Бывшие. Я сильнее, чем ты думал (СИ)

ГЛАВА 9

Надя

— Отлично, Надежда. Вот так, ещё три раза. Нет, не наклоняйтесь — корпус ровно. Стопу тянем, тянем, не бросаем! — голос реабилитолога, как метроном, отстукивал каждую деталь движения.

Я взмокла. Тело горело, как после трёх кругов ада. Руки дрожали, а левая нога — та, что совсем не слушалась первые недели — вдруг дёрнулась. Сама. Без команды. Просто рефлекс. Но это был прорыв.

— Видели? — хрипло выдохнула я. — Она дёрнулась.

— Видел, — мой реабилитолог кивнул серьёзно. — Я бы сказал — сдвиг отличный. И знаешь почему?

Я уставилась на него, будто он сейчас озвучит какой-то космический секрет.

— Потому что ты взялась за это не с позиции «бедной пострадавшей», а с зубами. С характером. Ты не просишь помощи — ты её вгрызаешься. А таких я уважаю.

Я не ответила. Просто села. Медленно. Дыша шумно и тяжело, но без боли. Уже без той боли.

Прошло много, казалось вечность с того момента, как меня выписали. Дома был оборудован отдельный угол под занятия. Приезжали лучшие врачи, массажисты, диетолог.

И всё это было не «по страховке» — потому что даже с хорошим полисом такого не светит.

И я знала, чьих это рук дело. Алексей Громов. Не Дмитрий. Точно не он. Я даже спросила однажды. Просто — в лоб. Поздно вечером, когда он вдруг позвонил сам.

— Алло.

— Спишь?

— А ты не спишь я смотрю, Громов.

— Не передумала поужинать со мной?

— Я хотела спросить.

— Что.

— Зачем ты это делаешь? Клиника, врачи, массажи. Я что, у тебя на иждивении?

Он замолчал. Потом коротко выдохнул в трубку.

— Мне, Надя, скучно.

— Скучно?

— У меня много денег и мало совести.

— Великолепно.

— Я, скажем так, тот еще корыстный сукин сын. Хотя, что мне с тебя взять, Надь? Ты даже ходить не можешь.

— Не смешно, грубо, но правда.

— Именно поэтому, наверное, я рядом. Потому что вижу, как ты всё равно поднимаешься. А я таких не встречал.

— Это не ответ.

— Ну, хочешь — считай, что я тренируюсь быть человеком.

— Удачи. Пока.

Но я не положила тогда трубку сразу. Мы молчали. В эту странную, скребущую, но живую паузу, больше не было жалости — только что-то острое и непонятное.

Я вспомнила этот разговор, когда Антон вышел проветриться, а я осталась сидеть на ковре, облокотившись на диван.

Я не прощу ему того столкновения. Но без него, возможно, я бы всё равно продолжала жить как полурастение. До аварии я гнила изнутри. После неё я загорелась. От ненависти, от боли, от Громова.

И теперь, каждый раз, когда я с трудом встаю и делаю ещё один шаг с опорой — я слышу его наглый голос:

"Ты не слабая, Надя. Просто ленишься. Встань. У тебя есть повод."

Я шепчу себе это каждый день. И каждый день встаю. Чуть выше, чуть крепче. Чуть ближе к себе настоящей.

Телефон зазвонил так резко, что я чуть не выронила чашку.

"Мама" — было написано на экране.

Я морщусь. Звонит слишком рано, даже для неё.

— Надя… Надя, доченька…

Голос — не узнать. Надтреснутый, плачущий, будто кто-то вырвал у неё воздух и не отдал.

— Мам… Что случилось?

— Они приходили, Надя… ко мне… домой… — рыдания срывают слова, она словно задыхается. — Мужик какой-то… седой, гладкий весь такой… С ним еще пара. Он сказал, что если я тебя не отговорю от того, чтобы ты не лезла к Димке, то… то… — и снова рыдания.

У меня в висках застучало. Тупо. Глухо. Жестоко.

— Мам. Кто приходил? Кто?! Что он тебе сказал?!

— Он смотрел… таким взглядом… таким, как в кино, знаешь, перед тем как стреляют. Сказал, что и тебя, и меня — могут не досчитаться. Что жить я буду только если пойму, как убедить тебя оставить Дмитрия в покое.

— Что он ещё сказал?

— Что если ты хочешь жить, Надя, то должна ему ясно показать: ты Димке не нужна. Чтобы не мечтала, не влезала, не мешала его семье.

Я облокотилась о стол. Руки тряслись. Во рту — металлический привкус. Страх. Живой. Чёртов, пронзительный.

Но и ярость.

Та, что просыпается, когда тебя пытаются заткнуть.

— Мама, ты где сейчас?

— У себя… дверь закрыла… Надя, может, нам уехать куда-то, ты же встать не можешь ещё нормально, а он такой… он как будто… не боится никого. И таким закон не писан. Он сказал, что за свою дочь и ее счастье любого закопает и думаю это не метафора была.

Я буквально вижу её дрожащие руки, слышу, как заедает замок на входной...

Я закрываю глаза. Прощаюсь с мамой.

Прокручиваю в голове тот голос. Тот номер. Тот разговор.

Валентин Михайлович. Папаша Кристины.

Ищу в телефоне вызовы. Он. Скользкий, холодный, богатый и уверенный в безнаказанности ублюдок.

Я нажимаю "набрать".

Он отвечает сразу. Спокойно. С тем мерзким самодовольством, которое слышно даже через трубку.

— Надежда, как приятно. Вы всё же решили… —

— Заткнитесь. Кто вы такой, чтобы угрожать моей матери?!

Пауза. Длинная, вязкая, противная.

— Угрозы? Надо же… Мне показалось, мы с Галиной Васильевной просто поговорили по душам. Она, знаете, очень приятная женщина. И, к счастью, понимающая. Думаю, вы тоже понимаете, Надежда, что в чужие семьи лезть нехорошо. Особенно когда ваша — уже не существует.

— Если вы… если ещё раз подойдёте к моей матери, я…

— Что? — мягко перебивает он. — Позовёте на помощь полицию? Или, может, Дмитрия? Или приедете сами? На колёсиках?

Он смеётся. Не громко. Как будто он стоит прямо за моей спиной.

— Слушайте, Надя… У вас сейчас такая уязвимая позиция. Вы одна, на вас — внимание прессы, расследование, общественное мнение. А Дмитрий… он скоро станет отцом. И я, как любой отец, хочу, чтобы мой внук родился в спокойной обстановке. Без скандалов. Без… несчастных случаев.

— Вы… подонок.

— Нет. Я просто семьянин. И, к вашему сведению, у меня длинные руки и короткое терпение. Я не люблю, когда кто-то путается под ногами. Особенно, если он не может стоять.

Клик. Он отключился.

Я села.

Глаза жгло. Не от слёз — от ярости. От унижения. От ужаса, который не имел права во мне жить, но пророс.

Они думают, что я сломана. Думают, что меня можно убрать. Пусть хоть в ад отправить хотят, плевать. Не отступлю.

Мне нужна его помощь, больше обратиться не к кому…

Вот только уверена, что просто так от него помощи не получить.