Человек из ночи

5

КОГДА ДОКТОРУ СОРОКИНУ сказали, что его спрашивает какой-то человек, он удивился: в городе знали, что он судебно-медицинский эксперт, практикой не занимается и не принимает больных.

Высокий человек в черной, насквозь промокшей флотской шинели был бледен и, видимо, чем-то сильно взволнован.

— Пожалуйста, простите меня, возможно, я должен был прийти не сюда, — с трудом подбирая слова, сказал он. — Ведь вы судебно-медицинский врач?

— Да, но что у вас случилось? — спросил Сорокин.

— У меня неожиданно умер сын… И я подумал, что нужно заявить вам.

— Ну, заявлять-то нужно было в больницу или в милицию… А как умер ваш сын?

— Мы с женой ушли утром, мальчик был здоров, спал…

— А когда вернулись, ом был мертв? Какую же причину смерти вы предполагаете?

— Не знаю… Алеша лежал скорчившись. На полу и подушке следы рвоты… Уходя, мы с женой оставили ему лекарство, слабительное. Но это обыкновенная глауберова соль. Доктор, ведь это не могло быть от слабительного?

— Пока трудно что-нибудь сказать. Сейчас мы сообщим следователю.

Сорокин подошел к телефону и набрал номер.

…В это воскресенье в прокуратуре дежурил следователь Игорь Петрович Горяев.

Городок был тихий. За весь день только ветхий дед пришел с жалобой на соседа, сломавшего забор. Скучно сидеть одному целый день в канцелярской унылой комнате.

Игорь Петрович Горяев любил говорить о себе, что он человек стандартной биографии. Что ж, может быть, это и так. Как и многие его сверстники, он пошел в военкомат на другой день после школьного выпускного бала. На фронте он пробыл всего сорок дней. С тяжелым ранением Горяев очутился в тыловом госпитале, где пролежал много месяцев. Но молодой организм взял свое, Горяев возвратился в строй и был направлен в военное училище.

Во второй раз на фронт Горяев попал уже взрослым человеком. Юность кончилась, ему был двадцать один год, но он уже был участником тяжелых боев, испытал горечь отступления по своей земле, мучительные часы в операционной госпиталя.

Лежа в госпитале, Горяев занимался немецким языком, и это очень пригодилось ему, когда он стал командиром разведывательного взвода. В боях, во фронтовых буднях мужал Горяев. В его характеристике было написано: «требователен к себе и другим». Это было верно, но больше он все-таки был требователен к себе. Старший лейтенант Горяев окончил войну офицером особого отдела дивизии и это, вероятно, определило его выбор мирной профессии. Решив демобилизоваться, Горяев уже знал, что он будет юристом и, даже более точно, — следователем. Как и многие его сверстники, он работал и учился. Окончив заочный юридический институт, Горяев стал работать в прокуратуре Горьковской области, но сказалось старое ранение, и врачи порекомендовали ему переехать на юг. Не все ли равно, где жить одинокому человеку? Горяев перевелся в город Д.

…Когда совсем стемнело и Горяев решил, что дежурство закончится так же спокойно, как оно шло весь этот день, раздался телефонный звонок.

— Это прокуратура?

— Да, прокуратура. Дежурный следователь Горяев слушает. Кто говорит?

— Я хочу вам сказать, что в поселке у Медведь-горы, улица Гуляй-ветер, дом семнадцать, мачеха отравила двенадцатилетнего мальчика, — произнес немолодой женский голос.

— Кто со мной говорит? — повторил Горяев.

— Это у Курашева, — не отвечая на вопрос, добавила женщина, и тотчас раздались короткие гудки.

Следователь тут же позвонил в милицию.

— У вас есть какие-нибудь сведения об отравлении мальчика на улице Гуляй-ветер? — спросил он дежурного.

— Да, нам только что звонили, — ответил тот.

— Кто звонил?

— Звонила какая-то женщина, себя не назвала, а когда я спросил ее фамилию, сейчас же положила трубку.

— Дело в том, что и мне звонили, вероятно, та же женщина. Судя по голосу, пожилая…

— Сейчас займемся проверкой.

Горяев попросил сообщить ему результаты проверки и положил трубку. И сейчас же телефон снова зазвонил. Говорил доктор Сорокин. К нему пришел человек по фамилии Курашев и заявил о неожиданной смерти сына.

— Это в доме у Медведь-горы? — спросил Горяев.

— Да, а вы уже знаете? — удивился Сорокин.

— Доктор, спросите, пожалуйста, у Курашева, кто еще знает о смерти его сына и поручал ли он кому-нибудь сообщить об этом в прокуратуру.

— Говорит, что, кроме него и жены никто не знает. Мой адрес он узнал у милиционера на улице.

— Странно… Скажите, доктор, вы очень будете недовольны, если я попрошу вас съездить со мной к Медведь-горе. Что делать, испорчу вам отдых, — сказал Горяев.

— Наоборот, я сам хотел вам это предложить. Случай, очевидно, любопытный.

Горяев снова позвонил в милицию, а через полчаса доктор Сорокин и оперативный уполномоченный уголовного розыска Кузовков заехали за ним на машине.

…Отбрасывая тьму ярким светом фар, зеленый вездеход промчался по улице Гуляй-ветер и, миновав поросшее мелким кустарником поле, остановился у дома странной архитектуры. В большие итальянские окна были вставлены грубо сколоченные переплеты, массивный фронтон подъезда поддерживала только одна кариатида, второй не было, как, впрочем, не было и большей половины дома. Вероятно поэтому дом казался несоразмерно высоким. С улицы он был обнесен чугунной решеткой. За домом виднелся сад, доходящий до самой Медведь-горы.

Несмотря на дождь, несколько любопытных перешептывались в стороне, поглядывая на подъехавшую машину. На скамье около дома сгорбившись сидел человек в черной шинели. Он безучастно посмотрел на машину и снова опустил голову на ладони.

Когда милиционер привел понятых, Горяев подошел к Курашеву.

— Проводите нас в дом, пожалуйста, — сказал он.

Курашев встал со скамьи. Он молча распахнул дверь и пошел вперед, показывая дорогу. Они прошли через темную переднюю и очутились в просторной комнате с огромным камином и лепным потолком.

Справа была фанерная окрашенная охрой дверь. Горяев открыл ее и первым вошел в продолговатую комнату с побеленными известью стенами.

На железной незастланной кровати скорчившись лежал мальчик, одетый в серую куртку. Глаза его были открыты, пальцы в судорожном усилии ухватились за ворот. Лицо и руки покрывала странная, голубого оттенка бледность. Левая нога была забинтована.

На полу, возле изголовья кровати и на подушке были следы рвоты.

Сорокин внимательно осмотрел труп мальчика.

— Смерть наступила около четырех часов назад, — сказал он, наконец. — Судя по всему, отравление, ну а каким ядом — это покажет анализ после вскрытия.

При вспышке магния Горяев сфотографировал обстановку комнаты и труп.

— Что будем делать, Семен Николаевич? — спросил следователь у Кузовкова. — Я полагаю, что надо опечатать оба входа и поставить охрану, а тщательный осмотр произведем завтра, при дневном свете.

— Согласен. Сейчас распоряжусь, — ответил Кузовков и отправился устанавливать милицейские посты.

Горяев составил протокол осмотра места происшествия, опечатал комнату, где находился труп, и обе входные двери.

— Где ваша жена, Курашев? — спросил следователь.

Курашев вздрогнул. Он посмотрел на следователя невидящим взглядом.

— Не знаю. Была здесь. Может, пошла к соседям. Вон туда.

Горяев повернулся к Кузовкову.

— Семен Николаевич, пошлите за ней милиционера.

Когда пришла Зоя, Горяев сказал Курашевым:

— Мы вынуждены опечатать дом до тех пор, пока не будет произведен тщательный осмотр. Вам есть где переночевать?

Зоя поспешно ответила:

— Я и сама боюсь здесь оставаться, пойду ночевать к подруге.

— А вы, Курашев?

— Не знаю, — безразлично ответил тот. — Я посижу здесь, вместе с милиционером.

На обратном пути Кузовков, ни к кому не обращаясь, сказал:

— Не нравится что-то мне эта дамочка, жена Курашева…

Горяев и доктор промолчали. Следователь знал, каким неверным бывает порой первое впечатление. Никогда в своей работе он не основывался на этом… Нет сомнения, что человек в черной шинели потрясен. Он весь ушел в себя, с трудом сдерживаем отчаяние. Вряд ли это игра… Сознание собственной вины? Но в чем? Яд мог попасть в руки ребенка только по небрежности старших. Но только ли по небрежности? Что, если мальчику, хладнокровно все обдумав, дали смертельную дозу яда? Мешал жить беззаботно, хотели избавиться. Хотели? Может быть, хотела?.. Эта женщина так равнодушна к горю Курашева. Какова ее роль в том, страшном, что случилось? Преступный умысел или несчастный случай? Ошибка аптеки, ошибка родителей, давших мальчику яд вместо лекарства? Все может быть. Во всем нужно разобраться, исследовать каждый факт, каждую деталь…

Очевидно, все думали об одном, потому что Сорокин вдруг сказал:

— Судя по виду трупа, мальчик мучился не менее часа, а может быть, и два. Вероятно, его можно было спасти, но он бился один в пустом доме, больной, беспомощный…

Утром снова все собрались к одинокому дому у Медведь-горы. Курашев с посеревшим от бессонной ночи лицом понуро сидел на скамье. Его пришлось дважды окликнуть, прежде чем он пришел в себя. Пришли две соседки, которых еще вчера попросили присутствовать в качестве понятых при осмотре дома.

Последней явилась Зоя. Всем своим видом она старалась показать, что происшедшее ее не касается. Она тоже не спала всю ночь, но не потому, что думала о пасынке или о муже. Зоя была испугана. Она поняла, что за смерть Алеши спросят и с нее. И зачем она написала эту злосчастную записку? Ведь это значит, что лекарство мальчику дала именно она, мачеха.

Горяев снял печати и открыл дверь. Начался вторичный осмотр. Еще раз, теперь уже при дневном свете и с разных точек, был сфотографирован труп, каждая комната и весь дом снаружи. Доктор занялся своим делом. Надев резиновые перчатки, он снова тщательно осмотрел труп, отметил каждую ссадину, каждый синяк на худеньком, детском теле и все записал в протокол.

В столовой на столе лежала записка: «Алеша, мы ушли за покупками. Придем к обеду. Позавтракай, а часа через два обязательно прими лекарство. Мама». Тут же стояла большая фарфоровая чашка с остатками мутной жидкости на дне.

— А где пакет из-под лекарства? — спросил Горяев у Курашевой.

— Я не знаю, — заторопилась та, — Ваня, где пакет? Ты ведь оставил лекарство в пакете, не высыпал его в чашку?

— Нет, не высыпал… — сказал Курашев.

В белом пластмассовом шкафчике на стене хранились лекарства, но пакета из-под слабительного в нем не было. Зато доктор нашел там фаянсовую банку, содержимое которой очень его заинтересовало.

— Похоже, что это бертолетова соль, — пояснил он, — сильный яд. Картина отравления этим ядом очень напоминает ту, какую мы видим здесь.

Горяев осторожно осмотрел банку. На блестящем фаянсе были видны отпечатки пальцев. Он опылил следы красящим порошком, и они стали ярче, отчетливее.

— Игорь Петрович, я нашел пакет! — сказал, входя в комнату, лейтенант Кузовков, осматривавший дом снаружи.

Под окном столовой на земле лежал мокрый нераспечатанный пакет с аптекарской этикеткой «Глауберова соль».

Горяев позвал понятых и супругов Курашевых.

— Прошу удостовериться: пакет со слабительным найден под окном. Мы отметим это в протоколе, — сухо сказал он.

Горяев и Кузовков обошли дом. Стекло в одном из окон было разбито: через него вчера вечером Курашев проник в помещение. Остальные окна были плотно закрыты, между рамами лежала вата, щели в рамах были заклеены на зиму бумагой. Дверей в доме было две: одна с фасада, другая с надворья, которая вела в кухню.

Неширокая аллея, подходившая к двери в кухню, вела в глубь сада, где, огибая подошву горы, протекала мелкая и узкая речушка. Вдоль ее берега, густо поросшего орешником и колючим барбарисом, тянулась тропинка к обширному пустырю, за которым начиналась улица Гуляй-ветер.

Когда Горяев и Кузовков вернулись в дом, к калитке подъехала санитарная машина, чтобы увезти тело Алеши в прозекторскую на вскрытие.