Бывший муж. Я отомщу за боль

Глава 14

ДАНН

«Мы должны поговорить».

Эти слова повисли в воздухе кабинета, густые и тяжёлые, как смог. Я смотрел на Крис, на её бледное, испуганное лицо, и внутри всё переворачивалось. Это лицо я любил с первого взгляда. Абсолютно, безоглядно, как сумасшедший.

Я помню тот день в фитнес-клубе с точностью до мельчайших деталей. Я спешил, развернулся за углом — и столкнулся с ней. Она чуть не упала, папка с бумагами рассыпалась по полу. «Простите, я виноват, давайте я…» — бормотал я, уже наклоняясь, а она в это время подняла голову.

И всё. Просто всё. В её глазах была какая-то вселенская усталость, глубокая, как колодец, и в то же время — искорка сопротивления, тлеющая на самом дне. Не красота поразила меня, хотя она была прекрасна. Поразила именно эта смесь — в её глазах. Я подобрал все её бумаги, извинился, а потом простоял у выхода два часа, пока она не закончила смену, чтобы снова извиниться и попросить номер телефона.

Она смотрела на меня тогда с лёгким недоумением, но дала номер. Словно не верила, что кто-то может так настойчиво её добиваться. А я верил. Я знал, что она — та самая. Моя. Моя странная, грустная, загадочная девушка с глазами, в которых жила буря, о которой я тогда ничего не знал.

Я влюбился мгновенно. Безумно. Я заваливал её цветами, водил в лучшие рестораны, дарил подарки. Она сначала отнекивалась, смущалась, потом стала принимать — осторожно, будто боясь, что всё это мираж. Через три месяца я попросил её быть со мной. Не просто встречаться. Быть парой. Сказал, что хочу просыпаться рядом с ней каждое утро. Она долго молчала, а потом кивнула. И в её глазах я увидел не радость, а облегчение. Как будто она наконец нашла тихую гавань после долгого шторма. Мне тогда это польстило. Я не понимал, от какого именно шторма она бежала.

Я перевёз её к себе. В её вещах было поразительно мало личного. Ни фотографий, ни безделушек, ни следов прошлой жизни. Как будто человек родился заново в тридцать лет. Меня это насторожило, но я списал на скромность или на трудную жизнь. Мать у неё была далеко, отношения — холодные, она говорила об этом без эмоций. «Мне всё равно, — думал я тогда. — Мне нужна только ты».

Через полгода я сделал ей предложение. Не в ресторане, а дома, при свечах. Просто потому, что не мог представить себе будущего без неё. Она расплакалась. Не от счастья. От рыданий её трясло, как в лихорадке. Она повторяла: «Ты не знаешь… ты не знаешь меня…» Я целовал её слёзы, говорил, что знаю всё, что важно. Что её прошлое не имеет значения. Я был уверен в этом. Я был слеп. Эта была единственная истерика за всё время нашего знакомства.

Но тревога росла. Я не мог её игнорировать. Иногда, в самый разгар смеха, она вдруг замирала, и взгляд её уходил куда-то вдаль, в какую-то точку за моим плечом, где были лишь пустота и тени. И словно сама не замечала, что с ней творится. Иногда ночью она вскрикивала во сне и цеплялась за меня так, будто тонула. А однажды я поймал её в гостиной: она сидела в темноте, обняв колени, и просто смотрела в стену. Лицо было мокрым от слёз, но она плакала беззвучно, как будто даже права на рыдания у себя отняла.

«Крис, что с тобой? Дорогая, поговори со мной», — умолял я.

Она качала головой, прижималась ко мне, шептала: «Потом. Не сейчас. Всё хорошо».

Но всё не было хорошо. Внутри меня ревел зверь — инстинкт самца, чувствующего беду рядом со своей самкой. Но это был и зверь страха. Я боялся того, что она скажет. Боялся, что за этой стеной молчания окажется что-то такое, что разрушит наш хрустальный мир, наш побег из реальности, который мы так старательно выстраивали. Поэтому я сам начал уходить от разговоров. Глушил свои вопросы поцелуями, отвлекал её поездками, подарками, работой. Я создавал вокруг нас идеальную, сияющую скорлупу, надеясь, что со временем боль внутри неё рассосётся сама.

А ещё я проверял. Тихо, через людей, которым доверял. Узнал, что она была замужем. Развелась. Муж изменил, ушёл к другой, в подробности не стал вдаваться. Фамилию сменила не на девичью, а на фамилию своего отчима. «Хочет быть одной семьёй с роднёй, — решил я. И я… я успокоился. Решил, что это просто шрамы от неудачного брака. Смирился с тем, что какая-то часть её навсегда закрыта для меня. Главное, чтобы она была рядом.

Так мы прожили год. Год относительно спокойной сказки. А потом она вдруг заговорила о переезде. В её родной город. Глаза её горели каким-то странным, лихорадочным светом. «Мне плохо в Москве, этот город душит», — сказала она. И я, желая ей счастья, желая наконец увидеть её по-настоящему улыбающейся, согласился. Ради неё я был готов на всё. Купил квартиру, начал искать бизнес здесь, планировал свадьбу.

И вот теперь я сидел в кабинете её бывшего мужа. А только что отсюда ушла его нынешняя жена — взъерошенная, злая, с глазами полными яда. Она пришла не затем, чтобы поздравить с удачной сделкой.

Она пришла рассказать мне о моей невесте.

Она не кричала, не истерила. Говорила тихо, отчётливо, вонзая каждое слово. О том, как они с Александром были друзьями с института. Как Кристина «отбила» его у неё. Как вышла за него замуж. Как через три года забеременела и стала невыносимой. Как устраивала сцены ревности. И как в итоге, на шестом месяце, «устроила истерику, полезла драться, упала и сама спровоцировала выкидыш». После чего бросила мужа, забрала деньги и сбежала в Москву, оклеветав их обоих.

«Она лгунья и манипулятор, — шипела Марина, её пальцы судорожно сжимали сумочку. — Она вас использует, Данн. Она нашла богатого дурака, чтобы вернуться сюда и насолить нам. Весь этот ресторан — просто часть её больной мести. Она ненормальная».

Она кивнула в сторону Савелия, который сидел, уставившись в пол. Потом встала и ушла, оставив после себя тяжёлый, отравленный воздух.

Я не поверил ей. Не смог. Это была карикатура, грязная ложь озлобленной женщины. Но зёрна сомнения, те самые, что я годами затаптывал вглубь, дали всходы. Всплыли обрывки: её кошмары, эта вечная тень вины в глазах, которую я принимал за печаль о прошлом браке.

И теперь она стояла передо мной — моя Крис, моя любовь, моя загадка. Дрожащая, бледная, с глазами дикого зверя, попавшего в капкан. И я должен был задать вопросы. Те самые, от которых я годами трусливо убегал.

— Она была здесь, — тихо начал я, глядя на неё, стараясь сохранить в голосе ровность. — Марина. Рассказала мне одну историю. Очень неприятную.

Я видел, как гаснет последняя надежда в её глазах. Как по лицу проходит судорога. Она не стала отрицать, не стала кричать, что это ложь. Она просто… сломалась. Её плечи опустились, будто с них сняли невидимый груз, который она тащила всё это время. Груз правды.

— Данн… — её голос был хриплым шёпотом.

— Не надо, — я поднял руку, останавливая её.

Мне нужно было говорить самому. Пока я ещё мог.

— Я не верю ей. Всё, что она сказала… я не верю в эту грязь. Но я верю, что есть правда. Другая. И она где-то посередине. И она… она причиняет тебе невыносимую боль. Боль, которую ты носила в себе все эти годы, пока я строил нам воздушные замки и делал вид, что не замечаю.

Я встал из-за стола и подошёл к окну, спиной к ней. Мне нужно было не видеть её лица, чтобы договорить.

— Я всё это время боялся спросить. Боялся разрушить нашу сказку. Думал, что, если люблю тебя достаточно сильно, этого хватит, чтобы исцелить любые раны. Я был эгоистом. Я любил не тебя, а ту версию тебя, которую сам придумал. Ту, что не имела прошлого, не имела боли.

Я обернулся. Она стояла, прижавшись к косяку двери, маленькая и беззащитная. В её глазах стояли слёзы, но она не плакала.

— Теперь этот город, этот ресторан, вся эта ситуация… — я сделал паузу, подбирая слова. — Это не начало новой жизни. Это продолжение старой войны. Не так ли, Крис? И я… я стал твоим оружием в этой войне. Да?

Она молчала. Но её молчание было красноречивее любых слов. В нём было признание. И бесконечная, вселенская усталость.

Воцарилась тишина. В ней не было больше места для лжи. Только для страшной, неудобной правды, которая наконец вышла на свет, и теперь нам обоим предстояло решить — что с ней делать.

Она молчала так долго. Но я видел, как напряглась её челюсть, как она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Я видел, как ей невыносимо трудно. И я ждал. Впервые за всё наше время вместе я ждал не для того, чтобы отвлечь или успокоить, а для того, чтобы выслушать. До конца.

Она медленно, будто против собственной воли, прошла через кабинет и опустилась на край дивана, где ещё минуту назад сидел сгорбленный Савелий. Она сидела на самом краешке, прямая, как струна, готовая в любой момент сорваться в бегство.

Потом она начала говорить. Сначала шёпотом, еле слышно.

— Тот день… — её голос сорвался. Она сглотнула, собралась. — Я вернулась домой раньше. Я зашла в квартиру… и услышала…

Она замолчала, закрыв глаза. По её щеке скатилась первая тихая слеза. Я замер, не дыша, чувствуя, как внутри меня начинает клокотать что-то тёмное и опасное.

— Они были в нашей спальне. В нашей постели. Он… Саша… и она. Моя… Марина. — Каждое слово давалось ей с невероятным усилием, будто она вытаскивала из себя осколки стекла. — Они даже не испугались. Она улыбалась. А он… он смотрел на меня пустыми глазами. Как на вещь, которая мешается.

История лилась теперь ровнее, монотонно, как будто она рассказывала не о своей жизни, а выученный наизусть страшный урок. Про то, как всё завертелось, как закружилась голова, как внизу живота пронзила острая, разрывающая боль.

Про то, как он подхватил её, как ненужный хлам, и бросил на ту самую кровать, ещё тёплую от них. Про холодную темноту, которая накрыла её в тот момент, когда стало ясно — ребёнка уже нет.

Она плакала теперь уже не тихо, а рыдая, но беззвучно, только плечи тряслись, а из глаз лились бесконечные, горькие слёзы. Она рассказывала про больницу, про то, как он принёс документы на развод, сказал, что с Мариной они любят друг друга, а от неё не ушёл раньше только из-за ребёнка.

— Я… я выжила только потому, что у меня была Вера. А потом я сбежала. В Москву. Потому что не могла дышать этим воздухом. Потому что каждый угол здесь кричал о нём, о ребёнке, о предательстве. А потом… — она подняла на меня мокрое от слёз лицо, — потом я узнала, что ресторан, их общий бизнес… он открылся на деньги отца Марины. Четыре миллиона. За которые он продал нас. Меня и нашего малыша. Вот тогда… вот тогда во мне что-то перемололось. Осталась только одна мысль — забрать у него это. Разрушить то, ради чего он всё это сделал.

Она закончила. В комнате стояла гробовая тишина, нарушаемая только её прерывистыми вздохами. Она смотрела на свои руки, шепча что-то невнятное, похожее на «прости… я так виновата… прости…»

А во мне бушевал ураган.

Ярость. Неистовая, слепая, первобытная ярость. Она рвалась наружу, требуя действия, разрушения, мести. Я представлял, как нахожу этого Александра и… Но это было потом. Сейчас ярость смешивалась с другим, ещё более страшным чувством — с болью за неё. За ту девушку, которая стояла в дверях и видела ад. За ту женщину, которая потеряла своего ребёнка из-за низости и алчности двух самых близких людей. Во мне разрывалось сердце от её боли, от этого тихого, беззвучного плача, в котором слышались отголоски того самого невыносимого горя.

И сквозь эту ярость и эту боль пробивалось третье, холодное и гадливое чувство. Горечь. Обида. Да, та самая, о которой шипела Марина. Меня использовали. Я, с моей любовью, с моими мечтами, с моим желанием дать ей весь мир, стал всего лишь инструментом в её плане возмездия. Я покупал ресторан, сияя от счастья, что дарю его любимой, а она видела в этом только оружие. Я строил нам будущее, а она тащила в него труп своего прошлого.

— Ты использовала меня, — сказал я вслух, и голос прозвучал хрипло, незнакомо. — В этом… эта стерва была права. Ты привела меня сюда, зная, что я не откажу тебе ни в чём. Зная, что я куплю для тебя всё что угодно. Даже твою собственную месть.

Она вздрогнула, как от удара, и подняла на меня полные ужаса глаза.

— Данн, я… я не хотела тебя ранить. Я думала… я думала, что после… после того, как я свершу это, боль уйдёт. И я смогу быть с тобой. По-настоящему. Я пыталась полюбить тебя, клянусь! — её голос сорвался на крик отчаяния. — Но внутри всё было мёртво! Только эта чёрная дыра и эта жажда… О Боже, прости меня… Я такая подлая… хуже их…

Она снова заплакала, уже не сдерживаясь, рыдая в полный голос, охватив себя руками, будто пытаясь удержать от распада.

Я стоял и смотрел на неё. На эту сломленную, рыдающую женщину, в которой уживались и жертва чудовищного предательства, и расчётливый мститель, использовавший мою любовь в своих целях. Во мне боролись все эти чувства — ярость, жалость, обида, любовь — сплетаясь в один тугой, болезненный узел, который не развязать.

Я сделал шаг к ней. Потом ещё один. Она не отшатнулась, только смотрела на меня сквозь слёзы, в её взгляде читалась полная покорность судьбе — какой бы приговор я ни вынес.

Я не обнял её. Не стал утешать. Я опустился перед ней на колени, чтобы быть с ней на одном уровне. Глядя прямо в её глаза, я сказал то, что понял только сейчас:

— Твоя боль… она не даёт тебе права ломать чужие жизни, Крис. И мою — в том числе. Но их вина… — я сделал глубокий вдох, — их вина не даёт мне права осудить тебя. Я не знаю, что теперь делать. С тобой. С собой. С этой сделкой. Я ничего не знаю.

И в этом, пожалуй, и была самая страшная правда. Рухнул не только её мир. Рухнул и мой. И теперь мы оба стояли среди обломков, не зная, есть ли шанс что-то построить заново и — главное — строить ли это вместе.