Чарома

II

Они остановились около старого покривившегося дома. Окна были не освещены, в них недоставало нескольких стекол, их заменяли грязные ветошки, выпиравшие горбом наружу. Соломенная крыша сползла, готовая обрушиться вместе с навалами снега.

Отряхнув на низеньком крылечке снег с сапог, Африкан дернул веревочку от щеколды. Разыскал в сенях скобу, раскрыл дверь в избу. В избе было темно.

— Алеша! Дома? — окликнул Африкан.

— Здесь, — раздался сверху старческий голос — На печке лежу.

— Вставай скорей! Зажигай свет! На пять минут зашли. Домой торопимся, да, вон, Никифор замерз.

— Афришка, ты, что ли? — спросил, не удивившись, старик, которого все звали Алешей.

— Я! Давай, скорей, скорей… Слезай!

— Сети у меня тут не оборвите… Да печку железную не сроните, — предупредил Алеша.

— Ладно, стоим, не шевелимся.

Алеша легко спустился с печки по приступкам, чиркнул спичкой, зажег висячую лампу, осветив большую избу с двумя лавками и столом в углу. Около стола на лавке лежали сети, валялись деревянные иглы с пузатой навивкой ниток. Между столом и дверью, ближе к стене, — железная печка, перед ней охапка лучины и дров, трубы по потолку опоясали всю избу.

Алеша — высокий сухой старик лет семидесяти, в линялой ситцевой рубахе под легким овчинным полушубком, щурясь от света, смотрел на пришедших.

— Здравствуй, Алеша! — Африкан прошел к столу, сбросил с плеч вещевой мешок, отодвинул в сторону сеть, сел на лавку.

Алеша смотрел на него. Свет падал на бритое, грубое, красное лицо с длинным носом, с добродушным и вместе с тем чуть презрительным выражением прищуренных лучистых глаз, на плотно сжатые губы Африкана.

— Что уставился, старый хрен? — сказал Африкан. — На мне узоров нету.

— Ох, и постарел ты, Афришка!

— А я думаю, мне все еще восемнадцать, — сказал Африкан, расстегивая крючок воротника шинели.

— Сколько же тебе?

— Тридцать восемь.

— Время-то… Давно ли по посиделкам тебя возил? А вот уж лет двадцать, поди, и прошло. — Алеша зевнул, разгладил жидкую седую бородку, полез в карман за кисетом. — Время, время — того гляди умирать пора.

— А ты не болтай попустому, — остановил его Африкан. — Потом покуришь. Топи печку! Вишь, Никифор замерз. Тащи чашки, капусты либо огурцов. Первый раз что ли?.. Скорей, скорей, пошевеливайся!

— Вот еще командир! Покрикивает! Привык, что ли? — с насмешкой спросил Алеша.

— Отвыкать надо, — заметил Никифор, севший к другому углу стола. — Все командиры, кто работать в колхозе будет?

— Ну вас к чорту! Сам себе буду командовать. Топи, Алеша, а то убегу, домой тороплюсь, — сказал Африкан с досадой.

Алеша наклонился к печке. Сухая лучина вспыхнула, дрова занялись. По трубам понесся легкий треск, в избе стало тепло. Алеша был легкий старик, он живо бегал по избе на своих длинных сухих ножках в больших валенках. На столе появились чашки, миска кислой капусты.

— Ну вот и все приготовления. Много ли нам надо. Садись! — сказал Африкан.

Алеша придвинул табурет, сел.

— Поездили мы, брат, с тобой, — сказал ему ласково Африкан. — Ни одной веселой не пропускали: не было удержу, далеко ли, метель ли?.. Запрягай, Алеша, поехали!

— Любил молодых ребят по посиделкам возить… Сам не старел…

— Как жил-то?

— Хорошо, — беззаботно ответил Алеша. — У нас ведь здесь фронтовая дорога была. Прознали — изба не запирается, повалил народ. Каждый день полно. Утром проснешься, с печки смотришь, — человек двадцать на полу спит. Шоферишки — как к себе домой. Машину — в проулок, сами — ко мне. Дров привезут, керосину… Хлеб, соль, табак — все было. Напоят, накормят… На гармони играл, песни пел. Веселил народ, и самому весело было.

— Веселил народ… Это большое дело.

Африкан достал из вещевого мешка бутылку с водкой, розлил по чашкам. Никифор нарезал хлеб.

— Пей! — сказал Африкан Алеше. — Да сыграй нам нашу веселую…

Алеша выпил, проворно поднялся с табурета, достал с полки над лавкой старую, с цветными заплатами на мехах, двухрядную гармонь. Сухие, цепкие пальцы забегали по клавишам ловко и быстро, лицо Алеши озарилось. Пальцы пробегали по клавишам старой гармони залихватскими переборами, вихрем проносились отчаянные веселые голоса. Алеша вскидывал вверх свою голову с седыми взлохмаченными волосами, опускал ее к гармони, прислушиваясь к звукам, и лицо его каждое мгновение менялось.

Звуки разбудили в Африкане воспоминания о давно прошедшем. Вот он белоголовым мальчишкой ловит решетом пескарей на речке. Боронит, отец шагает с лукошком, рассеивает зерно. Косит ранним утром в Подболотье. Вот парнем идет по деревне в праздник, на нем яркая рубаха, широкий пояс с длинными кистями, сапоги блестят, суконный пиджак… Идут гурьбой девки, поют песни… И среди них его Надежда… Увидев его, она оставляет подруг, бежит к нему…

Африкан положил свою тяжелую ладонь на гармонь. Алеша перестал играть.

— А ведь Наденька-то у меня умерла, Алеша, — тяжело сказал Африкан.

— Знаю, Африша, — тихо ответил старик. — Я все знаю.

— Ну, всего никто не знает, — с трудом вздохнул Африкан.

— Мне жена тоже отписывала, — вставил Никифор. — Слышал про твое горе.

— Больше году тому назад… Мы за Днепром стояли. Дочка написала. На фронте как-то меньше чувствовал ее смерть. А теперь вот подхожу домой, думаю, как же так?.. Уходил — была, а приду — нет… Одни ребятишки маются. — Он замолчал, теребя корку хлеба большими красными пальцами.

— Не вернешь… чего уж… Женишься, Африкан, — произнес Никифор, нарушая молчание. — Сам понимаешь, такое время. У кого брат, у кого зять, отец, сын. Жениться надо… чего уж.

— Придется, — хрипло выговорил Африкан. — Так не проживешь — трое ребятишек, сам не старый.

Он потер ладонью лоб, сглаживая морщины.

— Ведь теперь что? — хмуро сказал он. — Иди к какой-нибудь вдове. У меня, мол, нет жены, а у тебя — мужа, давай жить вместе… Разве найдешь такую, как Надежда… На Украине встретил я одну женщину… Не помню в Зеленом Гае или Рогачеке? Вот за ней бы поехал. Да разве такая залежится, давно, поди, замужем… А уж какая это жизнь без любви?..

— Любовь? — усмехнулся Никифор. — Не те годы, не та кровь. За тридевять земель за бабой ехать… Подберешь здесь хорошую женщину.

— Не та кровь?! Не скажи, — перебил его Африкан. — У меня Надька взглянет только — горы сворочу… Работалось легко. Как настеганный весь день бегаешь. И все то нравится, веселит… Любовь?! Любовь — половина жизни. Без любви ежели сойдусь, как вареный по земле ходить буду… Свет не мил.

— Полно, Африкан… Успокоишься, время свое сделает… Привыкнешь и к другой женщине… Особенно, если с твоими ребятами будет хорошо обходиться… Тихо, скромненько заживете… Мы уж не молодые, нам не до любви, — заметил Никифор.

— Нет, нет! Любовь это до конца жизни, — продолжал Африкан. — На фронте много об этом говорили. Соскучатся ребята о женах, начнут о любви говорить… У нас в артиллерии народ ученый все был… Один командир орудия нашей батареи был, у меня — первое, у него — второе, рядом всегда стояли. Два года с ним вместе воевали да в учебном около года жили. Мужик был толковый, — из учителей. Он мне голову на место поставил… Вот какой мужик был! Так он сказал, о любви больше всего книг написано. Есть, — говорит, — книги в тыщу страниц, — и все о любви… А ты, говоришь, любви нет, только привычка. Зря бы не писали, да и читать никто бы не стал, если бы любви не было.

— И песенки-то все о любви, — добавил Алеша.

— Дедко и то понимает, что такое любовь, а ты споришь, — сказал Африкан Никифору.

— Смешно сказать, — ухмыльнулся Алеша, покуривая цыгарку. — Из-за любви у меня жизнь не удалась, бобылем прожил…

Он рассказал, что в молодости любил Лушу из Погорелова. Но двор его был беден, родители не отдали. Она покорилась, вышла замуж. Алеша полюбить другую не мог, остался холостым. И жила Луша хорошо, муж работяга, восьмеро детей было. Алеша не разлюбил и радовался Лушиной жизни. Но дома ни на что смотреть не хотелось, руки от всего отвалились. Нынче муж ее умер.

— Идет недавно Лукерья Степановна мимо меня, — продолжал старик, — старая, престарая… Я дрова у крыльца рубил. Остановилась. Она и в девках занятная была… «Что, — говорит, — Алеша, сватов не шлешь, я теперь вдовая, свободная…» Посмеялись оба.

— Сплоховал, Алеша, — серьезно сказал Африкан. — В любви зевать нельзя, как раз на бобах останешься.

— Спохватился, да поздно, — с грустью ответил Алеша.

— Будет вам, ребята, — с усмешкой проговорил Никифор. — Слушаю — смех берет. В восемнадцать лет хороши эти разговоры.