Чарома

XIV

Лесом, по проселкам, было ближе, но метель перемела путь, решили ехать через село, оттуда на Перебатино шла широкая проезжая дорога. Крюк был большой. Как Африкан ни торопился, пришлось согласиться с Алешей.

— Поезжай, — передал Африкан вожжи. — Ночи не сплю, все с избой убиваюсь.

Он упрятал голову в воротник пальто, свернулся на сене, сразу крепко уснул. Когда проснулся, лошадь стояла в проулке — у ворот незнакомого дома, Алеша выбирал из возка сено.

— Вставай, я свое дело справил, — сказал Алеша. — Вот дом Катерины. Иди, буди, кажись спят.

— Мать ты моя, — поднялся Африкан с сена. Выпростал ноги из возка, сел на край. — Что же нам делать? Видно, поздно!

— Как не поздно? Двенадцать. Только что сторож часы отбивал.

— Тихо ехал… Я думал, часов в десять будем.

— Дорога-то?.. замело. Километров двадцать будет. Чуть не сбился, темень.

— Вот так раз! Сваты приехали. Поцелуй пробой, да поезжай домой…

Перебатино — старое село с церковью — раскинулось по берегу большой сплавной реки, лес с севера подходил к постройкам, слева, за домом Катерины, слышался отдаленный шум проходящего поезда, слабый отсвет станционных огней мельтешил на горизонте. На широких улицах было пустынно и тихо, кое-где мерцали огоньки, освещая сугробы снега под окнами.

Африкан, нагнувшись, сидел на краю возка, курил, покачивая головой.

— Теперь что же?.. Выпить, у меня еще пол-литра есть в сене, проехаться по улице да завернуть домой. Чашки-то нет…

— Можно из горлышка, — сказал Алеша, топтавшийся перед ним в тяжелом овчинном тулупе…

Но Африкан с досадой махнул рукой.

— Помнишь, как мы с тобой Надежду мою увозили? — проговорил он задумчиво.

— Как же, давно ли?..

— Восемнадцать лет… С веселой я ее уговорил да к тебе в дровни, в тулуп завернули и пошла чесать… Тесть полгода в дом не приходил, потом помирились, приданое отдал. Не увези бы Надьку, сама не знала за кого выходить, все ребята за ней ухаживали хорошие… Вот тут поворота-то и нельзя делать. На бобах останешься, — раздумывал он вслух.

— Буди! — решительно сказал Алеша. Ему хотелось скорей в тепло, согреться, выпить. — Не царица, встанет.

— Пойдем! — встал Африкан.

Они подошли к низенькому открытому крыльцу.

— Подожди, — тихо сказал Африкан. — Умоюсь снегом, — со сна, поди, квелый.

Он отошел от крыльца к сугробу, снял шапку, пухлым снегом вымыл руки, лицо, утерся платком. Провел гребнем по волосам. Перепрыгивая через ступеньки, взбежал на крыльцо, постучался В избе было тихо. Он снова постучал сильнее и настойчивее. Ответа не было.

— Вишь, разоспалась баба, — проворчал Алеша.

Африкан постучал по стеклу окна, выходившему на ступеньки лестницы.

В избе завозились. Скрипнула дверь, и он услыхал недовольный голос Катерины.

— Кто там?

— Я, Катерина Михайловна, — дрогнув, но смело произнес Африкан.

— Не узнаю, кто это? — переспросила она.

— Жихарев! Пусти отогреться… Едем попутным делом, со станции… Прямо замерзли, честное слово. Пусти, Катерина Михайловна!

Она некоторое время не отвечала, видимо раздумывая. Африкан слышал за дверью ее дыхание.

— Вы одни? — осторожно спросила она.

— Вдвоем с товарищем… Лошадь у ворот ваших привязали.

— Подождите, — сказала она и хлопнула дверью.

В избе зажгли лампу. С крыльца Африкан заглянул в боковое окно, выходившее в проулок. За занавесками колыхались тени.

— Их двое, — проворчал он.

— Может, ребенок, — вгляделся Алеша.

— Да, верно, она говорила у ней дочка лет пятнадцати… С чего и начать, не знаю? Срам какой, с постели подняли. Как разбойники врываемся. Возьмет да не откроет! Ох, ты, дедко, ехал тихо.

Катерина открыла дверь.

— Милости просим, — сказала она. — Заходите.

— На одну минуточку, согреемся да и уйдем, — сказал Африкан с дрожью в голосе.

В маленькой кухне было темно. Африкан и Алеша топтались около двери. Дочка Катерины, высокая стройная девочка, весело поздоровавшись, юркнула к печи, сняла оттуда самовар, поставила его на скамеечку к вытяжной трубе.

— Проходите, проходите, — приглашала Катерина. — Раздевайтесь, скорее согреетесь.

Африкан сбросил пальто, шапку, снял валеные галоши, прошел в избу.

— Извините, беспокойство вам задал… Получилось так… Ехали мимо.

— Какое беспокойство?.. Мы с дочерью только уснули.

Катерина с удивлением смотрела на его праздничный наряд, на ордена.

— Алеша, сходи-ка к возку за посудиной… Разопьем да и марш домой, — сказал Африкан. — Со станции на перепутье заехали.

— Вижу, с какой вы станции, — с усмешкой заметила Катерина.

— А что?

— Не картошку ли возили? — лукаво спросила она.

— Да, картошку, — прищурил глаза Африкан.

— Ну так посидите немножко, я к соседке сбегаю… Поди, мешки ворочали, устали?.. Чаю попьете и поедите.

— Задали мы вам беспокойства… Право сейчас уедем.

— Здесь я хозяйка. Раз вошли в избу, сидите и слушайтесь! — и с этими словами ушла из дома.

Африкан сел на лавку. Изба была небольшая, в три окна. Во всем чувствовалась заботливая, умелая рука хозяйки. В простенке сверкало большое зеркало, на окнах чистые, светлые занавески. Никелированная кровать с горой подушек стояла у печки, закрытая розовым покрывалом. Дубовый посудный шкаф, комод, столик с письменным прибором, полка с книгами…

«С женщинами никогда не угадаешь, как лучше? — размышлял Африкан. — Ну, приехал поздно, виноват. Приглашала ведь на собрании, — приглашала. Так зачем к соседке бежать?.. Того гляди, смотрины жениху устроит. Посидели, поговорили бы… Алеша бы сыграл для веселья… Эх, может быть, зря на лошади приехал, да еще с Алешей… Одному бы придти под вечерок, чтоб никто не видел…»

Он терпеливо поглядывал на мерное качание маятника. Катерина как в воду канула.

На кухне зашипел самовар. Брякнула крышка о конфорку. Дочка Катерины легко вбежала в избу, стала раздвигать стол, но половинки крепко держались шпонками.

— Давай помогу! — предложил Африкан. — Как тебя звать-то, доченька?

— Вера, — ответила она.

Они раздвинули половинки, вложили в середину дощечку. Девочка накрыла стол полотняной скатертью, достала из шкафа тарелки, чашки, ножи, вилки…

— Зачем столько посуды наставляешь? Гости, что ли, будут? — с улыбкой спросил Африкан.

— Мама велела, — ответила Вера, заботливо осматривая стол.

— Ну, раз мама велела, ничего не поделаешь, — вздохнул Африкан.