Человек из ночи

4

В ЭТУ ЗИМУ снег так и не выпал. Под непрерывными дождями мокли черные деревья. Побуревшие листья лежали на непросыхавшей земле. Море стало мрачным. Стремительно набегали на берег высокие гряды волн.

Для Алеши это было плохое время. Отец и мачеха продолжали ссориться. Дома было скучно и неприютно. Часто, когда кончались уроки, Алеша подолгу бродил по берегу. Там, вдали, где был край моря и начиналось унылое зимнее небо, Алеша видел паруса рыбачьих баркасов или очертания теплоходов.

Здесь было спокойно и хорошо. Не хотелось идти домой, где в каждом слове отца и мачехи чувствовалась взаимная отчужденность и неприязнь. Но идти было нужно.

Однажды вечером встревоженный отец показал ему странной формы инструмент.

— Не ты принес этот ледоруб?

— Нет. — Алеша взял в руки полумолоток, полутопорик на длинной ручке. — Я такого никогда не видел.

— Это ледоруб, альпинисты вырубают им ступени в ледяных склонах гор, — сказал отец. — Я нашел его в столовой у камина.

Кто-то побывал в доме. На террасе были следы ног. Грязная подошва четко отпечаталась на крашеном полу комнаты. Но дверь была заперта на ключ, замок цел и в доме ничего не пропало. Все это было очень странно. Вор? Очевидно, нет. Но кто же тогда?

Впрочем, у Курашева было на этот счет свое мнение. Узнав, что ледоруб принес не Алеша, он презрительно бросил жене:

— Это все твои штучки. Мало того, что ты вечерами где-то болтаешься, уже домой гостей стала приводить…

Зоя была оскорблена. Она стала кричать, что не виновата, что никто к ней не приходил и не оставлял эту «чертову кочергу» и что она не позволит себя позорить.

Не дожидаясь конца перебранки, Алеша стал проверять, целы ли его сокровища. Альбом с иностранными марками и новенький спиннинг, подаренный ко дню рождения отцом, были на месте. Не было главного: кавказского кинжала в серебряных ножнах. Отец нашел его среди развалин, когда восстанавливал дом. Кинжал был детский. Такие кинжалы носят ребята на наборном ремешке горского костюма.

А теперь кинжал исчез. Алеша обыскал все уголки дома, но напрасно — кинжал исчез бесследно.

— Что за нелепые шутки, черт возьми, — сердился Курашев. — Если это вор, то почему он не взял ничего ценного, а если шутник… глупая шутка. И причем здесь ледоруб? Кто ходит по побережью Крыма с ледорубом в руке? Странно все это…

На другой день Курашев купил овчарку с классической кличкой — Полкан. Вдвоем с Алешей они целый вечер сколачивали Полкану будку.

Две недели прошли спокойно. Полкан бегал, позванивая цепью, от будки до края террасы. На редких прохожих он лаял с такой яростью, словно это были его личные враги. Нарычавшись вволю, пес укладывался у крыльца, греясь на неярком зимнем солнце и выгрызая блох из спутанной рыжей шерсти.

Как-то ночью Курашева разбудил неистовый лай собаки. Гремя цепью, Полкан яростно бросался на кого-то. Курашев вскочил с кровати и выбежал на крыльцо. Тьма была непроглядная. Он схватил пса за ошейник, погладил его. Полкан дрожал, шерсть на нем стояла дыбом. В наступившей тишине послышались вдалеке осторожные шаги. Вот зашуршали листья, хрустнула ветка. Курашев бросился туда. Остановился, прислушался. Никого. А если и был кто-нибудь, то уже исчез во тьме зимней бесснежной ночи. Нет, не найти, не догнать. Слишком темна ночь.

Утром Курашев мелко изрубил свинец, набил патроны и зарядил картечью оба ствола охотничьего ружья. Ночами спал тревожно, просыпаясь от каждого шороха.

Думы его были невеселы. Все складывалось не так, как он хотел. Жена оказалась пустым и вздорным человеком. Жить с ней тяжело и нерадостно. А хуже всего то, что для Алеши не удалось создать семью. Никогда не сможет эта женщина заменить ему мать. А тут еще кто-то следит за домом. Зачем?..

Моросило. Поеживаясь от промозглой сырости, Алеша, Коля Кучеров и Генка Яшин шли из школы домой.

— Алеша, я вот чего хочу спросить: правда, что тебя мачеха бьет, голодом морит? — Коля с сочувствием посмотрел на Алешу.

Тот ответил быстро, будто и сам об этом только что думал.

— Ну, бить-то она меня не бьет. А вообще, мачеха есть мачеха. Как в сказке. — Он невесело улыбнулся. — Когда отца нет, она все злится на меня, каждым куском попрекает, а как отец на порог — давай причитать: «Алешенька не ест ничего, Алешенька, выпей чайку». А какое там «не ест»… Оставит мне кусок хлеба и холодную картошку, остальное запрет. Отцу пожаловаться? Скандал будет. И так каждый день скандалы чуть не до драки.

Генка от возмущения даже заикаться стал.

— А т-ты что же молчал до сих пор? А еще друг называешься! Завтра расскажем об этом в школе, вызовут твою Зою и покажут ей…

— Нет, ребята, жаловаться я не буду. Все равно мне здесь не жить. Я давно бы драпанул, да денег нет.

— Давайте смотаемся вместе, — предложил Генка. — Двинем в Одессу, поступим юнгами на пароход и пойдем в дальнее. Ух, будет мирово!

— Алеше жить худо, мачеха его совсем заела, а ты сочиняешь: юнга, пароход. Ну кто тебя примет на пароход? Принимают с шестнадцати, а тебе двенадцать. Тоже мне, путешественник…

Они подошли к дому Курашевых. Ребята попрощались с Алешей и пошли дальше.

Алеша открыл калитку, ожидая, что Полкан с лаем бросится к нему, норовя лизнуть в лицо. Но возле дома было тихо. Алеше стало страшно. Предчувствие чего-то недоброго сжало ему сердце. Он осмотрелся. Возле будки, вытянувшись, лежал Полкан, глядя на него широко открытыми, остекленевшими глазами. Собака была мертва. Земля вокруг будки была изрыта когтями.

Долго стоял Алеша возле трупа Полкана, глотая соленые слезы. Страшно и плохо в этом доме. Вот теперь кто-то убил собаку. Кому она мешала?

Вскоре пришел с работы отец. Он поглядел на Полкана, постоял над ним в раздумье.

Что делать? Заявить в милицию? О чем? Украли детский кинжал. Убили собаку. Все это пустяки. Посмеются только, скажут: трусишь из-за пустяков. Но Курашев не трусил. Предчувствие какой-то близкой беды все росло в нем.

— Пойдем, Алеша, зароем Полкана.

Они выкопали яму в дальнем углу сада и зарыли собаку. Молча, как с похорон друга, возвратились в дом.

Перед сном Курашев обошел комнаты, проверил, надежно ли заперты окна и двери и поставил рядом с кроватью заряженную картечью двустволку.

В довершение ко всем неприятностям Алеша на следующий день неудачно спрыгнул с турника и сломал стопу левой ноги. Ему наложили гипсовую повязку и велели как можно реже вставать с кровати.

Прошло несколько дней. Однажды, идя на работу, Курашев встретил Володис. Она вышла из своего дома и, захлопнув калитку, тоже направилась в город. Они поздоровались и пошли рядом.

— Как сынок ваш, Иван Сергеевич, привыкает на новом месте? Ведь здесь все другое: и климат, и природа, — с участием спросила Володис.

— Спасибо, ничего, — сухо ответил Курашев.

— А мне показалось, что он худой и бледный. Может, болен?

— Сейчас он лежит, сломал ногу, но вы правы, выглядит он плохо. Возможно, сказалась перемена климата. А вообще, конечно, нужно будет показать его доктору.

— Вы знаете, Иван Сергеевич, я думаю, что у него глисты. Это часто бывает у детей в его возрасте. Я ведь вырастила троих и знаю все их болезни. Дайте ему хорошую порцию слабительного, а потом сантонин. В аптеке знают. Это дают без рецепта. То, что сейчас он не выходит из дома, еще удобнее. Увидите, мальчик сразу будет выглядеть лучше, станет румяным и веселым.

— Ну, румяным он никогда не был, а о сантонине вы, пожалуй, правильно сказали. Попробуем так и сделать. Спасибо, Елена Харитоновна.

Курашев хоть и недолюбливал Володис, но был тронут ее заботой о здоровье Алеши.

Возвращаясь с работы, Курашев купил в аптеке пакет глауберовой соли и сантонин. Он решил послушаться совета соседки.

С Алешей и впрямь что-то было неладно. С каждым днем он все больше худел, стал замкнут, молчалив. Курашев пробовал поговорить с ним, узнать, что случилось, но мальчик угрюмо отмалчивался.

Ничего толком не могла сказать и Зоя. Послушать ее — все в полном порядке. У Алеши хороший аппетит, но он ленивый и вялый мальчик. Уж она ли с ним не ласкова, она ли не ухаживает за ним, как родная мать, а благодарности что-то не видать…

В воскресенье Курашевы с утра собрались в город за покупками. Алеша еще спал.

— Разбуди его, пусть позавтракает с нами, — сказала Зоя.

Курашев вошел в комнату, где стояла кровать Алеши. Мальчик крепко спал, подложив под щеку ладонь. Курашев заботливо поправил спустившееся одеяло и с минуту задумчиво смотрел на сына.

— Ну, что ты там, тоже заснул? — крикнула Зоя. — Давай поскорей!

Курашев вернулся в столовую.

— Не буду я его будить, оставь ему завтрак на столе, проснется — сам поест…

Они оставили Алеше завтрак, лекарство. Зоя написала ему записку, и они вышли из дома.

Несколько раз в течение ночи Алеша просыпался: от тугой гипсовой повязки немела нога, лежать в одном положении было неудобно и больно. Только под утро он заснул, да так крепко, что не услышал, как уходили отец и мачеха.

Проснувшись, Алеша услышал чьи-то осторожные шаги в соседней комнате. Мальчик покричал отца. Ему никто не ответил. Тогда, взяв палку, он проковылял к двери и выглянул в столовую. Возле камина стоял незнакомый человек.

— Здравствуй мальчик, твоего отца нет дома? — спросил незнакомец.

— Не знаю, я только что проснулся, — ответил Але-ша. — А я вас помню, вы приходили проверять электропроводку.

— Верно, я монтер. Мне нужен твой папа.

— Его, наверное, нет. Подождите, я сейчас оденусь.

Вернувшись к себе, Алеша наскоро оделся, но когда вышел из своей комнаты, то человека уже не было.

Погода была плохая. С моря дул сырой ветер, накрапывал дождь. Курашев поднял воротник черной флотской шинели. Он чувствовал себя в ней лучше, чем в штатском пальто, может быть, потому, что шинель напоминала ему о тех временах, когда он жил счастливей и уверенней, чем сейчас.

Несмотря на воскресный день, на улицах города было пустынно. Зябкие крымские жители предпочитали сидеть по домам. Когда Курашевы купили все необходимое, Зоя предложила мужу:

— Знаешь, мне что-то не хочется домой, пойдем к Остапчукам, я так по ним соскучилась.

— Но ведь Алеша один дома, пойми, ведь он болен, — возразил Курашев.

— Да мы не надолго.

— Тебе куда бы ни пойти, лишь бы не домой. Ну ладно, только имей в виду, больше часа у них сидеть не будем.

Курашев любил бывать у мичмана Остапчука, в прошлом служившего с ним в одном экипаже.

…Домой возвращались затемно. Курашев угрюмо молчал. Ему было стыдно. Бросил сына одного, без присмотра, на целый день.

Они подошли к дому. В черных проемах окон мрачно блестели неосвещенные стекла.

— Почему Алешка не зажег свет? Уйти он не мог, ведь у него нога в гипсе, — забеспокоился Курашев.

— Может быть, он уже лег спать? — предположила Зоя.

Обе входные двери были заперты изнутри. Курашев постучал. Сначала осторожно, затем сильнее и, наконец, стал что есть силы бить сапогом в дверь. Никто не отзывался. Курашеву стало страшно. Он высадил стекло, влез на подоконник и спрыгнул в комнату…