Чарома

IX

Утром Африкан и Никифор Огурцов шли в село, встать на военный учет.

Дул северный ветер, по полям несло снежную пыль. Низкое красное солнце играло блестками синеющих от мороза снегов. Ветер дул в спину, полы шинелей хлестались как паруса.

Никифор рассудительно говорил о делах деревни. Он уже обошел все дворы, хранилища, хозяйственные сараи, говорил с людьми, был у председателя колхоза Мирона Евстигнеева, жившего в Евлашеве. Мирон предлагал взять свиноводческую ферму — четырнадцать маток, два борова, но Никифор отказался, до весны может не хватить кормов, он не хотел рисковать.

Не перебивая, Африкан следил за неторопливыми движениями старого друга, вслушивался в его осторожные суждения, толковую речь. Ему нравилось, что Никифор успел проведать о всех делах колхоза, знал о них попрежнему — обстоятельно, словно и не был в отлучке, нравилось, что беспокоила его каждая мелочь.

Слушая, Никифор говорил о недостатке кормов, уменьшении поголовья скота, особенно лошадей, засоренности полей, недостатке удобрения, и Африкан глухо бросал:

— За день ты все разведал. Беспокоишься… А я вот только в бане успел попариться…

Незаметно они прошли Евлашево, Песошное, поднялись из ложбины на Горбатое поле.

— Иду и думаю — стоит ли в колхозе начинать работать? — заключил Никифор. — Благо демобилизованным выбор — куда хочу, туда и поступаю. Не наняться ли лесником в лесничество?.. Жалование, избушка в лесу… Огород разделать, корову можно держать, поросят… Чего еще?.. Стереги свой участок. Спокой дорогой!

— Полно, — сказал Африкан. — Найдутся в лесничество люди в избушках сидеть, цыгарки покуривать… Ты не такой человек, туда не годишься. Соскучишься, в люди потянет.

У Африкана были свои заветные мысли, о которых еще никому не говорил. Он думал о большом деле. Оно совершенно ясно стояло перед ним, и отказаться от него, не выполнить его, он не мог, как солдат, получивший боевой приказ. Он хотел рассказать о своем плане Никифору, но, выслушав того, решил — не стоит говорить, рано, не примет к сердцу.

— Дома развернем дела, — уверенно произнес он. — Брось и думать искать счастья в другом месте.

— Какие дела? — безнадежно махнул рукой Никифор. — Я тебе сказал… Прокормиться мало-мальски и только…

— Ты опять о кормежке, — заметил Африкан. — Земля нас носит, да каждый день хлеба просит, — напомнил он слова Никифора. — Маловато это нынче так думать…

Никифор на мгновение остановился и возмущенно взглянул на Африкана. Его покинуло обычное спокойствие. Глаза его слезились от ветра и ярко блестевшего снега. Он вытер их уголком платка, вздохнул, аккуратно сложил платок, положил в карман.

— Ты другой стал какой-то, — ответил он. — Раньше ты тоже только о хлебе думал… И жили подходяще… О чем же другом думать? — повысил он голос. — Жена, дети… Прокормить их я обязан?.. О чем же другом, как не о хлебе?.. О любви, что ли? — съязвил он, вспомнив вечер у Алеши Потанина.

Но Африкан не успел ответить, сзади раздался громкий окрик: «Берегись!» Они бросились в стороны. Лошадь, запряженная в сани, разметывая комья снега, промчалась мимо. Кучер в тулупе с поднятым воротником. Седок в пальто, высокой военной папахе оглянулся, потревожил рукой кучера. Лошадь остановилась.

Они подошли. Седок, пристально смотря на Африкана, спросил:

— Жихарев?

— Да, — ответил Африкан, вглядываясь в незнакомое лицо.

— Африкан Иванович?

— Он.

— Садитесь, довезу.

— Спасибо! — усаживаясь рядом, сказал Африкан. — Да кто вы будете?.. Не могу признать.

Никифор сел рядом с кучером. Лошадь тронулась.

— Сеньку Кудрявцева помнишь? — ответил незнакомец, отодвигаясь на край сидения.

— Помню, как же!.. В пятом классе на одной парте сидели.

— Ага… Я Сенька и есть.

— Семен Николаевич! — изумился Африкан. — Постой!.. Лет двадцать пять не видались… Я-то из пятого класса ушел… Дай-ка взглянуть на тебя, — повернулся он. — Ты, верно!.. Надо же?!

— Я тебя сразу узнал. Все прежнее, только укрупнилось… Походка, плечи… Теперь вижу глаза, нос… Все на своем месте, — улыбнулся Кудрявцев.

— У тебя тоже как будто на своем месте, — с усмешкой промолвил Африкан. — Глаза серые, нос толстый… Проведать своих приезжал? Где живешь? Поди, большой человек?.. Ты ведь, говорят, много учился.

— Университет в Ленинграде окончил. Там и служил до войны, — ответил Кудрявцев.

— Так-так…

Помолчали. Африкан вспомнил белоголового парнишку из Фомкина, сидевшего с ним на одной парте в пятом классе сельской школы. Парнишка был невзрачен на вид, но шаловлив, боек. Африкану часто приходилось вступаться за него на переменах и на улице, когда, уходя домой, сельские ребята нападали на деревенских. У Сеньки Кудрявцева в сумке вечно были приключенческие книжки, он их читал запоем, любил географию и историю, не умел решать задач, списывал их у Африкана перед уроками.

— Где же теперь живешь? — спросил Африкан, оглядывая полную фигуру Кудрявцева в меховом пальто с каракулевым воротником.

— Здесь, в селе… Жена у меня учительница, эвакуировалась из Ленинграда, да и осталась… Квартиру разбомбили… Ну, вот и я здесь.

— И не скучно? — живо спросил Африкан, вспомнив вопрос Божатко.

— Нет, ничего, — улыбнулся Кудрявцев. — Не скучаю…

«Кем же он это здесь? — думал Африкан. — Спросить как-то неудобно… Поди, заведующий банком?.. Либо директор рыбтреста?.. Дошел Сенька, молодец!»

Они въехали в улицы села. Лошадь шла быстро, кучер весело покрикивая на прохожих. Никифор, приглядываясь к бегу лошади, заметил:

— Хорошо идет… чуть припадает на правую заднюю…

— Учи ученого… Шалит, — ответил басом кучер.

Миновав памятник Ленину, кучер лихо подкатил к подъезду двухэтажного каменного здания, вверху которого помещался райком партии, внизу райвоенкомат.

Кудрявцев пригласил Африкана к себе.

— Ты где же здесь?.. Вверху или внизу?.. — спросил Африкан.

— Я — секретарь райкома, — ответил Кудрявцев, выходя из саней.

— Мать честная! — невольно воскликнул Африкан. — Мой самый главный начальник.

— Ты партийный?

— Да, — ответил Африкан.

— Зайдем, поговорим… Пусть буду и начальник, — сказал Кудрявцев, беря его за руку. — На одной парте сидели… Шутка ли?..