешная. Упрямая. Смотрит мимо камеры, будто спорит. Надя. Чёртова Надя.

— Дальше?

— Угу.

Я усмехнулся.

— А дальше — живём.

— Мы?

— Я и она.

Федя кивнул и вышел.

А я взял ключи. И поехал — туда, где тёплый свет окон. Где запах трав, пледа и еды. Где, может, ещё не любят вслух, но уже не могут дышать без. Туда, где Надя.

Где всё, что мне нужно — не под контролем, не по графику. А просто — по сердцу.

И пусть кто-то думает, что это слабость.

Пусть.

Я — Алексей Громов.

И если уж я поставил свою «метку» — она навсегда.

Я вышел из здания, сжал ключи в ладони, шагнул к машине — и прищурился.

Сюрприз. Нежданный, нежеланный, и тем более неуместный.

— Здравствуйте, — раздалось передо мной.

Я остановился. У капота моей «лошадки» — будто статуэтка со скидкой из прошлых лет — стояла мать Надежды. Та самая. Слезливая, громкая, вечно оправдывающая своё бездействие чужими поступками. Таких знаю, про нее лично читал факты некоторые. Но сейчас — приодетая, со склеенными волосами, явно на духах и с чем-то вроде натянутой благодарности на лице.

— Алексей Александрович? Спасибо вам. За Наденьку. За всё, что вы для неё… — она чуть склонила голову. — Я правда, от всего сердца.

— Не стоит, — ответил я коротко. Открыл дверь машины, уже почти садился — и тут она шагнула ближе.

— Можно, я вас… кое о чём попрошу?

Вот оно началось.

Я взглянул на неё поверх очков. — Слушаю.

— Понимаете, я тут подумала… Может, вы бы помогли мне… с квартиркой? Ну, поближе к дочке. А то так тяжело ездить, вы же знаете — пробки, автобусы, здоровье уже не то…

Я медленно выпрямился. Закрыл дверь.

— С квартиркой? — переспросил, будто не расслышал. Хотя услышал всё, до интонации.

Она кивнула. — Ну да… Тут ведь всё дорого. А Наденьке одной нельзя быть. А я бы и за ней присматривала, и поддержкой бы была. Всё ж мама…

Я посмотрел на неё долго. Так, как смотрят на человека, который забыл, где его место. Спокойно. Слишком спокойно.

— Знаете, что? Поезжайте домой. Всё будет хорошо. — Ой, правда? — она оживилась, расправляя плечи. — Спасибо вам, Алексей Александрович…

— Я Надю к себе забираю, — перебил я. — Что?

Она заморгала, будто не сразу поняла, что слышит.

— К себе. Подальше от тех, с кем она жила. От гиен. От жалости. От всех, кто грыз её за спиной и пускал слюни на чужое горе, — я сделал шаг ближе. — В том числе — от вас.

Она отшатнулась.

— Я… Я не поняла… Я ж мать её…

— Вы такая же, как и он, — сказал я. — Коршунов. Только у него яйца были назвать своё поведение честно. А вы — прикрываетесь тем, что родили её, и теперь думаете, что этого достаточно, чтобы кормиться за её счёт.

— Да вы что… я ж… я ж квартиру просила, — бормотала она, начиная оправдываться. — Она ж маленькая совсем, в хрущёвке, вы ж были…

— Так и вам много не надо, — ответил я. — Уютненько, скромно, подушку к батарее — и жить можно. А не нравится — идите работать.

Я подошёл к двери и снова открыл её.

— Хочешь квартиру? Заработай. Хочешь рядом быть? Сначала разберись, что это вообще значит — быть рядом с дочерью. А Наде не нужна тащащая с неё по копейке мать. Ей нужен покой. И если ещё раз ты подойдёшь к ней со словами вроде сегодняшних — я тебе отвечу не словами.

Она стояла. Щёки пунцовые. Губы сжаты. Но ни слезы, ни крика. Только жалкая тень человека, который хотел сыграть роль, но текст забыл.

Я сел в машину и захлопнул дверь. Завёл двигатель.

Плевать, кто ты — бывший, мать, дальний родственник. Если хочешь ткнуть в Надю пальцем и спросить, что мне с неё будет — я отвечу. Жестко. Чётко. Один раз.

А дальше — действовать буду.

Потому что это моя женщина. Не потому что я так сказал. А потому что по-другому я уже не умею.