Человек случайностей

Осознание, что совершенно случайно он стал женихом богатой невесты, подействовало на Людвига гораздо сильнее, чем он предполагал. Перспектива брака согревала и радовала его. В нем развилось не свойственное ранее легкомыслие. Так, он почти перестал беспокоиться о финансовых делах, которые раньше его неизменно занимали. И когда Остин попросил взаймы, ощутил жалость, смешанную с некоторым презрением, новое для себя чувство, самого его несколько удивившее. Элемент презрения он отметил с грустью. Как же быстро он перешел на сторону богатых! Расставшись с пятью фунтами, Людвиг с еще большей грустью понял, что до сентября ему самому придется занимать у Грейс. А она не предлагала ему денег, наверное, из деликатности.

Его повсюду представляли как жениха, и это пока было непривычно. Жениховство как-то претило его характеру. «Вы еще не знакомы с моим женихом, Людвигом Леферье?» Смешные слова. Ну а слово «муж»? «Вы знакомы с моим мужем?» «Разрешите вам представить мою супругу Грейс». «Слышали, Леферье женился на богатой?» Как к этому отнесется Эндрю Хилтон? Муж Грейс. Муж. Бессмысленное слово. Муж. Хозяин? Глава дома? Грейс и Клер поглощены подготовкой к свадьбе. Интересовались, приедут ли его родители. Он не знал, что сказать. Если захотят приехать, подумал, придется попросить Грейс возместить расходы. Все так сложно, требует тщательного обдумывания. А тем временем они с Грейс носились по Лондону, как заезжие путешественники. И все еще не были близки.

Людвиг много размышлял о Гарсе и пробовал с ним встретиться, но Гарс все время куда-то исчезал. В тот вечер, когда они все-таки встретились, Людвиг оказался не на высоте, потому что ждал тогда от друга только одного – подтверждения правильности своего решения. Когда решаешься на столь важный шаг, то не хочется от другого услышать: «Не так уж важно, как ты поступишь». Людвиг считал свое решение правильным. Наверное, надо было отчетливей предъявить Гарсу свои аргументы. Теории Гарса безумны, но сейчас они напомнили ему собственные мысли, бродившие в голове еще в школе, в тихие часы после уроков. С Гарсом он, разумеется, не согласен. Но ему сейчас нужно то, что способен обеспечить только Гарс, – убедительное теоретическое обоснование его поступков. Пока в решающих пунктах оставалась неясность. А ему так хотелось услышать слова ободрения от тех, кого уважал. Отношение родителей вынуждает его с напряженным вниманием прислушиваться к мнению других людей. Эти их ужасающе трогательные, мучительно трогательные письма не давали покоя воображению и отнимали решимость. Он теперь и во сне сомневался. Однажды громадная полунагая женщина в шлеме и звездно-полосатых панталонах, очень похожая на Митци Рикардо, замахнулась на него копьем и скомандовала: «А ну защищай меня!» Людвиг во сне бежал в панике.

– Муха упала в чашку, – заметила Грейс, – ты не мог бы ее спасти?

Людвиг ложечкой достал трепещущее насекомое.

– Положи ее, пусть крылышки просохнут. Господь Бог помогает мухам, которые сами себе помогают.

Они только что посмотрели выставку скульптур в Холанд-Парк, а сейчас сидели в чайной на Кенсингтон-Хай-стрит. Грейс успела съесть два шоколадных эклера, а сейчас лакомилась безе.

– Я закурю, мартышка, ты не против?

– Кури, варвар. А почему на одном конце сигареты дым серый, а на другом синий?

– Это скорее всего зависит от…

– Знаешь, тебе надо познакомиться с Мэтью.

– Как раз об этом думаю.

– Почему?

– Сам не знаю. – Меня интересует его мнение, подумал он. Столько наслышан о Мэтью. Множество суждений, и все разные.

– Ты встретишься с ним на этом ужасном коктейле у родителей.

– А наше присутствие обязательно?

– Но ведь его устраивают в нашу честь. У меня есть план насчет Мэтью. Он – наша судьба.

– Я не совсем понимаю, зайка. А как же я? Это я твоя судьба!

– Несомненно, дорогой. Я хочу сказать, что он нам пригодится. Он такой милый.

– Хорошо, розанчик. – Людвиг уже усвоил, что женатые люди охотно употребляют ласковые имена. Его отец называет мать «муся», а мать называет отца «шляпка», а почему, он никогда не понимал. Обращения для Грейс он еще не выбрал окончательно.

– Он намного умнее Гарса и Остина, – сказала Грейс.

– Кстати, ангелочек, у меня к тебе послание от Гарса.

– От Гарса?

– Да. По его мнению, ты должна попросить тетку Шарлотту, причем как можно скорее, чтобы она оставалась жить в доме. Понимаешь, он навестил Шарлотту, и у него сложилось впечатление…

– Ты не шутишь, Людвиг? – Грейс отложила вилочку. – Ты серьезно? Ты считаешь, мы должны поступать так, как велит Гарс Гибсон Грей?

– Не должны. Я ему, разумеется, не возражал. По-моему, тебе и не надо ничего говорить. Вот только он считает, что тетка может совершить какой-нибудь необдуманный поступок… Он пришел к выводу…

– Меня не интересует, к чему он пришел. Слишком много он о себе воображает и суется не в свое дело, как мои родители. Не хочу слышать о его фантазиях. Он какой-то холодный и мертвый, от него веет смертью… Фу!

– Грейс, любимая, я думал только…

– И просить тетку остаться не собираюсь. И требовать, чтобы ушла, тоже не буду, потому что она сама это сделает, без всяких просьб.

– Но Грейс!

– Людвиг, тебе надо учиться думать о таких вещах. Поверь мне. Если я сейчас попрошу ее остаться, потом будет очень невежливо просить уйти. А ведь я не знаю, как именно мне захочется распорядиться домом. А вдруг я пожелаю его продать?

– Да, понимаю…

– Или мы там захотим жить. Дом в городе нам понадобится. И не только нам, но и нашим детям.

– Нашим детям… ну да…

– Лишь кто-то очень близорукий и недальновидный может позволить себе убеждать Шарлотту, что она по-прежнему хозяйка дома, а именно так она себя и почувствует, если и дальше там будет жить. Безусловно, я не чудовище и что-нибудь постараюсь для нее потом сделать. Но меня прежде всего волнует собственное благополучие. Ни о чем так человек не жалеет, как о неразумно проявленном великодушии. А берется оно из чванства, из желания выглядеть самым благородным. Не это ли желание снискать себе одобрение заставило Гарса просить за тетку? В таком случае он получил огромное удовольствие.

– Гарс достаточно уверен в себе, чтобы искать чьего-то одобрения, я знаю…

– Где там, он боится жизни, он трус, как его отец, но только более тщеславный. Такое ханжеское тщеславие ничего не порождает, кроме лишних хлопот. Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Да, разумеется…

– А то, что он нам смеет советовать, это обыкновенная наглость.

– Да, наверное, ты права… – Людвига удивил ее подход к вопросу. Через минуту он понял, что она может быть совершенно права. Поселятся вместе в доме? С собственными… О Господи!

– Как хорошо бы уже сейчас иметь свой собственный угол, – произнес он. – Может, мне удастся снять где-нибудь другую комнату, куда ты согласилась бы приходить. Пойми, Грейс, я все же мужчина, и мы как-никак помолвлены…

– Страшно жаркое лето…

– Бутончик, не дразни меня.

– Время в моих руках, а ты в моих объятиях…

– Грейс, не надо. Ты хочешь, чтобы я разъярился, рассвирепел и бросился на тебя?

Неужели придется ждать до свадьбы? О Боже.

– Нет, Людвиг, дорогой. На следующей неделе родители собираются на уик-энд к Одморам.

– Прекрасно! Значит…

– Людвиг…

– Что, рыбка?

– Ты никогда не расскажешь об этом… не расскажешь Гарсу… обещаешь?

– Ну что ты, котенок, клянусь всем святым.

– Я вообще не хочу, чтобы ты с ним слишком часто разговаривал, он убивает все вокруг своей ненавистью.

– Обещаю, клубничка.

Через несколько минут они ехали, держась за руки, на верхнем этаже автобуса. Людвиг вспомнил, что хотел сказать Грейс: несмотря ни на что, ему надо проведать Дорину. Но поскольку он не вступился явно ни за Гарса, ни за Шарлотту, было бы глупо упоминать о Дорине. А Бог с ними! До уик-энда всего три дня! Ура-а-а!

– Иметь столько чудесных воспоминаний, как это прекрасно, – восторгалась Клер. – Ты достиг таких высот, и, конечно, так приятно это сознавать.

– Надеюсь, ты одаришь нас воспоминаниями? – подхватил Джордж.

– Ты наверняка посетил столько прославленных мест, ты был буквально везде. Я тебе завидую белой завистью, у тебя, несомненно, есть целые альбомы фотографий.

– Увы, никогда не увлекался фотографией, – ответил Мэтью.

– Чарльз разочарован тем, что ты не хочешь войти в состав комиссии, – сказал Джордж. – Но я тебя не осуждаю. Это все такие скучные вещи. А ты по праву заслужил отдых.

– Как ты собираешься проводить время? – поинтересовалась Клер. – Возможно, купишь дом и поместишь в нем ту прекрасную коллекцию китайского фарфора, о которой мы так много слышали?

– Еще не решил.

– Что бы ты ни планировал, мы готовы помочь, – сказала Клер. – Еще джину?

– Благодарю, но мне пора идти. Если будут новости от Шарлотты, дайте мне знать.

– Мы не слишком о ней беспокоимся, – сказал Джордж. – Это так на нее похоже, поверь мне, – исчезнуть без следа, оставив на прощание только загадочную записку. И лишь с одной целью – чтобы мы волновались. А сама, верно, сидит в ближайшем отеле.

– Не ожидала, что она способна на такую черствость, – сказала Клер.

– Ей самой сейчас нелегко, – возразил Джордж.

– Да, но хоть каплю великодушия…

– Со стороны Грейс?

– Со стороны Лотты.

– Значит, уговоры остаться в Вилле ни к чему бы не привели? – спросил Мэтью.

– Верно, но… – начал Джордж, поглядывая на жену. – Кажется, ее никто не уговаривал. Мне думается, после этого безумного завещания Шарлотта все равно отказалась бы. У нее есть пусть небольшая, но рента, она не останется без средств.

– Знаешь, я думала об этом, – вмешалась Клер. – Мама перед смертью просила позвать Древса… Древс – наш семейный адвокат… может быть, она хотела изменить завещание в ее пользу. Я уверена, что именно это она и хотела сделать. Бедная мамочка.

– Это мы бедные, – возразил Джордж. – Древс был так смущен, когда сообщал грустную весть о лишении наследства.

– Да, я помню. Плохая мамочка!

– Неблагодарность – последняя привилегия умирающих.

– Но ведь Грейс не собирается одна всем владеть? – предположил Мэтью. – Она наверняка разумно все разделит?

Муж и жена переглянулись.

– Должно быть, вы плохо знаете нашу Грейс, – сказала Клер. – Она так часто нас удивляет. Грейс заберет все себе и глазом не моргнув. Ей во всем везет. Она у нас любимица богов.

– Мне пора идти, – вновь сказал Мэтью.

– Грейс огорчится, что тебя не застала. Все эти дни она только о тебе и говорила, Людвиг должен порядочно ревновать.

– С удовольствием познакомлюсь с Людвигом.

– Он такой милый. Ты с ним встретишься на нашей вечеринке. Ты ведь придешь?

– Вызвать такси? – спросил Джордж.

– Нет, такой чудесный день, я прогуляюсь парком.

Парк приглашал отпраздновать красу юного лета. Затененные участки перемежались островками сочной зелени, топорщившими длинные перья некошеной травы. Воздух, напоенный ароматом цветов, просился в легкие. В просветах между деревьями виднелся памятник Альберту и розовел фасад Кенсингтонского дворца, а по длинным золотистым коридорам аллей прогуливалась ярко одетая публика. По обе стороны аллей росли скумпии и винные пальмы. Там, где они спускались к воде, важно расхаживали фламинго и бродили белоголовые лысухи. На куст села сойка и затрещала, покачивая голубым хвостом.

А где-то, думал Мэтью, в каком-то дешевом отеле сидит сейчас в душной комнате на чемодане Шарлотта, решительно настроенная встречать и отбивать удары судьбы. А еще он думал об Остине. И о себе.

Во время разговора с Каору в Киото все казалось ясным. Каору был опечален, но тем не менее поддержал Мэтью в его решении. В вопросах духа расстояние между правдой и ложью может быть тонким как волос, но только для избранных оно исчезает совершенно. А ведь Мэтью так долго мечтал о маленьком монастыре, о месте, которое ждет именно его, не такое, правда, величавое, как пустые троны, которыми воображение Джотто обставило рай, но зато предназначенное только ему. С точностью экономиста он высчитал, как именно будущее заплатит ему за настоящее. Дня ухода на пенсию ждал с нетерпением влюбленного, считающего минуты до свидания. Заранее наслаждался этой минутой, будто медом. Когда она наступит, он наконец обретет покой и жизнь начнется заново.

Но в его жизни, как и в жизни каждого человека, что-то пошло не так: вмешался злой гений, изменил какую-то мелочь, но этого хватило, чтобы и все остальное изменилось неузнаваемо. Все время делая какие-то движения, выдающие беспокойство, Мэтью сидел на полу в маленькой, уставленной бумажными ширмами комнатке Каору, который, как раз наоборот, сидел совершенно неподвижно со скрещенными ногами; и мало-помалу они приблизились к окончательным выводам. На дворе шел снег, солнце золотило склоны гор, темнеющих на фоне бледно-голубого неба. Вечнозеленая ветка извивалась на стене позади бритой головы Каору. Мэтью чувствовал, что ступни костенеют от холода и слишком долгого сидения на полу. Сквозняк покачивает ширмы. Прозвучал колокольчик. Каору вздохнул. Ничего обнадеживающего в этом вздохе не было. У человека только одна жизнь. И Мэтью уже прожил свою.

Что же принесла в результате эта жизнь, думал он. Такая, казалось, великолепная карьера, и вот ничего от нее не осталось. Исчезли надежды и амбиции, исчезло чувство собственной исключительности, а осталось вот что – кучка мусора. В то время как другие посвятили эти двадцать – тридцать лет искусству, семейной жизни, воспитанию детей, он не сделал, пожалуй, ничего путного, ничего, что осталось бы надолго. Ни одной из этих высоко ценимых и легко уловимых ценностей. Он не создал ничего великого в области искусства, он не совершил ни одного выдающегося поступка. Даже страстной любви и той не встретил. Заработал состояние, это бесспорно. Но нечто столь банальное разве можно считать достижением? «Владел большим состоянием», – однажды мрачно процитировал он перед Каору, а тот рассмеялся. Каору часто смеялся в самых неожиданных местах. Мэтью было не до смеха.

Преувеличением было бы сказать, что жизнь его утомляла. Оказывается, жизнь может быть интересной, захватывающей, наполненной делами государственной важности, но в конечном счете обернуться пустотой. Он видел вещи важные, вещи страшные. Видел нужду и войну, насилие, жестокость, несправедливость и голод. Был свидетелем ситуаций, в которых решалась человеческая жизнь. Однажды видел, как на Красной площади арестовывали демонстрантов, к ним вдруг подошел самый обыкновенный прохожий, который куда-то шел по своим делам, и его тоже арестовали. О судьбе некоторых из тех демонстрантов Мэтью знал. Одни до сих пор находятся в лагерях. Другие – в «психушках». Их жизни подрезаны под корень. Да, он часто становился свидетелем таких сцен, но всегда как посторонний, как чужестранец, пользующийся дипломатической неприкосновенностью, возвращающийся вечером в посольство, где полы устланы коврами, а на стенах красуются полотна Гейнсборо и Лоуренса. В сущности, он никогда не брал на себя таких обязательств, последствия которых разрушительны для налаженного образа жизни.

Вот так и оказался обманут злым гением. Жизнь, казавшаяся промежуточной, наполненной каким-то мусором, превратила его в того, кем он стал, – личность бесповоротно испорченную. Поселиться в Киото и жить в этом удивительном мире, образ которого он давно лелеял в душе, было бы фальшью. Он мог только притворяться, что ведет созерцательную жизнь, только играть в нее, изображая нечто похожее, но по сути глубоко лживое. Ненастоящее– потому что у человека только одна жизнь, и именно она его формирует. Межвременья не существует, и ты есть то, что ты думаешь и делаешь. Для него уже слишком поздно. Он слишком долго наслаждался ожиданием. Такова была горькая правда, которую он благодаря Каору наконец увидел, когда беспокойно поворачивался, сидя на циновке.

Существовали, конечно, другие, так сказать, компромиссные решения, но Мэтью не был настроен их принять. Он мог бы снять квартирку в Киото и жить себе спокойно, а поскольку монастырь находился недалеко, мог бы рассуждать с учителями о буддизме и писать книжки о нем же. Мог бы заняться искусством или ремеслом, живописью, скажем, или керамикой. Именно так постигается мудрость. Или чем-нибудь более скромным. «Ты мог бы работать у нас в саду», – предложил Каору, сидевший все так же неподвижно, с бесстрастными глазами. Но суждено ли ему, Мэтью, откопать свою жемчужину? Навряд ли.

И еще есть Остин. Мэтью иногда представлял удивление брата, если бы тот узнал, что в какой-то очень далекой точке земного шара о нем столько думают. Для Мэтью некоторым утешением служила мысль, что беспокойство за брата не превратилось, хотя и могло, в единственное препятствие на пути к призванию. Можно ли идти с такой неразрешенной проблемой в эту тишину? Круто изменить жизнь на этом этапе из-за Остина выглядело бы обыкновеннейшим… идиотизмом. Однако сейчас, поскольку скорее всего не исполнится то, к чему он, Мэтью, стремился, отозвался голос долга, говорящий о самых забытых и некоторым образом более естественных делах. Мэтью осознавал, что если в нем самом Остин сидел как чужеродное и вредоносное тело, тем более для Остина он сам должен представлять субстанцию куда более ядовитую.

В определенном смысле, думал Мэтью, это все не имеет никакого обоснования и все проистекает исключительно из воображения самого Остина. В действительности он ничего плохого брату не причинял. Или все-таки причинял? Остин утверждает, что он бросал тогда камнями со скалы, но это неправда. Может, он просто переступал ногами, и от этого камешки начали катиться вниз. Вспомнил лавину камней и приятное чувство, прежде чем услышал крик Остина. Он рассмеялся, конечно, в первую минуту. Но можно ли за смех судить до конца жизни? Остальное основывалось тоже на пустоте, практически на пустоте, а может, наоборот, на всем. Получится ли у него поговорить когда-нибудь с братом об этом спокойно, без взаимного осуждения?

Когда приехал, сразу помчался к Остину, но это завершилось какой-то ужасающей нелепостью, все от глупых нервов. Чувство неизбежности поражения, неизбежности новой обиды было до дрожи знакомо. Тот, кто доводит до такого, заслуживает ненависти. С того дня Остин вежливо избегал его, его никогда не было дома, он всегда был занят, на открытках сообщал вполне правдоподобные поводы для невстречи, ни одно приглашение от Мэтью не принято. Придется изменить тактику, подумал Мэтью. Ситуация и сейчас уже похожа на крестовый поход. Какова ирония судьбы, если после выхода на пенсию главным в его жизни станет излечение младшего брата от сковывающей того ненависти. Но разве не великолепно, если бы этого удалось достичь? «Для Остина – это все. Для меня – пустота». Часто так и случается с выполнением того, что обязан выполнить, – исполнившему достается пустота.

Иногда Мэтью вспоминал о Мэвис Аргайл. Вспомнил о ней и сейчас – тень молодой девушки на фоне летних деревьев. Как же он изменился с тех пор, как же она сама должна была измениться. Двадцать лет не виделись. Он надеялся, что в круговращении лондонской общественной жизни рано или поздно встретит ее. Разные люди – иные и не знали, что он знаком с Мэвис, – говорили ему о ней и о Вальморане. Воспоминаниям Мэтью не хватало эмоциональной окраски, потому что, в сущности, он не сохранил почти никаких воспоминаний. Жизнь давно изгладила Мэвис из его памяти, и его чистая, романтическая любовь сосредоточилась вовсе не на женщинах. Иногда он задавал себе вопрос: «Что же нас соединяло в прошлом?» Что, собственно, тогда случилось, кто кого бросил и почему? Может быть, Мэвис оскорбило, что он недостаточно горячо за нее боролся, что она слишком легко уступила? Она была католичкой, а он квакером. Она чувствовала в себе религиозное призвание, и к этому он относился с уважением. Так ли уж сильно они любили друг друга, и если так, то какая же сила смогла их разлучить? Память о чувстве горечи сохранилась, но исчезло понимание, откуда взялось это чувство. Сейчас при встрече возникло бы чувство неловкости? Наверняка только на минуту. Конечно, он не напишет ей. К ней нельзя приближаться еще и потому, что рядом с ней Дорина. Его дружба с Бетти закончилась так глупо.

Между тем как же ему жить дальше? Какой-то тоской повеяло на него от деревьев, склоняющихся и темнеющих перед глазами. Лондон казался городом не столько даже грешным, сколько лишенным души, нечистым, искалеченным. Бог уже давно, еще во времена молодости Мэтью, покинул этот город, и Христос, который мог ждать его в Англии, исчез тоже, не стало его старого Учителя и Друга, покинул мир навсегда. Отталкивающе действовало на него теперь изображение Распятого, этого персонифицированного средоточия христианства. Как-то в Сингапуре одна девушка, знавшая, что он коллекционирует фарфор, показала ему китайскую вазу XIX века с репродукцией на ней рубенсовского «Распятого Христа». Он рассматривал этот курьез с изумлением, не веря собственным глазам. Такая тема на таком предмете – что за вульгарное варварство! Этот образ причинял ему боль и отталкивал от себя ужасной концентрацией страха, страдания и вины. Запад кладет под стекло микроскопа страдание, подумал он, Восток – смерть. Как бесконечно различны эти понятия, о чем, в сущности, всегда знали греки, этот глубинно и тайно восточный народ. Именно Греция, а не Израиль, стала его первым подлинным наставником.

Он лелеял надежду связаться с лондонскими последователями буддизма, но уже одна мысль, что это должно происходить в Лондоне, превращала проект в ничто. Он заранее знал – эти люди будут его только раздражать. Он был лишен духовного наследства, испорчен, предоставлен в своих поступках самому себе. Иногда ему казалось, что во время последнего разговора Каору приговорил его к смерти. И вот так, идя по аллее мимо деревьев, клонящихся под тяжестью листвы, он думал – не приближает ли его эта пустота к подлинному прозрению больше, чем все остальное.

– Мэтью! Мэтью, погоди!

Это была Грейс Тисборн, длинноногая, загорелая, стройная, как юная спартанка. Она подбежала к Мэтью и слегка хлопнула его по плечу, как при игре в салочки. На ней было короткое зеленое платьице в цветочки, прядки золотистых волос разметались вокруг задорного личика.

Мэтью улыбнулся ей, стараясь пересилить раздражение. Сейчас ему хотелось побыть наедине со своими мыслями, а не прогуливаться в обществе Грейс; тоска охватывала при мысли, что не меньше получаса уйдет на пустую болтовню с этой девчонкой. Ее любопытство, ее желание шутить и флиртовать, ее победная молодость – все это убивало его настроение. «Нет, – решил он, – не могу я и не буду с ней разговаривать».

– Прости, Грейс, – произнес он. – С удовольствием поговорил бы с тобой, но беда в том, что мне как раз сейчас надо сосредоточиться перед трусцой.

– Перед чем?

– Бег трусцой. Ты еще не слышала о таком? Аме-риканское изобретение. Особый вид бега для людей пожилого возраста с больным сердцем. Мне каждый день приходится посвящать этому не меньше получаса. Рекомендация врачей. О, мне уже пора, прошу прощения, до встречи.

И Мэтью действительно побежал, сначала быстро, потом все медленнее и медленнее. Бежал, не разбирая дороги, тяжело сопя, то по дорожкам, то по траве, между деревьями мелькало озеро, он убегал не только от Грейс, но и от себя, от мучительной пустоты и от гибели своих богов.

Добежал до Серпантина, до статуи Питера Пэна и плюхнулся обессиленный, с мучительным колотьем в боку. Это был один из храмов его детства, но никакой маленький Мэтью не ждал его здесь, а статуя, бросающая миру вызов пирамидой из бронзовых зверей и фей со стрекозиными крыльями, выглядела разве что забавно и старомодно. Детство осталось далеко позади, и не долетало к нему оттуда ни одного живого вздоха. Павильоны и фонтаны напоминали ему Китай, а не детство. Ярко раскрашенные утки плыли под сплетением зеленых ивовых ветвей, но для него все окружающее было серым, и сердце бухало, как колокол в пустом зале.

Кто-то неожиданно сел рядом. Грейс. Примчалась быстро и легко, как молодая антилопа. С ней прилетел запах цветов.

– Твои полчаса еще не прошли. Могу побегать с тобой.

– Нет, я уже не хочу бегать.

– Я очень люблю это место, а ты? Какие милые эти кролики и мышки, правда? Детишки их гладят уже столько десятилетий, вон как блестят. Ах, Мэтью, я так хочу с тобой поговорить. До сих пор мы виделись лишь мельком. А ты бы мог очень мне помочь. Ты был так добр ко мне, когда я была маленьким ребенком, я до сих пор помню, и ты такой умный, я тебе верю и восхищаюсь. Не сердишься, правда? Мы будем говорить, говорить бесконечно. Я чувствую, ты сможешь открыть мне правду обо мне самой, пусть даже и суровую. Приходи к нам пить чай! Придешь?

О Боже, думал Мэтью, о Боже. Ну зачем ему знать об этих горячих, простодушных чувствах молоденькой девушки? Ужасный парадокс заключается в том, что молодые люди так примитивны и так бесформенны именно в то время, когда они чувствуют, что их жизнь доверху наполнена смыслом. Как можно объявить им эту жестокую правду – что все это попросту неинтересно. Он отодвинулся от нее, от ее длинных жарких розово-коричневых ног, от свежего яблочного аромата ее платья.

– Как раз сейчас я уезжаю, может быть, потом…

– И еще одно. Я хочу, чтобы ты взял себе бабушкин дом.

– Бабушкин дом?

– Да, чтобы ты там поселился. Сколько можно ютиться в отеле? Дом стоит пустой, ты знаешь, и, на мой взгляд, ты очень к нему подходишь. Тебе не придется вносить никакой платы. К тому же надо где-то разместить коллекцию, а в Лондоне сейчас столько воров. Живи там все лето, весь год, вообще сколько захочешь. Ведь мы с Людвигом поселимся в Оксфорде.

– Нет-нет…

– Ну хотя бы пока будешь подыскивать постоянное жилье. Живи в этом доме, я буду так рада! Завтра же и переселяйся.

Мэтью увидел себя в Вилле, в тишине, за надежно закрытыми дверями.

Большой рыжий охотничий пес стоял в охотничьей стойке рядом с одной из фей.

– Бедный старый Жестяной Колокольчик, – рассмеялась Грейс. – Ты веришь в фей, Мэтью?

– Да. – Боги умерли, подумал он, но срединная магия осталась нерушимой, прекрасная, маленькая, пугающая, жестокая.

Мэтью увидел безумное, полузакрытое волосами лицо Мэвис, оно вновь явилось перед ним, колдовское, искусительное, и в то время как ее прозрачное одеяние проплыло через сцену, утки крякнули, и залаяли псы, и озерная вода загорелась аметистово под плакучими ивами, и самолет, идущий на посадку, прогудел вдали, как пчела. Мэтью отворил дверь Виллы, и Мэвис вошла в дом.

– Я подумаю, – сказал он.

– Людвиг!

– Что, пчелка?

– Попробуй шоколада, дуся.

– Спасибо, ангелочек.

– Людвиг.

– Что, моя крошка?

– Сейчас я тебе скажу что-то плохое.

– О Господи, неужели…

– Да нет, не такое уж страшное. Просто мама и папа не едут к Одморам на уик-энд.

– Вот так подарок!

– Какие они несносные, правда?

– Нет, с меня хватит…

– Что ты!.. Нет! Мы должны спуститься, коктейль сейчас начнется, нас ждут, начнут искать, и Мэтью придет специально, чтобы с тобой познакомиться.

– К черту Мэтью!

– Людвиг, что ты делаешь? Дверь не запирается, ты же знаешь…

– Кресло придвинем…

– Осторожней, поломаешь… Ой, смотри, поднос!.. И зачем только я тебе сказала!

– Иди ко мне, – торопил Людвиг, – раздевайся. – Он сбросил пиджак и начал развязывать галстук.

– Нет, нет, я не могу так вдруг, нет.

– Именно так. Вдруг. – Он расстегнул пояс и снял брюки. В тесной мансарде было душно от полуденного солнца.

– Людвиг, я не вынесу, если папа и мама придут… а они точно придут…

– Снимай платье.

– У меня нет этого…

– У меня есть. Скорее.

Людвиг снял туфли, потом носки, кальсоны и наконец рубашку. Он стоял перед ней голый, потный, волосатый, возбужденный. Грейс, все еще в кремовом нарядном платье, прижимала руки к груди. Она выдвинула узкое белое ложе из-под полки и сдернула покрывало.

– Людвиг… Я еще никогда этого не делала… никогда еще не видела…

– Я делал, но это не имеет значения. Прости меня. – Он весь дрожал. Представлял, как отвратительно выглядит в ее глазах, весь мокрый, пахнущий потом и спермой. Еще никогда прежде она не казалась ему такой нежной, желанной и недосягаемой. Еще ни разу в жизни он не занимался любовью с девственницей. Как все будет? Сможет ли он не вызвать в ней отвращение? Он видел ее отвращение и страх, мелькнула мысль, не одеться ли. Но если он оденется, между ними возникнет еще одна преграда, все станет вдвойне трудней. Тем временем невыносимое желание охватило его, он едва держался на ногах.

– Грейс, любимая, прошу… Помоги мне… Сними. Все правильно.

Грейс расстегнула платье. Одежки одна за другой упали на пол. Ее взгляд от страха стал блуждающим. Она дрожала, зубы у нее стучали, и когда Людвиг коснулся ее груди и привлек к себе, была холодной и скованной, хотя он чувствовал, как бьется ее сердце. Он прижал ее к себе, скованную, холодную, дрожащую от прикосновения его распаленного, липкого тела.

– Боже мой, – прошептал Людвиг. – Скорее! Скорее!

Она неловко легла на постель и застыла, а он изогнулся и упал на нее. Слезы покатились из-под ее сомкнутых век.

– Где же наши детки?

– Щебечут наверху, в мансарде, как всегда.

– Кто прибудет первым, как ты думаешь?

– Пинки, ты согласен, что надо помочь Лотти?

– Ну а как же иначе, она без нас пропадет!

– Остин все время берет и берет взаймы у Людвига.

– Предложим ему занять у нас?

– Немного.

– Конечно, он откажется.

– Ты так считаешь? Ну и слава Богу.

– Остин придет?

– Придет только ради Грейс, не сможет пропустить «первый бал Наташи».

– Мэвис и Дорину ты, конечно, не приглашала?

– Мэвис чем-то отговорилась. Я не настаивала.

– Вот и первый гость. Эстер.

– Эстер, душка, ты первая!

– Вот так со мной всегда случается.

– Где Чарльз, где Себастьян?

– Чарльз приедет прямо со службы, а у Себастьяна какие-то неотложные дела, мне очень жаль, и я прошу прощения.

– Слышала, что учудила Грейс? Сдала Мэтью дом на все лето.

– О, Пенни, привет. Клер, пришла Пенни!

– Клер мне как раз рассказывала, что Грейс сдала Мэтью дом.

– Какая печальная новость.

– О, привет, Чарльз, Молли, Джеффри!

– Слышали, что сделала Грейс?

– Пинки, скажи швейцару, пусть не сообщает о прибытии гостей.

– Где же Грейс?

– Наверху с… О, мистер Инстон, как мило…

– А Мэтью придет?

– Надеемся… О, Оливер, прекрасно. Твоя мама как раз пришла.

– Я слышала, что Карен бросила искусство.

– Доктор Селдон, как любезно с вашей стороны…

– А Карен будет?

– Безвыездно сидит в деревне, превращается в пастушку…

– В кого?

– Ну и народу. Привет, Энни.

– Джеффри переключился на свиней.

– Энни, милочка, ты прелестно выглядишь…

– Грейс отдала дом Мэтью.

– Пинки, кто этот молодой человек у двери?

– В бирюзовом, ты хочешь сказать?

– Позвольте представиться. Эндрю Хилтон.

– А, мистер Хилтон, как приятно… мистер Хилтон, мистер Инстон. Пинки, у господина Инстона кончилось горючее в бокале…

– Где же Грейс? Мне казалось, что все это…

– Говорят, Грейс выходит за немца?

– Тс-с, не за немца, а за американца.

– Случайно, не он вот там стоит?

– Слишком молоденький для жениха, хотя в наше время легко ошибиться.

– О, Ричард, рад тебя видеть.

– Молли Арбатнот открыла бутик в Челси.

– Пенни, ты знакома с Ричардом Парджетером, не так ли?

– Чем вы занимаетесь, мистер Хилтон?

– Преподаю латынь и греческий. А вы, мистер Инстон?

– А я, увы, священник.

– Энн Колиндейл выглядит потрясающе.

– А Мэтью здесь?

– По всей видимости, нет, Оливер.

– Пинки, где же Грейс и Людвиг?

– Я слышал, сын Остина вернулся.

– Он наркоман.

– Сейчас они все такие.

– Пенни Сейс так сдала.

– Ты бы тоже, если бы твой муж умер от рака.

– Бедняжка… О, Энн, сколько лет сколько зим!

– Мартин умер, Оливер – гей, и Генриетта какая-то странная.

– Ричард, давай договоримся о ленче.

– Привет, Энни. Извини, но мне как раз…

– Ричард, привет… Увы, Карен не пришла.

– Где Грейс?

– Лотти, дорогая, ты пришла, как прекрасно. Пенни, вот Шарлотта… Пинки, дай Шарлотте выпить ее любимое. Лотти, милая, садись, устраивайся поудобней.

– Оливер Стоун разрешает своей сестре водить спортивный автомобиль, а ей всего десять лет!

– Молли в своем бутике будет продавать вещи исключительно белого цвета.

– Ричард снова развелся, представляешь?

– Пинки, сходи наверх и позови Грейс и Людвига, этих безобразников.

– Оливер зашибает хорошие деньги на продаже антикварных книг.

– Умираю, так хочу наконец увидеть этого немецкого жениха Грейс.

– А Себастьян здесь?

– Ну что ты.

– Себастьян изучает аудит.

– Это Шарлотта Ледгард?

– Я слышала, она куда-то уехала, к морю.

– Да нет, всего лишь в один из здешних отелей.

– О, Мэтью! Смотрите, Мэтью пришел! Мэтью, помнишь Пенни… Джеффри, иди сюда… Мэтью, замечательно…

– Мне кажется, я нахожу знакомые лица.

– Пусть и постаревшие.

– Клер, не могла бы ты… О, Мэтью, привет!

– Мэтью!

– Мне казалось, наступит многозначительная тишина.

– Мэтью похож на свадебного генерала.

– Все выздоровели.

– Клер, наших голубков наверху, кажется, нет. Звал, но там тихо.

– Карен теперь ухаживает за свиньями.

– А Мэтью постарел, располнел.

– Да и мы тоже.

– Это и в самом деле сэр Мэтью Гибсон Грей?

– Клер, мы все хотим наконец увидеть Грейс!

– Я слышала, Мэтью постригся в монахи.

– Может, и постригся, в наше время все может быть.

– Пенни верит в спасение путем бриджа.

– Пинки, ты уверен, что Грейс и Людвиг…

– Моя латынь, к сожалению, потускнела. Читаю Евангелие на греческом.

– Ричард, как насчет ленча?

– Чарльз и Джеффри увлеклись обсуждением кризиса.

– Позвольте вам еще налить.

– Благодарю, дорогуша.

– Генриетта выиграла детские соревнования по бриджу.

– А Дорина пришла?

– Не говори глупостей.

– Доктор Селдон обсуждает с Джеффри печеночную нематоду.

– Я бы не приглашала врачей на праздники, они все портят.

– Тебе не кажется, что швейцара наняли только что, для вечеринки?

– О, только что! А Ричард принял его за настоящего!

– Мэтью и Оливер увлеклись разговором об Оскаре Уайльде.

– А вот и Остин… Пинки, Остин наконец пришел…

– Это кто? Неужели и в самом деле Остин Гибсон Грей?

– Похож на поэта.

– Ну где же Грейс?

– Вон то жених Грейс?

– Нет, милая, это жених Энн.

– А у меня нет, увы, никакой способности к языкам.

– Ричард задумал купить яхту.

– Вон тот молодой человек в бирюзовом, он жених Грейс?

– Остин, извини, еще не нашел для тебя места, но…

– Ради Бога, Джордж, не трать зря времени.

– Я хочу сказать, если тебе понадобится, мы могли бы…

– Спасибо, Джордж. Наличные мне и в самом деле очень нужны, сколько же ты сможешь одолжить?

– Э-э… мне тут… Клер что-то хочет сказать, извини, извини… несомненно, Остин, мы что-то придумаем… прошу прощения…

– Мэтью выглядит как настоящий бизнесмен.

– Дорогуша, но ведь он и есть бизнесмен.

– Лотти, милая, сидишь, как всегда, скромненько в уголке.

– Ты же знаешь, не люблю приемов.

– И куда это вас несет, Ричард Торопыга?

– Извини, всего лишь хотел подойти к Мэтью.

– Пенни, лапочка, Эстер только что рассказала мне о бутике Молли, что там будут продавать только белое.

– У Джеффри свиньи заразились печеночной нематодой.

– Клер, Остин с восторгом согласился принять деньги.

– Пинки, не пугайся, я, кажется, совсем пьяная.

– Клер, у вас сегодня просто потрясающе.

– Клер, ну где же Грейс?

– Пинки, прошу тебя, сходи поищи их.

– Привет, Остин.

– Привет, Мэтью.

– Вы занимаетесь таким интересным делом, мистер Инстон.

– Остин, не пойти ли нам куда-нибудь выпить в ближайшее время?

– Извини, Мэтью, но я скоро уезжаю.

– Вон тот юноша в кружевном жабо – Людвиг?

– Нет, это Оливер Сейс.

– Эстер, мы так жалели, что Себастьян не смог…

– Смотри, Остин и Мэтью так мило беседуют друг с другом.

– Ошибаешься, Остин беседует с Шарлоттой.

– Самое время к этому приступить.

– Только бы удалось с Оксфордом.

– Остин пьяный.

– И я тоже.

– И Молли.

– Куда же подевались Грейс и Людвиг?

– Карен заразилась печеночной нематодой.

– Остин совсем пьяный.

– Побрел в туалет.

– Где туалет?

– Лотти, мне надо с тобой поговорить…

– Мистер Инстон и юноша в бирюзовом до смерти заговорили друг друга, к тому же у них давным-давно пустые рюмки.

– Ах, какой стыд, Лотти, я никудышная хозяйка.

– Да, Оксфорд – это чудесное место.

– Мистер Инстон, разрешите вам представить леди Одмор, она очень интересуется литургией. Мистер Хилтон, разрешите вам представить Оливера Сейса, занимающегося продажей антикварных книг.

– Рад познакомиться.

– Взаимно.

– Я вне себя от радости.

– Весь вечер думаю и все никак не могу понять, кто вы?

– Лотти, дорогая, послушай, переедешь к нам, все уже решено, места у нас предостаточно, и нам больно видеть тебя бесприютной, можешь спать в кабинете Джорджа, а потом, когда Грейс уедет, переселишься в ее комнату, в конце недели пришлем машину и заберем твои вещи, нам будет очень хорошо вместе, значит, мы все решили…

– Ты так добра, Клер…

– Ну что ты, мы так о тебе беспокоимся…

– Я тебе очень благодарна, Клер, но у меня другие планы.

– Но тебе нельзя оставаться в отеле…

– Я перееду в квартиру Остина, мы уже договорились, плата будет небольшая. Мне хочется иметь собственный угол.

– Лотти, ты собираешься поселиться… у Остина?

– Но он там жить не будет.

– Грейс и Людвиг слишком много себе позволяют.

– Мэтью собирается уходить.

– Остин заперся в туалете.

– Послушайте все, Мэтью уходит.

– Оливер с тем юношей в бирюзовом пошли в паб.

– Мэтью только что ушел.

– Эстер, тебе с Себастьяном надо…

– Спасибо, дорогая Молли…

– Нам тоже пора уходить…

– Клер, все было чудесно…

– Джеффри меня подвезет.

– Передайте от нас привет Карен.

– И Себастьяну.

– И Генриетте.

– И Ральфу.

– Всего наилучшего… О, глядите, вот и они!

– Грейс и Людвиг, явились, когда все уходят!

– Грейс и Людвиг, изумительно смотритесь!

– Как два юных божества!

– Постойте, минутку, Грейс и Людвиг…

– Грейс и Людвиг!

– Ура-а!

«Дорогой Джордж!

Вы поступили очень благородно, предлагая мне взять в долг, но я считаю, что обойдусь без Вашей помощи.

Ваш Остин».

«Дорогая Карен!

Спасибо за великолепный ленч, который благодаря твоей великодушной помощи ничего мне не стоил; прости, что письмо такое короткое, но у меня как раз экзамены.

Целую.

Себастьян».

«Милый Людвиг!

Приходи ко мне, прошу, все в порядке, не бойся, и больше написать нечего. Обнимаю.

Дорина».

«Дорогой братец Остин!

Живу сейчас в Вилле, по утрам всегда дома и очень хочу с тобой поговорить. Когда позвонишь?

Твой любящий брат Мэтью».

«Ливингстон советует объяснить отказ от службы моральными принципами. Письмо уже в пути.

Леферье».

«Дорогой Патрик!

Нет времени писать. Занята. Людвиг все время. Прости.

Всегда любящая Грейс».

«Дорогая моя Эстер!

Я страшно рада, что ты приедешь в Миллхауз, изнываем от тоски по тебе, а также по Чарльзу и Себастьяну. Я еще позвоню, чтобы уточнить время. Карен шлет поцелуй.

Целую.

Молли».

«Дорогой Людвиг!

Ты был на приеме? Я там чудесно провел время, особенно поближе к окончанию. Приезжай, поищем тебе жилье.

Твой друг Эндрю».

«Мой дорогой Себастьян!

Твое невообразимое послание получила, жди меня во вторник в шесть, Кинг Арме Слоан-сквер. Еще позвоню.

Твоя раненая птица К.

P.S. И посети, пожалуйста, Миллхауз, хотя бы ради родителей».

«Дорогие мои мистер и миссис Леферье!

Спешу сообщить, что мы здесь все страшно рады обручению нашей любимой дочери с вашим сыном. Они будут очень счастливы, я уверена. Мы с мужем надеемся, что вы приедете на свадьбу и остановитесь у нас. Вскоре я сообщу вам дату бракосочетания. Шлем вам самые добрые пожелания.

Искренне Ваша Клер Тисборн».

«Дорогой Людвиг!

Я перебрался в Степни и хочу с тобой поскорей увидеться. По причинам туманным и не очень важным пребываю в депрессии.

Твой Гарс».

«Любимый муж мой!

Надеюсь, ты нашел работу. У меня нет настроения писать, но чувствую себя хорошо и жду встречи с тобой, пусть не сейчас, но вскоре.

Твоя вечно любящая жена Дорина».

«Милая Грейс!

Спасибо и за такое письмо. Мне очень плохо, но понимаю, что тебе не до того.

Твой горестный брат Тисборн».

«Дорогой отец!

Спасибо за сообщение, но боюсь, из этого ничего не получится, и все же жду твоего письма.

Твой любящий сын Людвиг.

P.S. Только что узнал, что невеста моя очень богата. Должность в Оксфорде получена».

«Милая Дорина!

В нескольких словах хочу сообщить, что мы с огромным нетерпением ждем твоего приезда, это будет полезно для всех.

Обнимаю.

Клер Тисборн».

«Уважаемый мистер Сиком-Хьюз!

Я рассчитываю, что Вы как можно быстрее переведете мне некоторую сумму денег, потому что у меня начинаются финансовые трудности. Прошу прощения, что прибегаю к письму, но в конторе мне очень неловко заговаривать на эту тему, еще раз прошу извинить.

Искренне преданная Митци Рикардо.

P.S. У меня уже накопилось шесть ваших векселей».

«Любимая!

Не писал два дня, знаю, я такой мерзкий, у меня нет работы. Вскоре напишу нормальное письмо. О Боже, как же я тебя люблю.

О.

P.S. Не выходи никуда ни с кем даже на минуту».

«Дорогая Шарлотта!

Спасибо за твой звонок. Да, навести нас, скажем, завтра. Дорине срочно требуется нормальное общение, а мне нужен совет.

Целую.

Мэвис.

P.S. Ты уже видела Мэтью?»

«Дорогой Ральф!

Ну хорошо, я совершил глупость, что сказал тебе, но ты поступил еще хуже. Нельзя оставить все как есть. Я очень огорчен. Прошу меня простить.

Патрик».

«Моя дорогая Мэвис!

Я хочу с тобой встретиться, если ты не против. Ты согласна? Если да, то, пожалуйста, позвони. С наилучшими пожеланиями

Мэтью».

Остин Гибсон Грей лежал полуодетый на неприбранной постели и наблюдал, как за высоким, узким окном голубизна переходит в пурпур, а затем в туманную красноту лондонского вечера. Изрядно напившись на приеме у Тисборнов, он совершил ряд совершенно бессмысленных поступков. Сдал квартиру Шарлотте за три фунта в неделю, отчасти из жалости к ней, но главным образом назло Джорджу и Клер, ну и наконец просто чтобы пофорсить. Беда в том, что пятью минутами раньше именно Джордж предложил ему денег и он согласился. Так можно ли использовать деньги Джорджа для материальной поддержки Шарлотты, чтобы этим ему же, Джорджу, и насолить? Нет. Поэтому пришлось написать Джорджу и все же отказаться от денег. А он ведь совершенно обнищал. На прием пошел только для того, чтобы поесть, потому что сидел голодный, ну и увидеть Грейс; а вышло, что и еды, кроме каких-то паршивых галет с сыром, не подали, и Грейс не изволила явиться.

Денег Шарлотты едва хватит на оплату коммунальных услуг. У него уже образовался долг: за аренду – месяц, за электричество – квартал. Продал уже свои часы и коллекцию значков. Кроме того, назанимал кучу денег у Людвига и Митци. И места, хоть мало-мальски подходящего, никто ему не предложил. Успехом и не пахнет. Он уже выбился из сил. Такое состояние длится уже довольно долго. Мог бы отказать Шарлотте. Но амбиции – это все, что у него осталось.

Какие все это жалкие мелочи, размышлял он, но до чего убийственные. Есть надо каждый день, а порции, которые готовит Митци, с каждым днем становятся все скромнее. Случались дни, когда он ненавидел Митци. Если бы можно было куда-нибудь уехать вместе с Дориной, пусть все тут лопнут от зависти, показать им всем нос, куда-нибудь на юг, на берег моря, где дуют теплые ветры и где Дорина могла бы ходить босиком по берегу и собирать для него ракушки, и он сам стал бы чистым, свободным, радостным. Сейчас ему было настолько наплевать на все, что он даже перестал мыться и от него уже довольно неприятно пахло. К тому же Митци ради экономии перекрыла горячую воду.

До сих пор еще не навестил Дорину, да и когда со всей этой неразберихой, а теперь Шарлотта въехала в квартиру, так что некуда забрать Дорину, даже если бы нашел работу. Он ненавидел Шарлотту. К тому же прочел письмо Дорины к Людвигу, нашел у того в комнате. Как будто обыкновенное письмо, а вчитался и понял, что слишком взволнованное, прямо умоляющее. После этого возненавидел и Людвига. Он привстал и взбил подушки. Старые, грязные, плоские как блины, никакого удобства, одна пыль. И остальное постельное белье давно не стирано. Теплый, пропитанный пылью лондонский воздух проникал через окно, потом в легкие, и становилось трудно дышать. Таблетки куда-то задевались. Язык болит, прикусил, когда с жадностью поедал галеты у Тисборнов.

Кто-то постучал в дверь. Остин поспешно укрылся одеялом. В комнате было темно. На фоне тусклого света вырисовалась рослая фигура.

– Можно, я зажгу свет? – спросил Гарс.

Свет успел зажечься, а Остин еще не нащупал рубашку. Нижнее белье такое грязное.

– Извини, я не разглядел, что ты уже спишь.

– Вовсе я не сплю… просто… отдыхаю. – Оказалось, рубашка лежит слева.

– Давай я тебе помогу.

– Не надо. – Он надел рубашку и брюки, на разобранную постель набросил индийское покрывало, настолько вытертое и невесомое, что выброси в окно – улетело бы как пушинка.

Остин сел на кровать. Гарс уселся на полу, прислонившись к стене, с ним был какой-то объемистый узелок. Выглядел Гарс так, как только молодые могут выглядеть, – одет бедно, чуть ли не в обноски, а все равно элегантный.

– Как дела, Гарс?

– Прекрасно, отец.

– Шарлотта уже переехала?

– Да.

– А ты выехал?

– Да. Все вещи со мной.

– В этом узелке? Наверное, тебе нравится выглядеть этаким Диком Уидингтоном? Чемодан так и не нашелся?

– Нет.

Он пяткой забросил кучку нижнего белья под кровать. На душе было муторно, донимал голод. Да еще это нарочито-бесстрастное лицо сына, оно лишь добавляло раздражения и боли.

– Ну хорошо, Гарс, расскажи, как ты живешь.

– Я кое о чем хочу тебя попросить. Во-первых, дай мне ключ от синего чемодана. Ну помнишь, тот, что стоит в кухонном шкафу?

– А что, он закрыт? У меня нет никаких ключей. Я даже не помню, что там лежит.

– Там фотографии и разные вещи… мамины фото и мамины вещи.

Наверное, когда-то он запер чемодан, чтобы Дорина не увидела. Почему у Гарса такой агрессивный тон, когда он сказал «мамины» и вообще когда упоминает Бетти?

– Придется взламывать.

– Ты не рассердишься, если я возьму кое-что оттуда, ту большую фотографию?..

– Бери что хочешь.

– А ты уже нашел работу?

– Еще нет. А ты?

– Ищу. А пока устроился мойщиком посуды.

– Мойщиком посуды?

– Да. В ресторане в Сохо.

– Я, пожалуй, уже староват для такого… но все может случиться. Ты сказал, что у тебя несколько просьб ко мне. Одну, даже две мы уже выяснили. Что еще? Неужели так уж обязательно сидеть на полу? Возьми стул.

Но Гарс продолжал сидеть.

– Я хочу навестить Дорину, ты не против?

– Секундочку. – Остин ощутил резкий толчок страха. – А для чего?

– Мне кажется, я мог бы помочь, – задумчиво произнес Гарс. – Я не сразу пришел к такой мысли. Но сейчас уверен. Я говорил о ней с Людвигом.

– Даже так?

– Мне кажется, ей не хватает открытости, свежего воздуха, свободного общения. Ей надо разговаривать с людьми. Я говорю не о враче, не о медсестре. Ей недостает обыкновенных разговоров о самых банальных вещах. Ей недостает обычной повседневной жизни.

– И по-твоему, именно ты можешь ей это все обеспечить?

– Я вижу, ты против.

– Да, я против… Ты совершенно не разбираешься в том, что происходит и с ней, и со мной, и я тебе запрещаю вмешиваться. – Остин старался говорить как можно спокойнее, но гнев поднимался и душил его. Значит, Дорина и Гарс будут прогуливаться, держась за руки, по садику и обсуждать его персону. Будут смотреть друг другу в глаза. Именно так выглядело то, чего он всегда ужасно боялся. Гнев, как снежный ком, рос в груди.

Гарс сидел неподвижно, положив руки на колени, на лице отражалась участливость и еще что-то, что он держал при себе. В комнате горит яркий свет, а за окном – ночь, жаркая, душная, ночные бабочки влетают, как обрывки бумаги.

– Ну хорошо, – произнес Гарс, – может быть, я не прав. Но мне тяжко видеть, какой ты закомплексованный, смотришь на всех волком, не знаешь ни минуты покоя. Надо одолеть в себе злобные чувства. Это очень важно. Попробуй хоть раз это сделать. Если получится один раз, то получится и второй, и третий, и ты уже не захочешь вернуться к старому. Тебе попросту надо простить нас всех.

– Уйди, Гарс, уйди, я тебя прошу, – прошептал Остин. Его пугало это ужасное напряжение, этот напор гнева, который вот-вот прорвется, отвратительный и неминуемый, как рвота. Занавес тьмы разорвался. Дорина и Гарс идут по тропинке, держась за руки.

– Я чувствую, ты на меня сердишься. Мне тоже не очень легко говорить с тобой об этом. Гнев – это страшно. К тому же ты мой отец. У меня такое чувство, что я в суде. Пожалуйста, выслушай меня и прости. Я не буду спрашивать, как ты отнесешься к тому, что я хочу встретиться с дядей Мэтью. И так знаю, что против. Но послушай. Тебе надо увидеться с дядей Мэтью. Просто, без всякого напряжения. Просто пойти. И попросить у него денег.

– Гарс, уйди, прошу тебя, – перебил Остин.

– Ты мог бы разорвать этот порочный круг, если бы захотел…

– Убирайся.

– И мир не перевернулся бы, если бы Мэтью встретился с Дориной…

– Сам не знаешь, что плетешь, – не проговорил, а как-то проскрежетал Остин. – Сумасшедший. Разве ты не знаешь, что Мэтью и твоя мать, не знаешь?..

Гарс с сомнением покачал головой:

– Я подозревал… я догадывался… о твоих мыслях…

– И все же предлагаешь мне…

– Потому что я в это не верю.

– Не веришь?

– Нет. И ты тоже не веришь, ни секунды в этом не сомневаюсь. Прости, отец.

Остин раскачивался, обхватив себя руками, издавая хриплое рычание. Схватил стаканчик и швырнул в стену. Но стаканчик, не разбившись, покатился ему под ноги. Тогда он вновь схватил его и запустил в окно. Ударившись о раму, стаканчик разлетелся на десятки осколков, одно из оконных стекол треснуло. Гарс уже успел уйти. Остин повалился на кровать, сжимая зубами плоскую подушку. Плакал тихо, без слез. Над ним летали ночные бабочки. Летели прямо на свет лампы и падали замертво на вздрагивающую от рыданий спину. Через какое-то время Остин заснул, и ему приснилось, что Бетти упала в колодец. Вода сомкнулась над ее головой.

Дорина однажды прочла африканскую сказку про женщину, превратившуюся в куклу. Куклу кто-то взял в жены, а жила она в кармане, но не у мужа, а у другого мужчины; идя по дороге, муж и тот, другой, время от времени любовались ею. Кто превратил ее в куклу, муж или другой, в кармане у которого она жила, и чем завершилась эта история? Она не помнила.

Шарлотта этим вечером выглядела очень элегантно. Летний костюм, кремовый в полосочку, сидел на ней прекрасно. Стройная, высокая, седина волнистых волос чуть подкрашена фиолетовым. Она сидела очень прямо, сдвинув колени и ступни. Утром она тщательно убрала квартиру Остина. Затем приняла ванну с добавлением самых дорогих солей.

У Мэвис вид был неряшливый. На голубом нейлоновом переднике темнели жирные пятна. Волосы в беспорядке, взгляд отсутствующий, мечтательный. Дом все еще был пуст и полон эхом; что с ним будет дальше – непонятно; пока время остановилось в нерешительности. Она разрешила миссис Карберри иногда приводить с собой Рональда. Приводить, но не оставлять, ни в коем случае.

Мэвис, Шарлотта и Дорина в гостиной пили бузиновую наливку. Мэвис и Шарлотта сидели рядом. Дорина чуть поодаль, у открытого окна, смотрела на розы, на маргаритки, на живую изгородь из бирючины, светлую, будто высохший на солнце майоран. Ей казалось, что это она сама придумала, вообразила этот сад. И другие люди не могут его видеть. Миссис Карберри плакала в кухне. Ее старшего сына арестовали за кражу. Среднего, наркомана, отпустили, но временно. Муж избил ее. И сумочку хотела себе купить, синюю, кожаную, с медными кольцами, но стоит слишком дорого. Может, через какое-то время подешевеет.

– Ты видела Мэтью на приеме? – спросила Мэвис.

– Видела, – ответила Шарлотта, – но он меня не заметил.

– Он сильно изменился?

– Да.

– Он мне написал.

– Неужели?

– Предлагает встретиться, если я не против.

– И ты не против?

– Из любопытства.

Значит, написал Мэвис. «Как бы мне хотелось знать, – думала Шарлотта, – могу ли я восстановить свою жизнь, стать независимой, перестать вызывать у людей жалость? Могу ли я возвести стену, о которую разобьются волны печали, озлобления и зависти, или суждено мне остаться их жертвой навеки?»

– Так ты думаешь, именно поэтому Остин поспешил сдать тебе квартиру?

– Да.

– А что ты думаешь, Дори?

– Я не знаю.

– Поселишься вместе со мной, Дори?

– Шарлотта, дорогая…

– Не торопи ее, дай подумать.

– Ты полагаешь, Остин хочет, чтобы она пожила у тебя, прежде чем вернется к нему?

– Да.

Однажды змея добиралась до золотой рыбки. Отец попробовал подхватить змею прутиком. Змея съела бы рыбку. Но отец случайно убил змею. Дорина убежала в слезах. Сколько ужасного творится в мире!

Мэвис чувствовала: там, где была вера, зияет бездонная пропасть. Ощущение, ранее ей неведомое. Не то чтобы она очень сожалела об утрате чего-то ценного. Она в общем-то посвятила свою жизнь вещам совершенно второстепенным. Но само посвящение все же чего-то стоит. Так ли это?

Миссис Карберри перед возвращением мужа увидела по телевизору сцены до того ужасные, что переключила на спортивные соревнования. Где-то на Дальнем Востоке военные расстреливали пленного. Его, связанного, тыкали головой в землю и стреляли в него из револьвера. Слышны были голоса телевизионщиков: «Стоп! Не стрелять! Камеры еще не готовы!»

– Я считаю, что Дорина должна переехать ко мне.

– Я с тобой согласна.

– Мне с ней было бы очень хорошо. Нам с тобой было бы очень хорошо, Дорина. Подумай об этом. Перестань думать о себе. Подумай обо мне.

– Шарлотта, дорогая…

Сидя внутри, трудно представить себе дом снаружи. Внутренность дома как будто все время разрасталась, образуя самые разные варианты новых, темных, нежилых комнат. Иногда пахло кровью. Сад, наоборот, представлял собой совершенно обособленное пространство, над ним днем и ночью светило холодное, тусклое солнце. Там стояли статуи. Человеческий разум – это, наверное, тоже всего лишь химия?

– Выйду на минуту в сад.

Одно время она подозревала, что Остин подсыпает ей отраву. Но это была, конечно, чистой воды фантазия.

– Да, пойди пройдись, так тепло.

– Если захочешь убежать, беги ко мне, Дорина.

– Шарлотта, дорогая…

На белых ступенях лестницы подыхают мухи от яда, разбрызганного миссис Карберри. Им, наверное, больно? Что чувствует умирающая муха? Дорина хочет наступить на них, но не может.

– Тебе не кажется, что ей следует кое с кем повидаться?

– С врачом?

– Или со священником.

– Я не знаю.

– Беда в Остине, а не в ней.

Мэвис чувствует пустоту, оставшуюся после утраты веры, зияние сразу под сердцем, но ведь годами она этого не замечала. Принесла никчемную жертву, совершила ошибку.

– Стало быть, ты встретишься с Мэтью?

– Наверное.

– Смешно, что он живет в Вилле, правда? Кто бы мог такое представить еще год назад? Смешно, да, смешно.

– Любопытно, остался ли у него тот его домик в деревне?

– Тот в Сассексе, где Остин жил с Бетти перед самой ее гибелью?

– Да, тот самый.

– Он продал его кузену Джеффри Арбатноту.

– Что-то Людвиг давно к нам не заходит.

– Он болен любовью, счастливчик.

– Счастливчик, потому что любим.

– В любом случае счастливчик. Лучше быть больным любовью, чем просто больным.

– Ты хорошо себя чувствуешь, Лотти?

– Да. И не надо так на меня смотреть. Я не из твоих пациенток.

– Не говори глупостей, Шарлотта.

– По-моему, кто-то плачет.

– Это миссис Карберри. Муж ее поколачивает.

– Мужчины!.. Они в самом деле хуже нас, ты согласна?

– Да.

Теребя косу, Дорина шла босиком по траве. Невольно наступала на маргаритки. Вот бы стать легкой, как перышко, лететь по воздуху, едва касаясь цветов. Было бы немного щекотно, и желтая пыльца оставалась бы на кончиках пальцев.

– Дорина!

Кто это так близко произнес ее имя? Остин? Сердце учащенно забилось.

– Дорина! Я здесь!

Голос, зовущий ее, прозвучал из-за живой изгороди. Дорина поспешно глянула по сторонам и пролезла через лаз в кустарнике. За ним лежала еще одна лужайка, не такая обширная, и ее нельзя было увидеть из окон дома, а еще дальше в глубине тянулся старый каменный забор, рос полосатый ломонос, белели цветы ракитника.

Посреди полянки кто-то стоял, неподвижно, как на сцене или на фотографии. Долговязый, темноволосый, бледный, скромно одетый, родной.

– Гарс!

Охватив руками шею, Дорина осела на траву. Гарс с улыбкой присел рядом на корточки.

– Привет, Дорина, а я думал, ты меня не узнала.

– Гарс… как… ты так изменился… вырос.

– Конечно, я изменился, мы же столько лет не виделись. А я перелез через стену. Чтобы увидеть тебя.

– Увидеть меня?

– Да. Хотел убедиться, что ты действительно существуешь.

– Я и сама иногда сомневаюсь.

– А как ты вообще справляешься?

– С Остином? – Дорина глядела не на него, а мимо, на крупные полосатые розовато-лиловые цветы ломоноса. Неожиданно поняла, как легко с ним говорить, хотя и странно. – Объясни мне: как быть?

– Я тебе вот что скажу. Перестань его бояться.

Немного подумав, она спросила:

– Как перестать?

– Не знаю. Твой страх и отпугивает его, и возбуждает. Как хищника – запах крови. Стань смелее. Не бойся резких движений. Ты ведь чувствуешь себя пленницей. Сломай решетку. По ту сторону – свобода. Живые люди. Иди к ним. Но сначала повидайся с отцом, и если он тебя достанет своим нытьем, разругайся с ним.

– Но если я так поступлю, ему будет больно, ему будет стыдно.

– Ну и пусть, пусть ему станет больно и стыдно, пусть наконец проснется, черт возьми!

– Гарс, ну как же ты так…

Гарс поднялся, и Дорина тоже. Стояли, настороженно глядя друг на друга, с опущенными руками. От жары у него по лицу текли струйки пота.

– Ладно, хорошо, что тебя повидал, может, что-нибудь изменится к лучшему.

– Погоди. Не говори ему, что приходил сюда.

– Пошел он куда подальше!

– Я очень тебя прошу… Гарс… Ты видел Мэтью?

– Еще нет, но увижусь вскоре. Придется. Кстати, отцу тоже не миновать встречи.

– Почему «не миновать»?

– Потому что он им околдован, потому что нуждается в нем, да попросту влюблен в него.

– Если бы мне удалось поверить… что Остин влюблен в Мэтью…

– Что тогда?

– Все разрешилось бы, кошмар развеялся…

– Кто знает? Может быть. В мире много странных привязанностей. До свидания, Дорина. Можно, я тебя поцелую?

Дорина не уходила, и тогда Гарс тихо положил руки ей на плечи и осторожно, бережно поцеловал сначала в щеку, потом в губы. И вот уже он далеко. Махнул рукой и, подтянувшись, исчез за каменным забором. Лишь черный силуэт на миг обозначился на фоне синего неба.

Дорина поглядела по сторонам. Сад, на минуту обретший реальность, вновь стал прежним, пустым, неподвижным, тусклым, безрадостным. Она потрогала свое лицо, влажное от пота, будто от слез.

Остин ночью плакал. Услышав всхлипывания, Митци зашла к нему в комнату. «Остин, милый», – произнесла она в полумраке. В ответ раздался какой-то животный хрюкающий звук. Загорелся ночник, и она увидела искривленное лицо Остина. Гримаса бешенства и отвращения. Это было то самое лицо, которое преследовало ее в снах, огромное, злое, лицо совы, внезапно ослепленной светом. А может, эта сова – только плод ее воображения? Остин выключил свет. Митци поспешно вышла из комнаты.

Но сейчас уже было утро, утро следующего дня, и она сидела за пишущей машинкой в конторе. Щиколотка болела, шрам на лице подсох и стянул кожу, от этого лицо стало похоже на какую-то шутовскую маску. Митци то и дело почесывала щеку, и вновь выступала кровь, после чего она прикладывала платок и смотрелась в зеркало. Она любила Остина. Любила очень давно, но сейчас в ней будто что-то вспыхнуло. Ей было жарко, волны жара опаляли Митци, словно она все время стояла вблизи открытой топки. Она не предполагала, что его присутствие поблизости, каждый вечер, в доме, будто в теплом сухом гнезде, приведет к такому. Такое она испытывала разве что в далеком детстве, когда мама была рядом. «Я люблю его и не отпущу, – думала Митци. – Он ведь пришел ко мне. Он сказал: мы с тобой, как на острове. Я люблю его, я не буду его мучить непонятностями, как другие. Со мной он забудет о злых духах, со мной он успокоится. Он может относиться ко мне как хочет, даже грубо, он знает, что я не обижусь». Пылающее гневом лицо все еще стояло перед ней, лицо льва, величавое и грозное.

– Мисс Митци, разрешите обратиться к вам с вопросом? – прозвучал сзади голос Сиком-Хьюза. Он часто так к ней обращался, может быть, с насмешкой.

Митци, с отсутствующим видом почесывавшая грудь, торопливо застегнула блузку.

– Слушаю, мистер Сиком-Хьюз.

– Не позволите ли вас сфотографировать?

– Но…

– Ну сделайте мне этот маленький подарок, на память.

Сиком одарил ее самой поэтической улыбкой, на какую только был способен, и пригладил седые грязные волосы, на концах слегка завивающиеся.

– Я согласна.

– Идемте.

Мистер Сиком-Хьюз протянул руку, и Митци с некоторым удивлением подала свою. После этого предложения сфотографироваться их отношения как будто стали другими. Мистер Сиком-Хьюз не привел, а скорее приволок ее в студию. В глубине помещения висел обломок прежних времен – фон, изображающий террасу какого-то богатого дома, за которым виднелось озеро, а еще дальше – горы. Перед фоном стоял покрашенный белой краской железный стул.

Митци села.

– У меня шрам.

– Я получил выгодное предложение. Возвращаюсь в Уэльс. На родину.

Надеюсь, прежде чем уехать, он вернет мне деньги, подумала Митци.

– У меня шрам, – повторила она.

– Пустяки. Выберем подходящий поворотик. Разрешите?

Руки мистера Сиком-Хьюза были мягкими и успокаивающими. Он повернул голову Митци таким образом, чтобы скрыть шрам, заботливо поправил ей волосы, провел пальцами по щеке, развернул плечи. По его воле ее рука небрежно легла на спинку стула. Потом, неизвестно как, его рука оказалась у нее под коленом.

– Вы не против накинуть? Это принадлежало когда-то моей матери.

Он держал большую белую шаль, вышитую белыми летящими птицами. Накинул шаль ей на плечи. Митци радостно рассмеялась.

– Там у нас водятся тюлени, – сообщил мистер Сиком-Хьюз, отойдя в глубину студии. Он пользовался допотопной камерой, но утверждал, что это непревзойденная модель; сейчас он укрыл голову черной тканью и голос его звучал приглушенно. – Там водятся тюлени, – повторил он, – и большущие крабы, а скалы там влажные и розовые, как рассвет, и в небольших заливах морская вода похожа на взбитые сливки, а в ней растут ярко-желтые водоросли, напоминающие длинные распущенные волосы. И бакланы пролетают низко над водой, словно призраки. Там пустынно и слышны лишь дикие пронзительные крики чаек.

– Где все это? – спросила Митци.

– В Уэльсе. Около моей деревни.

Мне так спокойно, думала Митци. Ему бы работать массажистом. Белая шаль ласкала ей плечи, благоухала старинными духами и пудрой, которую когда-то стряхнули с пуховки. Боль в щиколотке утихла. С неожиданной, ошеломительной радостью она поняла, что ей хорошо. Она перенеслась на скалы у моря, вблизи замка, где Остин ждет ее на террасе, прикованный ею же к стене серебряной цепью, где между звеньями сверкают жемчужины; и на закате они будут сидеть на этой террасе, и целоваться, и слушать дикие пронзительные крики чаек, и смотреть, как баклан пролетает, будто призрак, над волнами; пока наконец не взойдет круглолицая луна и морская вода станет похожей на расплавленное серебро.

Большой квадратный глаз уставился на нее, а приглушенный голос мистера Сиком-Хьюза то возносился, то опадал, будто волны.

– Мисс Митци, я люблю вас. Будьте моей женой.

Мистер Сиком-Хьюз садится перед ней на корточки, белая шаль начинает куда-то съезжать.

– Кажется, я на минуту задремала.

– Вы согласны стать моей женой?

– Море, мне приснилось море. Замок на острове.

– У нас будет свое небольшое предприятие в Аберистуит.

– Нет, нет, я же вас не люблю.

Митци поспешно встала. Он смотрел на нее снизу.

– Мисс Митци, ну выслушайте, вы не могли не догадываться о моих чувствах и, кажется, были не совсем против, я это видел, но как джентльмен не настаивал. Я сочинил поэму о вас на гэльском диалекте, пятьсот строк. У нас будет свое дело в Аберистуите и домик у моря, ведь вам снилось море.

– Не обижайтесь, мистер Сиком, но я никогда не дам согласия, не стану вашей женой, пожалуйста, встаньте.

Он встал.

– Мисс Митци, но позвольте мне хотя бы мысленно любить вас. Мечтать о любви любимой женщины – для мужчины это уже немало. В моей жизни так мало счастья. А это чувство будет наполнять мои сны, мои стихотворения. Человеку нельзя без мечты. Я мог бы посылать вам письма, стихи и цветы со скал. Понимаю. Как же я дерзнул надеяться. Но разрешите… продолжать любить вас… и, может быть… иногда… вы будете приезжать в Уэльс ко мне в гости… а может, я просто буду думать о вас, ночами.

– Я не желаю, чтобы вы думали обо мне ночами, – сказала Митци. – Из-за вашей любви я чувствую себя грязной, меня это не устраивает. Верните мне деньги, которые задолжали. Мне хочется, чтобы вы вернули мне деньги, а потом исчезли и о вас не было бы ни слуху ни духу. Не прикасайтесь ко мне. Я люблю другого.

Наступило молчание. Мистер Сиком-Хьюз поднял лежащую на полу шаль. Митци помчалась в контору за пальто и сумочкой.

– Извините, – бросила она на ходу. Она чувствовала себя грязной. Ей нужен был Остин.

Дома она расплакалась, потому что не знала, что сталось с мистером Сиком-Хьюзом после ее бегства. Он ведь такой несчастный. И такой противный.

Живая изгородь из бирючины светилась, будто небо, усеянное звездами. А звезды и в самом деле дают свет? Говорят, что погасшие звезды все еще излучают свет. Вот только на лондонском небе нет звезд, ночное небо здесь воспаленно-пурпурного цвета. Остин водил рукой по сухой земле между корнями. Очки свалились с носа, когда он перелезал через забор. И тут он увидел их в траве, как чьи-то зловеще поблескивающие, оброненные глаза.

Он почувствовал что-то липкое на щеке. Паутина, только что им разорванная. Заметил у себя на пальто паука и стряхнул с отвращением. Трава покрыта росой, и ноги скользят по ней. Неожиданно перед ним возникла высокая белая фигура – статуя, о которой он забыл.

Целые дни он шатался по городу. Прохожие провожали его удивленными взглядами. Заходил в музеи, но не в силах был на чем-то сосредоточиться. Какое-то время просидел в Национальной галерее, листая вечерние газеты. У него была привычка в полдень дремать в парке. Ему снилось, что Бетти не умерла, что живет безумной пленницей в каком-то замке. К одежде прилипали сухие травинки, и в носу что-то щекотало. Он теперь возвращался домой попозже, чтобы не встречаться с Митци, взявшей моду упрекать его.

Шторы в гостиной были задернуты, но сквозь щель пробивался свет. Увидит ли он Дорину? Или она его увидит и… закричит? Ослабеет, рухнет на пол? Он уже однажды видел, как такое с ней случилось. Как же он любит ее, и вместе с тем как боится ее испуганного лица. Ее хрупкость и беззащитность причиняли ему сладкую боль, будто он отыскал маленького раненого зверька и не знал, как его успокоить.

Нестойкое, капризное счастье их семейной жизни слагалось именно из таких чувств. Он любил ее всегда какой-то умиленной, до слез на глазах, любовью. Она играла беззащитность, чтобы ему угодить. Они играли дуэтом, и казалось, что от этого к нему возвращается утраченная невинность. Вот только в ее смехе постоянно звучало напоминание о смерти, а поднятая рука будто всегда невольно указывала в сторону зловеще скрытых вещей.

Остин крепко ухватился левой рукой за подоконник, стараясь ступать осторожно, чтобы гравий не зашуршал под ногами. Там, в комнате, Дорина сидела в центре золотого свечения, будто Мадонна. От волнения он чуть не упал. Только это была не Дорина. Это Мэвис сидела у стола и писала письмо. Она была похожа на усталого печального ангела. Губы ее шептали что-то, наверное, чье-то имя.

Остин отошел от окна. Ему хотелось окликнуть ее, разбить заклинание, но он боялся непоправимого. Все против него, и он может потерять Дорину. Любой шаг в этих неблагоприятных обстоятельствах может привести к несчастью. Может, жена его бросила и боялась в этом признаться? Нет, она никогда не согласилась бы вот так уйти к другим, зная, что это его уничтожит, никогда не предала бы его.

Они играли в насилие, всего лишь играли. Надо было вовремя прекратить эту игру, громко сказать: «Хватит, возвращайся». Но у него не хватило самообладания. Он утратил власть над своими движениями, поэтому любое прикосновение к Дорине могло оказаться смертельным. Он обязан позволить ей странствовать, вернуться она должна по собственной воле. В конце концов собственные призраки и приведут ее назад. Он подождет, у него есть время, ведь они связаны неразрывными узами. Пусть отдаляется… все равно она его пленница. Навсегда.

Остин шел назад по своим же следам, скользя на мокрой траве. Тяжело ступил на цветы, растущие вдоль кромки выкрошившегося кирпичного забора, нагретого за день солнцем. Толстое сплетение глицинии, послужив ему ступенькой, хрустнуло под его весом, когда он начал перелезать через забор. Через минуту он уже шел по улице, отряхивая одежду, с сердцем, наполненным печалью.

– Мистер Гибсон Грей!

Какие-то двое стояли на тротуаре под фонарем.

– Мистер Гибсон Грей! Вы ведь мистер Гибсон Грей?

– Я.

– А я думаю, вы это или не вы.

Остин узнал уборщицу по фамилии Карберри. Она держала за руку мальчика лет десяти.

– Добрый вечер, – произнес Остин.

– Так и думала, что это вы, – продолжала миссис Карберри, – хотя свет еле горит, да еще вижу плохо, очки забыла. Раньше при прежнем правительстве фонари горели поярче. Вы мне не поможете?

– К вашим услугам.

– Рональд при мне. Это вот Рональд, мой третий сын, а есть еще две девочки, помладше, да с ними и заботы поменьше. Рональд, это мистер Гибсон Грей. Вот, заупрямился, не хочет переходить улицу. Он у меня не такой, не как все дети, трудный, но Господь знает, что это не его вина. Ну же, пошли. Идем. – Миссис Карберри тащила мальчика, а он упирался. Лицо у него было бледное, болезненно припухшее, напряженное и испуганное. – И машин в это время ездит не так уж много, вон одна едет. Мне кажется, он не машин боится, но вот приходится его тащить, а он такой сильный, знаете, улицы почему-то боится, что-то ему тут не нравится. Вы не против будете взять его за другую руку, и переведем, вдвоем быстрее получится. Раньше когда-то отец водил его, так он улыбался, теперь уже так не улыбается, может, мужская помощь нужна, но мой сейчас уже ничего не хочет делать. Ну, Рональд, дай дяде ручку, и перейдем дорогу, не бойся. Так вы поможете?

– Конечно. – И Остин взял мальчика за руку. Она свисала безвольно, оказалась такой маленькой, слабой. Остин сжал руку – никакого ответа. Как мертвая мышка. Неужели болезнь ума так ослабляет тело?

– Придется немного потащить, – сказал Остин и поволок мальчика за собой. Тот поддался. И так втроем они перешли улицу.

– О, спасибо за вашу доброту, Бог мне вас послал, иначе стояла бы там полчаса, а то еще застряли бы посреди дороги, среди машин.

– Вы дойдете до дому? Может, вас проводить?

– Нет, нет, он только на улице капризничает, а в метро ездить любит. Забираю его с собой, как только получается, потому что отец на него кричит, раньше брала с собой к сестре на выходные, но теперь она не хочет. Дальше мы уже справимся, спасибо вам большое.

– Спокойной ночи.

Остин вернулся к прерванным размышлениям. На несколько минут он оказался в иной реальности. А сейчас его снова окружило, отгородив от мира, гудящее облако мыслей. Мэтью сказал, что не придет в Вальморан, но он может передумать. Какое слово произнесли губы Мэвис, когда она задумчиво оторвалась от письма? «Мэтью». Вся вселенная твердит: «Мэтью».

Он шел, не разбирая дороги. Дорина… в силах ли еще ее любовь спасти его, и возможно ли чудо, и существует ли еще Итака? Душа мелеет очень медленно, едва заметно, но иногда человек улавливает нарастание в себе бесчувственности, и это звучит для него предостережением. Стоит раз ответить на тревогу ночного звонка, и в дальнейшем уже ничего нельзя будет исправить. Что подумала обо мне миссис Карберри? – вдруг спросил он себя. Видела ли она, как он перелезает через забор? Но какая разница, что подумала миссис Карберри? Если Бог существует, то и ему тоже все равно, что думает миссис Карберри.

– Шпинат, но без картофеля. Гонконг, конечно, очень интересный город?

– Да, завораживающий.

– Почему же ты не остался на Востоке?

– По правде сказать, я чувствовал себя там не совсем уютно. Решил вернуться. Дома лучше.

– Да, безусловно.

– Где родился, там и пригодился.

– Да.

Наверное, это праздные мысли, думала Мэвис, но почему он такой… толстый, такой важный, как восточный вельможа, и такой старый. Ни дать ни взять, мой пожилой дядюшка.

– Я сильно располнел со времени нашей последней встречи?

– Ну что ты.

– А ты совсем не изменилась.

– Выцвела.

– Но от этого стала еще краше.

– Как старая занавеска.

– А я и в самом деле стал толстяком.

Она потерпела поражение, думал он, годы монотонной жизни выпили из нее силы. Мы оба устали, у нас нет энергии для настоящего общения, мы все время настороже, потому что боимся новых ран и новых пут. Пробуждаем друг в друге лишь досаду и разочарование.

– Ты не пробовал сесть на диету?

– Нет, на старости лет предпочитаю сибаритствовать.

Ну совсем как шар, думала она, даже голова – и та будто распухла, а глаза блеклые, рыбьи, и вместе с тем красные. Наверное, любит не только еду, но и рюмочку.

– Значит, ты думаешь продать Вальморан?

– Пожалуй. – Ей так казалось. Монахини обанкротились и собираются переезжать, а местные власти требуют невозможного. Все ждала встречи с Мэтью. Ну вот они встретились, и что же дальше? Почему она была так уверена, что это станет началом новой жизни? Вполне возможно, он ждал того же от нее. Она читала в его глазах разочарование.

– Довольно удачный момент для продажи недвижимости.

– В самом деле? Хорошо. – Говорят, что в Гонконге он сколотил целое состояние, может, и не врут. – Взамен куплю квартиру. Это удобнее.

– Это удобнее.

«Я ей наскучил», – думал он. Ужинали в «Кафе Рояль». Мэтью в Вилле еще не обзавелся слугами. Он считал, что за едой и питьем будет легче найти взаимопонимание. И теперь они в отчаянии налегали на закуски и вино.

Кожа лица очень важна, думала она. Старую, обвисшую не хочется гладить. А ей казалось, что они бросятся друг другу в объятия, будут неудержимо плакать от счастья. Ведь он запомнился ей молодым, со свежей кожей, ясным взглядом, русыми волосами. Но этот образ уже покрывался мглой.

– Сыру или пудинг, что будешь?

– Пожалуй, сыру.

– А я, наверное, шоколадный мусс. Со сливками.

Неудивительно, что он такой толстый, мысленно вздохнула она. И зачем во все глаза пялиться на то, как официант наливает сливки? В его зрачках вдруг вспыхнуло воодушевление.

– Я, наверное, возьму и сыру. Официант, сыру. Как там Дорина, надеюсь, хорошо?

Как легко произносятся эти имена, думала она. Ведь мы должны онеметь от волнения, а на деле получается какая-то легковесная игра. Говорим так, будто видимся каждый день, как о чем-то обычном и заурядном: поговорили и отодвинули в сторону. С Остином, кажется, уже покончили. Теперь осталось соткать все прошлое целиком, скатать, как дорожку, и уложить в сундук. Неужто для этого они встретились? Может быть. «Я ведь утратила привлекательность, – вдруг дошло до нее, – и этим все объясняется».

– Да, у нее все хорошо. Как только Остин найдет работу, они, я надеюсь, снова поселятся вместе.

– Я тоже надеюсь.

Встреча в ресторане – это ошибка, думал он. Еда все опошляет. Вон у нее все платье усыпано крошками от пирожного. Надо было назначить свидание в девять утра на каком-нибудь мосту. Неужели все потеряно для нас, бесповоротно? Как же такое могло случиться? Уступили друг друга без борьбы. Наша любовь оказалась хилой, ей не хватило запала, чтобы продолжать жить, чтобы превратиться в смысл нашей нынешней жизни. Заслуженное поражение.

– И Токио, наверное, тоже чудесный город.

– Потрясающий.

И на этом, и на том свете нет иного абсолютного добра, кроме доброй воли.

Бредни, подумал Гарс, закусывая запеченной фасолью в чайной Лайонса на Тоттенхем-Корт-роуд.

Абсолютного добра не существовало. Воля трактовалась лишь как физическое усилие. Нравственная распущенность рассматривалась в аспекте психического здоровья. Добродетель имела значение, но опять же лишь в этом узком аспекте. Большой важности ей не придавали, что тоже само по себе было существенно.

Он поцеловал Дорину. Это важно, но только в тот, отделенный от других момент. Из этого поступка ничего не следует, он ничему не служит причиной. Был ли этот поцелуй невинным? Да. Но с какой стороны существовала невинность – с ее или с его?

Надо ли пойти к дяде Мэтью? Встреча наверняка будет натужно-драматической, а именно таких сцен он сторонится. Тут, как с поцелуем, произойдет нечто важное, но в ином роде. У этой сцены будут последствия. А может, он все-таки ищет чьего-то одобрения? Мэтью? А может, чьей-то любви? Мэтью?

Он поцеловал Дорину. Может, семейная жизнь отца еще не погибла окончательно, может, еще можно что-то спасти? Но ему-то какое дело?

В ресторане, где он мыл посуду, к нему все время приставал один безработный актер по фамилии Тревор. В ресторане разговоры шли только о сексе. Гарс ненавидел секс. Первый опыт, полученный в Америке, оставил лишь чувство гадливости и стыда. Лучше жить одному. Почему они с Людвигом никогда не говорили на эту тему?

Он беспокоился о своем будущем и о своем душевном состоянии. Воодушевление, вызванное возвращением домой, сменилось упадком сил. Он искал, чем бы заняться, встречался по этому поводу с разными деловыми людьми. Случайность выбора раздражала его. Все, что ему предлагали, казалось слишком частным, несущественным, второстепенным, хотя он отдавал себе отчет, что благопристойное существование ярким и волнующим быть не может по определению. В этом как раз и суть, он и сам это еще раньше признал. Но в подобной ситуации начал чувствовать бесполезность собственной мудрости, к этому добавился еще упадок сил, в общем, он поддался унынию.

Тем временем жизнь шла как попало. С утра до вечера он занимался волонтерскими обязанностями, кого-то куда-то устраивал, что-то согласовывал. А по ночам мыл посуду и выслушивал всякие гадости. Он хотел жить так, чтобы ни о чем не жалеть, ничем не владеть, ничего не желать, ни на что не надеяться, но из теории ничего не выходило. Его мысли изменялись, в замыслы проникало нечто непредвиденное и совершенно не нужное. Например, беспокойство об отце. Ранее он считал, что будет хладнокровно выполнять долг, не впутываясь ни в какие тревоги. Но люди занимали его мысли, пробуждали в нем любопытство, возможно, даже злость.

И еще странное чувство необходимости, например: надо увидеться с дядюшкой Мэтью, и как можно скорее, иначе что-то случится. Чего он, собственно, ждет от этой встречи? Идея добродетели – это фальсификация, думал он, так же как и Бог. Только осознав это, человек начинает жить. Неужели вообразил, что может все это выложить Мэтью? Ведь нет ничего опасней, чем подобный разговор с дядюшкой.

Мэтью держал в руке вещь, которую считал одним из драгоценнейших своих приобретений. Неглубокую вазу династии Сун с узором в виде пионов. В белизне ее был оттенок слоновой кости, такой, наверное, белизну увидел бы ангел, если бы его попросили этот цвет изобрести. И фактура была тоже невыразимо прекрасна – сочетание мягкости и твердости, глубины и внутреннего света.

Он поставил вазу на стол рядом с чашей эпохи Тан, сделанной в форме хризантемы. Ее несказанный цвет, цвет воды, наверное, тоже сотворил не человек, а сам Господь.

Коллекция прибыла, уложенная в несколько ящиков. Он потихоньку распаковывал их. История его жизни, в некотором смысле. Старые друзья.

При расставании с Мэвис явно обозначилась взаимная обида. Ну, с этим покончено. «Я оказался не таким, каким она воображала, – думал Мэтью, – а она, несомненно, не такой, как воображал я, ну что ж, значит, такова наша судьба – обманываться, да и по заслугам. А настал час – и мы тут же согласились на разочарование». Слишком многого друг от друга ждали. Больше всего его угнетало, что он, по всей видимости, показался ей физически отталкивающим. Его охватила тоска по молодости, теперь, после стольких разочарований, кажущейся едва ли не романтической.

Мэвис была для него целью, к которой он стремился, но ничего не вышло, ничего не получилось, отчего вопрос, что делать дальше, стал еще более явным. Он вернулся сюда, на родину, потому что больше ничего не оставалось делать, он вернулся также и ради Остина. Но и с Остином потерпел неудачу. Поэтому, чтобы как-то убить время, он зачастил в клуб, где с Чарльзом Одмором и Джеффри Арбатнотом завязывал пустые разговоры о политике.

Симптомы приземленности нарастали в нем, как при бурно развивающейся болезни. Он жаждал развлечений, детективов, телевизора, выпивок, сплетен. Раз или два мелькнула мысль – не позвонить ли Каору? Но Каору не любит телефона, и разговор получился бы неловким, невежливым, оскорбляющим чувство собственного достоинства. Что можно сказать друг другу на таком расстоянии? Мэтью не хотел позориться перед Каору. Достоинство – это все, что у него осталось. Возможно, закончится все это тем, что он начнет писать мемуары.

Остин занимал в его мыслях участок безнадежной тревоги, связанной скорее с прошлым, чем с будущим. Брат снился ему едва ли не каждую ночь. Вновь и вновь разыгрывалась сцена на каменистом склоне. Бетти снилась ему. Дорина снилась ему. А Мэвис не снилась. Тисборнов избегал. В их присутствии он невольно начинал играть роль, которую находил невыносимой, – светского человека, сделавшего блестящую карьеру. Тисборны подавали реплики, побуждали играть дальше, награждали аплодисментами. Он очень хотел увидеться с Шарлоттой, чувствовал даже, что это его долг, но все время откладывал. Охотно встретился бы и с Людвигом Леферье, но опасался, что все закончится чаем tкte а tкte с Грейс. И с Гарсом не прочь был бы встретиться, но это исключено. Ему нужно было занятие, но не такое, какое все время предлагал Чарльз Одмор. В конце концов занялся домом. Надо разместить коллекцию. Он нанял уборщицу, автомобиль и газонокосильщика-ирландца. Наедине с собой ему было зябко.

Кто-то звонил в дверь. Мэтью где-то оставил пиджак. И не мог вспомнить, где именно. Пошел открывать в чем был. На пороге стоял Остин.

Испытав взволнованное удивление, Мэтью тут же подумал: какой же он еще молодой и как хорошо выглядит под этим солнцем, отражающимся в светлых волосах.

– Прошу, – сказал Мэтью как можно спокойней.

На улице стоял сияющий новенький автомобиль Мэтью.

Обойдя ящики, Остин пошел вслед за братом в гостиную, где всюду – и на столе, и на каминной полке – все еще обернутые в солому, стояли вазы и кубки.

– Это и есть знаменитая коллекция? – спросил Остин.

Он, кажется, слегка пьян, подумал Мэтью. Выпил для храбрости.

– Да. Для нее здесь не хватает места. Придется, наверное, часть отдать в музей.

– То есть пока не отыщется более обширный дом?

– В общем-то… э-э… требуются специальные стеллажи… в домашних условиях нет того эффекта… вот в чем проблема… я ведь раньше не собирал всю коллекцию в одном месте…

– А как же там обходился?

– Там я рассовывал по разным местам и продолжал покупать новые экземпляры.

– Прямо какая-то страсть вроде алкоголизма?

– Возможно.

– У каждого свои вредные привычки. Но как-то глупо быть владельцем и отдавать в музей, тебе не кажется?

Остин неожиданно взял одну из ваз и, нахмурившись, стал рассматривать. Мэтью невольно подался вперед и отнял сокровище.

Секунду они смотрели друг на друга. Потом Остин рассмеялся.

– Не сердись, – произнес Мэтью. – Хочешь выпить?

– От этого никогда не отказываюсь. Виски, спасибо. Чистое. А ты? Смотри-ка, а ты на старости лет стал похож на отца. Если бы этот господин не был таким заядлым трезвенником, я мог бы… мог бы… разреши, я сяду?

– Я не против выпивки, – возразил Мэтью, – только еще рановато. Рад тебя видеть, Остин.

– Рад?

– Да. И ты это знаешь.

– С чего бы это? А, нет, знаю. Видя меня, ты можешь радоваться, что у тебя совсем другая жизнь.

– Не только поэтому.

Остин снова рассмеялся:

– Не только поэтому. Прекрасно. Ты дипломат. Ну ладно, ты меня хотел видеть, и я пришел.

Он погрузился в кресло, перебросив ноги через поручень. Мэтью украдкой придвинулся поближе к своим вазам.

– Значит, ты все же набрался храбрости и пришел на меня полюбоваться?

– Нет. Ты же не картина, писанная маслом, как сказала бы моя подружка Митци. Кстати, ты знаешь, кто такая Митци? Ах да, вы уже познакомились. Этакая гигантская кариатида с душой голубки. Не любовница, сразу замечу.

– Я так и думал.

– Наплевать, что ты там думал. Я пришел потому… зачем же я пришел… затем, что ты меня позвал; и сейчас, когда наш отец почиет на лоне Авраама, ты становишься главой семьи, если она существует.

Мэтью теперь чувствовал себя спокойней. Остин опрокинул пару рюмочек, и это кстати. Небольшое сумасшествие – как раз то, что нужно. Эта встреча не должна пройти впустую, как случилось с Мэвис.

– В таком случае позволь мне как главе семьи спросить: ты уже нашел работу?

– Нет, еще не нашел, и раз уж зашла речь об этом, то у меня нет ни гроша. Ты можешь мне одолжить?

За этим он и пришел, понял Мэтью. Ну конечно, за чем бы еще? Разочарованный, раздосадованный, он все же не хотел отпускать Остина, пока не… что? Что тут можно сделать, чего добиться? До чего же все складывается не так, как он думал перед возвращением. Что-то угасло, какой-то чистый огонь. Дать, что ли, ему денег, и пусть идет с Богом? Надо быть проще. «А я хочу быть сложнее, – тут же возразил внутренний голос, – не Остин хочет, а я».

– Могу одолжить. Чековая книжка… сейчас… где-то задевалась.

И начал рыться в ящике стола.

– Ты меня, вижу, презираешь?

– Нисколько, – все еще роясь, ответил Мэтью. О, нашел! Теперь надо выписать чек, значит, Остин еще какое-то время здесь побудет. Он присел на стул. – Остин, ну давай же наконец прекратим эту вражду.

– Да?

– Ну давай простим друг другу… ты прости меня.

– Нет.

– Попытайся… Ты же только что сказал, я старый…

– Тебя это задело?

– Да, я старый, и ты тоже не юноша. И мы не случайные люди друг для друга, мы часть друг друга. И пока будет длиться вражда, мы с тобой будем впитывать яд. Неужели ты не чувствуешь в себе этого яда?

– Чувствую, – ответил Остин. – Но излечить это можно только одним способом. И это никак не прощение. Вообще пора выбросить на помойку этот церковный язык. Никакого прощения не существует. Это религиозный миф. Ты сам это знаешь, поскольку мнишь себя знатоком религии.

Остин сменил позу на менее вызывающую: он сел, слегка наклонившись вперед, пристально глядя на брата. Мэтью наклонился ему навстречу. Как шахматисты за партией, мелькнула мысль. На дворе ирландец таскал по лужайке газонокосилку.

– Слова не имеют значения, – сказал Мэтью, – существуют движения души, прекращающие раздор, позволяющие любви и состраданию…

– Я не нуждаюсь в твоем сострадании.

– Я имел в виду твое.

– Мое – к тебе? Сэр Мэтью, я сейчас лопну от смеха.

– Я знаю, ты считаешь меня счастливчиком, но это заблуждение. У каждого есть тайные раны, есть неудачи и унижения, которые доставляют боль. Я стремлюсь… я нуждаюсь в мире с тобой. Как между нами все это завязалось – один Бог знает… во всяком случае, только Бог, если он существует… почему это все так сложно, так глубоко и настолько неразрешимо для нас с тобой. Но не будем спрашивать: как это все завязалось? Нам этого знать не надо. Потому что на самом деле узел развязывается каким-то невероятно простым способом. В мире еще хватит доброй воли, чтобы это сделать.

– Мне неизвестно, сколько в мире доброй воли. И почему ты вообразил, что я хочу с тобой помириться? Почему мир с тобой должен стать целью моей жизни? Попробуй достигнуть примирения без меня, и это станет твоим триумфом. Если уж на то пошло, моя воля будет тебе только помехой.

– Твоя воля будет препятствовать этому всегда… на этот счет я не сомневаюсь. Но какой в этом смысл? Ведь из-за этого ты и сам страдаешь, разве не так?

После небольшой паузы Остин произнес негромко:

– Да.

Потом, все еще пристально глядя на брата, откинулся на спинку кресла.

– Но почему я должен желать счастья больше, чем чего-либо другого? Ты ведь не желаешь.

– Ручаться не могу, – ответил Мэтью. И на минуту задумался. Душевный покой, уверенность в будущем, отсутствие страха. Вот составляющие счастья.

– Ладно, оставим это. Подпиши этот чертов чек, и я пойду. Я сунул свою гордость куда подальше и пришел сюда, с одной стороны, потому, что у меня не осталось денег, а я не могу питаться воздухом и занимать у подружек, а с другой – потому, что мне плевать. Я на дне. Мне до лампочки. Я свободен, и пусть все катится к черту. Можно еще виски?

– Остин, выслушай. Я никогда не хотел тебя обидеть.

– Лжешь. Хватит сентиментальностей, подпиши чек.

Мэтью поискал ручку.

– Сто фунтов пока хватит? – спросил он.

Он хотел дать больше, но понял, что тогда они вряд ли скоро увидятся.

– Ловко, – хмыкнул Остин. – Младший братишка на поводке. И чтобы каждый месяц отчет. Тебе этого надо, я угадал? Хочешь, чтобы я постоянно приползал за милостыней? И после этого еще утверждаешь, что хочешь мне добра?

– Я хочу увидеть тебя снова.

– Ну хорошо, давай, давай деньги, может, все-таки двести, раз уж на то пошло. Я хочу отдать этой бедолаге Митци все, что я ей должен, я ведь уже до того докатился, что начал занимать у этой несчастной пиздюшки, прошу прощения за мой французский, вот до чего дошло, мистер Мэтью.

– Хорошо, дам двести, – согласился Мэтью. – Но, Остин, прошу тебя, ну хоть попытайся вообразить, что дружба между нами возможна. Ну неужели мы обречены быть рабами этой черной магии? Я не враг тебе.

Остин поднялся и налил себе из графинчика.

– Слышал, ты встречался с Мэвис?

– Посидели в ресторане. Не волнуйся. Беседа не удалась.

– А я и не волнуюсь, – хмыкнул Остин и понизил голос: – От Дорины держись подальше, вот и все. От нашей семьи. Я лучше убью Дорину, чем позволю ей общаться с тобой.

– Убивать ни к чему, – ответил Мэтью так же тихо. – Я не мог бы повредить твоей семейной жизни, если бы даже хотел.

– На этот раз действительно не сможешь. Я буду настороже.

– Что значит «на этот раз»?

– Не строй из себя невинного младенца!

– Держи себя в руках.

– В руках, в кандалах, не торопись, любовь и единение, правда, ничего, кроме правды, да подписывай этот чертов чек!

– Я тебя не понимаю.

– Ты знаешь, что Бетти покончила с собой из-за тебя.

Мэтью присел к столу и подписал чек. Выплатить Остину Гибсону Грею сумму в двести фунтов, подпись.

– Остин, прошу тебя, спустись наконец на землю. Смерть Бетти была случайностью.

– Все так говорили. Но ты знаешь, что это не так. Она утопилась.

– Да возьми же себя в руки. Опомнись, прежде чем совсем свихнешься. Откуда самоубийство? Какие у нее могли быть причины?

– Может, и были. Ты же сам сказал, что у каждого из нас есть свои тайные раны.

– Дело в том… – Мэтью начал и замолк. – Бетти была не из тех, кто на такое пойдет, она не решилась бы на самоубийство и не смогла бы его совершить. А если все-таки и решилась, то уж никак не из-за меня.

– Чего это ты так уверен?

У дверей зазвонил колокольчик.

– Извини. – Мэтью протянул Остину чек и пошел открывать. За дверью оказался Гарс.

– Дядя Мэтью, надеюсь, вы знаете, кто я, – начал он явно заготовленную речь, – и наверняка простите, что явился без предупреждения. Я собирался и написать, и позвонить, но…

– Отец здесь, – прервал Мэтью.

– А, тогда, наверное… – смутился Гарс.

– Сюда его, веди сюда, – раздался из комнаты голос Остина.

– Входи, – пригласил Мэтью.

И Гарс прошел следом за ним в гостиную. Как только они вошли, Остин сложил чек вдвое и начал рвать на мелкие кусочки. Потом смял в комок и бросил в одну из китайских ваз.

– Здравствуй, отец.

– Привет, сынок. Трогательная встреча. – Остин снова присел на стул. – Дядюшка и племянник, оба такие ученые.

– Не видел Гарса сто лет, – сказал Мэтью. – На улице вряд ли узнал бы. Хочешь чего-нибудь выпить, Гарс?

– Нет, благодарю. – Гарс рассматривал комнату. – У вас столько вещей.

– Это, понимаешь ли, мои сокровища.

– Как вы их назвали?

– Ну… это все… ценности.

Мэтью посмотрел на Остина, и тот ответил ему почти заговорщицким взглядом. Остин выглядел совершенно спокойным. Как он может быть спокоен после такой бурной сцены, после всех этих напрасных обвинений? Он сейчас похож на постороннего, на случайного зрителя. Сын тут, а он уселся и, кажется, собирается наблюдать. И похоже, раздумал уходить, не даст поговорить с Гарсом наедине. А Гарс тем временем «принюхивается», соображая, что делать дальше. Господи, как похож на мать, такое же тонкое, нервное лицо, нахмуренные брови. Бетти… худющая, безалаберная, черные волосы вечно растрепаны, на щеках румянец. Утонула, и волосы подхватило течением, и они, как водоросли, протянулись по воде. Но это был всего лишь несчастный случай.

– Ну? – Остин смотрел на Мэтью с улыбкой. Чуть ли не дружеской.

– Может быть, как-нибудь в другой раз, – обратился Мэтью к племяннику.

– Мне неловко… – произнес Гарс, – неловко, что прервал…

Из окна было видно, как ирландец, сидя под старым орехом, потягивает из бутылки лимонад.

Мэтью казалось, что его кусает какое-то насекомое, и не стряхнешь его, и не раздавишь. Он не позволит Остину выпроводить Гарса. Остин зря старается.

– Прошу прощения, но мне надо идти, – сказал Мэтью, глядя на часы, – сейчас. У меня назначена встреча. – Этот предлог он только что выдумал.

Остин встал, и все трое неторопливо пошли к двери. Мэтью открыл. Мальчик сердится на меня, с болью подумал он. Ему очень хотелось поговорить с Гарсом, прикоснуться к нему, но это было невозможно. Я не виноват, но мальчик расстроился. Они остановились у дороги. Остин все еще улыбался злобной улыбкой обиженного человека.

– Это моя машина, – сказал Мэтью первое, что пришло в голову.

На секунду все углубились в блаженное рассматривание неодушевленного предмета. Автомобиль был чудесен.

– Машина высший класс, превосходная.

– Какой удачный темно-красный цвет.

– Автоматическая коробка передач.

– При быстрой езде очень удобно.

– Для Лондона просто идеально.

– Раз уж обзавелся автоматической коробкой, впредь без нее не обойтись.

– Хотите, подвезу? – предложил Мэтью, одновременно придумывая, куда же ему самому ехать.

– С удовольствием, – кивнул Остин.

– Куда?

– Вокзал Виктория.

– А тебе куда, Гарс?

– Я просто проедусь. Могу выйти где-нибудь у метро.

– Сядешь за руль, Гарс? – спросил Мэтью. Ему хотелось сделать для племянника что-нибудь приятное.

Гарс замялся. Прикоснулся к автомобилю. Видно было, что его соблазняет такая перспектива.

– Нет, спасибо, – сказал он.

Остин разглядывал приборную доску.

– А ты не хотел бы? – обратился к нему Мэтью.

– Охотно, – ответил Остин, – если можно.

– Вот и хорошо. Я ведь, в сущности, еще не освоился с левосторонним движением.

– Тебе это кажется странным?

– И плоховато пока ориентируюсь в Лондоне.

– Куда же тебя везти, Мэтью?

– К Британскому музею.

– Если в музей, то я с тобой пойду, – вмешался Гарс.

Остин рассмеялся.

Сели в машину: Остин за руль, Мэтью рядом с ним, Гарс – на заднем сиденье.

– Отсюда лучше выехать боковой улицей, направо, потом налево. Налево. Сейчас будет поворот. Как у тебя дела, Гарс?

– Отлично.

– Рад, что вернулся в Англию?

– Да.

– Работу уже нашел?

– Еще нет.

– Остин, не так быстро. Остин, пожалуйста.

Остин резко нажал на педаль. Машину тряхнуло, подбросило, пронзительно завизжали тормоза. Кто-то закричал. Мэтью ударился головой в стекло, но за секунду до этого перед ним мелькнула девочка лет шести в розовом платьице, побежавшая за мячиком. Еще немного проехав, автомобиль замер, наискосок перегородив дорогу. Мэтью схватился за голову. Оглянулся. Девочка лежала на дороге. Остин, держась за руль, смотрел вперед, словно в трансе.

Гарс вышел из машины, Мэтью следом за ним. Он увидел ясно и отчетливо: пыльная пустая улица, ребенок, лежащий неподвижно… розовое платьишко, увеличивающаяся лужа крови, женщина в переднике, стоящая на коленях на обочине. Женщина то ли охала, то ли вскрикивала и все пыталась, пока кто-то не остановил ее, приподнять голову ребенка.

– Надо вызвать «скорую» и полицию, – произнес Гарс.

Собралась небольшая толпа, несколько машин остановилось. Улочка была невзрачная – длинный забор с калитками, несколько домов и пустырь, на котором стоял какой-то фургон.

– Где телефонная будка? – спросил Гарс.

– Мы уже… – откликнулся кто-то в толпе.

Солнце отражалось в расплывающейся лужице крови, в розовом платьице и в других вещах, на которые Мэтью не хотел смотреть. Ребенок был мертв. Кто-то поднял мячик и беспомощно держал его в руках. Женщина, раскачиваясь, задыхаясь, голосила хрипло. Из фургона вышел мужчина, подошел и сел рядом, привалившись к стене.

Остин стоял за спиной Мэтью. Гарс возле телефонной будки разговаривал с каким-то мужчиной. Издали донесся звук сирены. Мэтью сжал голову ладонями. Перед глазами вспыхивали ослепительные огни.

– Ребенок выбежал прямо под машину, – сказал он тем, кто стоял рядом.

– Да, это не ваша вина.

– Вы видели?

– Они не виноваты.

– Ребенок выбежал…

– Машина ехала слишком быстро.

– Мэтью, – Остин тронул брата за плечо, – скажешь, что это ты вел машину?

– Что?

– Скажи, что ты вел машину. Ты не пил. Мы не виноваты. Никто не докажет, что мы. Ты трезвый. Понимаешь?

Подошел Гарс:

– Позвонили куда нужно.

– Мэтью, скажешь, что ты вел? Понимаешь меня?

Кто-то поднял женщину и увел с проезжей части. Тело ребенка осталось лежать посреди дороги, рядом никого не было. Женщина плакала, сидя на бровке. Две другие женщины, явно прохожие, тоже плакали.

– Доченька моя… доченька моя… они не виноваты. Она побежала. Они не виноваты. Я виновата… я виновата…

– Не надо, Мэри… – говорил мужчина, сидящий рядом.

– Вы родители? – спросил кто-то.

– Да.

– Деточка… деточка моя…

– Не могу на это смотреть, – сказал кто-то.

– Они не виноваты.

– Скорость была слишком большая.

– Но ребенок выбежал!

– С каждым может случиться.

– Мэтью, – снова заговорил Остин, – ты не пил. Прошу тебя, скажи, что ты сидел за рулем. Никто не видел. Мы не виноваты, не виноваты. Скажи, что ты за рулем.

– Я не могу, прости, – произнес Мэтью.

Он отошел и сел на асфальт, прислонившись спиной к забору, рядом с отцом девочки. Голова была как в огне. Может быть, из-за удара. Ох, хоть бы этот ужасный плач прекратился!..

Врачи из «скорой помощи» собрались вокруг тела посреди дороги. Мужчина, до этого державший мяч, положил его в сточный желоб, по которому текла кровь. Остин, бледный, дрожащий, объяснялся с полицейскими. Мэтью потерял сознание.

«Дорогая Эстер!

Ты уже слышала эту ужасающую новость? Остин Гибсон Грей вел автомобиль и сбил ребенка, насмерть. Девочка, малютка, лет шести. Мэтью рассказал. Не правда ли, ужасно? Ребенок явно выбежал неожиданно, Остин не виноват. Но все равно невозможно представить, как страшно. И с каждым из нас могло случиться. Я бы после такого не смогла жить; а ты? Родители, как им смотреть в лицо? Да еще, кажется, единственный ребенок в семье. Мне и жаль Остина, и в то же время я не могу избавиться от чувства, что с ним просто должно было что-то такое случиться. Мэтью ударился головой о стекло и теперь лечится. Я только об этом событии и думаю, о несчастном Остине, прямо сейчас ему напишу, ему наверняка станет легче, если и ты напишешь.

А теперь на более радостную тему. Свадьбу решили сыграть 18 августа, потому что потом, в сентябре, у Людвига будут дела в Оксфорде, так что я надеюсь, что вы с Чарльзом отложите свою поездку на континент. Колледж предоставит им дом на территории университета, что на какое-то время разрешит вопрос с жильем. Но я надеюсь, они со временем подыщут себе что-нибудь за городом. Недалеко от Оксфорда вполне можно найти прелестный домик. Ричард Парджетер, помнишь, купил себе изумительный домик, когда женился второй раз, но еще не успели установить центральное отопление, а он уже развелся и уехал, помнишь? Кстати, правда, что он ухаживает за Карен? На мой взгляд, он ей в отцы годится. Я с удовольствием представляю себе Грейс в роли хозяйки дома. Хорошо, когда твое дитя обеспечено. Дай знать, когда будешь в городе; отыскала новый итальянский ресторанчик, с виду невзрачный, но готовят – высший класс. Придешь на открытие магазинчика Молли?

Обнимаю.

Клер.

P.S. Когда выяснится с экзаменом Себастьяна? Напиши, пожалуйста, Остину. Какой ужас, правда?»

«Дорогой Патрик!

Посылаю тебе это письмо с Уильямсом-младшим, чтобы сообщить, что вечером не смогу прийти. Наш разговор в павильоне в общем-то прояснил ситуацию настолько, что дальнейший спор мне кажется излишним. Я понимаю, что тебе это необходимо, потому что с предметом любви даже спорить приятно. Вот только предмету любви все это до чертиков надоело. Сожалею, что моя реакция показалась тебе, говоря твоими словами, «тупо условной». Но это вовсе не условность, а всего лишь психофизический инстинкт. Прежде чем прозвучало это странное заявление, я себя хорошо чувствовал в твоем обществе, потому что ты производил впечатление человека с нестандартным мышлением. Но сейчас, после того, как ты направил мое внимание на твои волосы, глаза, нос, дыхание, кожу, пробивающиеся бакенбарды, одним словом, на свой пол, я уже не могу общаться с тобой, как раньше… не могу и дальше питать к тебе тот же самый невинный интерес, который во мне был, когда я беседовал с тобой как с бесплотным разумом. А кроме того, в настоящий момент я решительно не чувствую потребности продолжать диалог, который ты навязал мне, руководствуясь, видимо, в последнее время (если не с самого начала) довольно низкими побуждениями. Ну будь же мужчиной, хотя бы настолько, чтобы увидеть всю нелепость ситуации. А теперь прошу: отстань от меня и, ради Бога, не смотри на меня в церкви такими умоляющими глазами. Ты же не хочешь, чтобы я начал считать тебя вульгарным приставалой? Прости этот дерзкий тон, но я старше тебя и побольше видел жизни. Скажу открыто, и, быть может, это поможет тебе прийти в себя – я влюблен в девушку. И более ни слова на эту тему. Извини.

Ральф».

«Людвиг, сынок!

Мы еще раз обсудили главный вопрос с мистером Ливингстоном. По его мнению, самым разумным будет сказаться морально не готовым к военной службе. Принимая во внимание наши религиозные традиции, а также при поддержке, которую обещает оказать мистер Ливингстон, есть надежда, что такое заявление не отвергнут. Я не знаю, как дальше сложится с твоим призывом, то есть должен ли ты будешь отслужить где-нибудь в другом месте, все это будет зависеть от отношения к тебе трибунала. Я стараюсь собрать как можно больше сведений, узнать, какого рода юридическая помощь тебе будет необходима. Опасаюсь, что дело потребует немалых финансовых средств и времени тоже, и поэтому чем раньше мы начнем, тем лучше. Советую тебе: не откладывая, сегодня же направь письмо военным властям (адрес, надеюсь, у тебя сохранился) и объясни, что документы ты получил только что и сейчас же возвращаешься в США, но при этом морально не готов к военной службе. (Избегай слова «пацифист», так как оно вызывает неблагоприятные ассоциации.) Напирай на то, что твое нежелание принимать участие в войне связано с «религиозными убеждениями». Мистер Ливингстон считает, что это одно из самых надежных обоснований. Если у тебя не сохранился адрес военных властей, телеграфируй мне, и я вышлю. Самое важное – все сделать старательно. Если будешь действовать спустя рукава, это произведет неблагоприятное впечатление и уменьшит вероятность успеха. Прислушайся к моим советам и начни действовать тут же, потому что если отложишь, риск увеличится.

Относительно твоего, как ты написал, обручения мы с матерью питаем смешанные чувства. Прежде всего желаем твоего счастья и верим, что мисс Тисборн – прекрасная девушка. Но если говорить о семейной жизни, нам кажется, что ты еще слишком молод. К тому же твое ближайшее будущее пока не определилось.

Нас порадовало, что ты ничего не знал о состоянии девушки, когда начал за ней ухаживать, хотя и без этого в твоем бескорыстии не сомневаемся. Мы также верим, что и она, и ее родители верят в твое бескорыстие. (Надо ли понимать под определением «очень хорошая семья», что Грейс принадлежат к «высшему обществу»?) Я еще раз повторю, нас прежде всего волнует твое счастье, и мы просим тебя пока никаких конкретных планов не строить. Твоя девушка – такая молоденькая, совсем школьница, и сейчас не самый удачный момент, ты и сам это понимаешь, для того чтобы взваливать на себя ответственность еще и за молодую жену. И помимо всего прочего, мы сильно удивлены, что ты собираешься жениться на англичанке. Это предубеждение не национальное, а географическое. Ты пишешь, как нам кажется, несколько легкомысленно, о нашем новом «воссоединении» с Европой. Выражено ли в этих словах желание мисс Тисборн и ее семьи? Уже не раз тебе говорил: мы с матерью в нашем возрасте не хотим снова пускать корни в Европе и не имеем ни малейшего желания возвращаться в ту часть мира, которая у нас ассоциируется только с бедой. Призываю и тебя подумать над тем, в чем состоит твой долг. В любом случае тебе придется вернуться, чтобы уладить отношения с властями. Мой совет: объясни все искренне мисс Тисборн, если еще не объяснил; она должна понять, что в подобных обстоятельствах ты не можешь брать на себя брачных обязательств. В будущем, когда выяснится, что тебя ждет в смысле военной службы, мисс Тисборн и ее родители, возможно, выразят желание приехать к нам, чтобы с нами познакомиться, и это было бы лучшим доказательством прочности ваших чувств. А пока избегай, прошу тебя, любых конкретных обязательств. Ты должен также уведомить своих руководителей в Оксфорде, что сейчас не можешь занять должность. Радостно, что тебе предложили там служить. Через несколько лет ты мог бы предложить им заключить годовой контракт. На самом деле нас удивляет, что тебе предлагают там место, хотя не выяснены еще твои отношения с властями США. Может быть, там, в Оксфорде, не в курсе этого? Наверное, излишне будет напоминать, что ты обязан им все разъяснить, и после этого они, несомненно, тут же посоветуют тебе вернуться в США.

Мне жаль писать в таком тоне, так настойчиво требовать, чтобы ты отказался от жизни, которая, по всей видимости, для тебя очень приятна, но речь идет не о пустяках. Мне кажется, ты плохо представляешь себе, что такое экстрадиция; призрак ее мешает нам спокойно спать. Если ты сейчас сделаешь ошибку, последствия придется расхлебывать всю жизнь. Запоздалое или, того хуже, принудительное возвращение будет означать тюрьму самую суровую, после которой ты выйдешь инвалидом как физическим, так и моральным и к тому же получишь поражение в правах. Третий путь – вечное изгнание. Приняв во внимание свое будущее, подумай, сынок, что выбрать. Неужели ты хочешь стать изгнанником, выброшенным из собственной страны, которая нам, твоим родителям, дала приют, обеспечила свободу, помогла завершить наши скитания, а тебе подарила полноправный статус американца? Без малейших усилий, без каких бы то ни было заслуг ты приобрел то, чего миллионы людей, в том числе твои мать и отец, должны были добиваться годами тяжких трудов. Людвиг, ты американец. Не отказывайся так легкомысленно от этого имени, а, наоборот, старайся понять, какие оно влечет за собой обязательства, какие глубокие и прочные связи за ним стоят.

Обхожу здесь вопрос твоих убеждений и взглядов насчет войны. Всей душой верю, что предложенный здесь компромисс ты не отвергнешь. Прежде всего действуй как можно быстрее. Мама тебя обнимает и присоединяется к моим просьбам и советам.

Любящий тебя отец Д. П. X. Леферье».

«Муж мой бесценный!

Я узнала об этом ужасном происшествии. Мэвис сказала сегодня днем. Не сердись, но я тут же побежала прямо к мисс Рикардо, но тебя там не нашла, а мисс Рикардо сказала, что не знает, когда ты вернешься. Я хотела оставить записку, но не нашла, на чем написать, и мысли в голове мутились. Она обещала тебе сказать, что я приходила. Не сердись, что я приходила, я чувствовала, что должна тебя повидать, страшно разволновалась, все время плачу. Не обвиняй себя, любимый, ни в чем себя не обвиняй. Мэвис сказала, что девочка появилась перед машиной внезапно и никто, даже самый лучший водитель, не смог бы остановить вовремя. Прошу, не терзай себя, не поддавайся мрачным мыслям, не вини себя, что так случилось. Случай виноват, не ты. Я очень хочу с тобой встретиться, но сначала дождусь твоего письма. Ах, как бы хотелось встретиться, снова быть вместе. В этой разлуке я виновата, и я горюю и прошу меня простить. Не знаю как, но надо нам вновь и как можно скорее соединиться и не обращать внимания на мир вокруг, как раньше было. Прости, что я пришла в тот дом, мне было так плохо, и я так хотела тебя увидеть. Напиши, молю, поскорее твоему бедному ребенку, твоей любящей жене.

Д.».

«Уважаемая миссис Монкли!

Пишу от своего имени и от имени моего брата, чтобы выразить Вам и Вашему мужу наши глубочайшие, искреннейшие соболезнования в связи с невосполнимой утратой. Мой брат, выражающий Вам свою горячую благодарность за Ваши благородные свидетельства, согласно заключению полиции, не виноват в случившемся. Но мы не можем не чувствовать ответственности и боли, навсегда поселившейся в наших душах, потому что мы стали причиной этого ужасного несчастья. Простите нас, если можете, за то, что мы внесли столько горя в Вашу жизнь. Я не в силах найти слов, чтобы выразить нашу скорбь и описать ту тяжесть ответственности, которую мы, пусть даже без вины, будем ощущать до конца нашей жизни. И наша жизнь уже не будет такой, как прежде. Я не теряю надежды, что Вы простите нас и примете от нас так неумело сформулированные выражения нашего сочувствия. Искренне благодарю за то, что Вы известили меня о дате похорон. Я обязательно приду. Мой брат, которому дела не позволят присутствовать, шлет свои самые глубокие соболезнования. Как я и сказал в разговоре по телефону, приду к Вам также и через день или два после похорон. Вы окажете нам с братом честь, если позволите каким-то образом помочь Вам в эти скорбные дни. Простите мне этот неуклюжий тон. Наше горе гораздо больше, чем мы способны выразить. Я приду на похороны.