– Тихо, дай подумать!

Остин раскачивался и стонал. Носки Нормана, ботинки Нормана, ступни Нормана – все это здесь, от всего этого не избавиться.

– Дома никого нет, ты уверен?

– Да.

– Как мог бы он случайно так пораниться? – спросил Мэтью. – Только не в этой комнате, тут не обо что так удариться. Наверное, упал с лестницы. Единственная возможность. Он пил у тебя?

– Не помню. Не помню!

– Ну все равно, сейчас от него виски несет за версту. Значит, упал с лестницы. Только обо что ударился головой?

– О край сундука, там внизу. У него кованые углы.

– Рухнул с лестницы и ударился об угол сундука. Пока я говорю, ты собери с пола осколки.

– Куда выбросить?

– Пока в мусорное ведро. И протри пол, вон там, газетой. Он пришел или уже уходил? Уходил. Поговорил с нами, выпили вместе по одной. У нас сложилось впечатление, что он пришел уже навеселе. Так, а зачем же он пришел? Принес роман, чтобы прочли, нет, пришел забрать, ты уже прочел. Уже прочел. Я еще не читал, но ты попросил меня прийти, чтобы обсудить вопрос возможного издания. Предложили… нет, обещали ему, что дадим знать… Неплохо… Вытащи книгу из футляра и положи на подоконник. Теперь открути кран и вымой футляр, так, теперь давай мне. Рукопись он приносил в большом конверте, который успел порваться. Мы разговаривали, стоя на площадке. Норман держал в руке стакан, этим объясняется, почему одежда залита виски. Разговаривая, он увлекся, жестикулировал, сделал шаг назад и оступился. Довольно правдоподобно. А сейчас отнесем его вниз. Придется потрудиться. Ну давай, берись за пиджак.

– У меня… только одна рука… – дрожащим голосом сказал Остин.

– Подтягивай, давай, я помогу. За щиколотку берись, ботинки не снимай.

– Не могу!..

– Делай, что говорю. Тащи.

Нормана сдвинули с места. Протащили по полу до ступенек. Остин с ужасом заметил, что Мэтью держит бесчувственного за руку.

– Мы… сбросим его вниз?..

– Ни в коем случае. Спускаемся. Ты впереди, держи его за ногу. Я буду поддерживать под спину. Со ступеньки на ступеньку, осторожно. Держи получше… Так. Погоди, сейчас подложу ему бумажку под голову. Осторожней, осторожней!..

– Ты считаешь, он еще жив?

– Просто не хочу испачкаться кровью, и чтобы на ступеньках не осталась.

– Из него много крови вытекло?

– Нет. Давай посидим передохнем.

Придерживая тело, они опустились на ступеньку. Голова припала к колену Мэтью. Мэтью обнял Нормана за плечи. С одной ноги свалился ботинок. Остин, надевая, почувствовал, что ступня все еще теплая. Как же так? Сколько нужно времени, чтобы тело остыло?

– Все. Продолжим.

Ягодицы Нормана бумкали со ступеньки на ступеньку. Голова подскакивала.

– Боже, у него голова оторвется, – сказал Остин.

Наконец добрались до низа. Остин отпустил тело.

– Мы передвинули его с того места, где он упал. Возле самого сундука, ты помнишь? На уголке может остаться кровь. Вот так. – Остин боялся смотреть. Тяжело опустился на ступеньку. – Подождем еще несколько минут, и я пойду вызывать «скорую помощь». Тем временем надо еще кое-что сделать. Ты сделаешь. Пойди наверх, возьми метлу и подмети хорошенько, чтобы ни стеклышка не осталось. Собери и выбрось в мусорное ведро, другое место некогда искать. Вымой пол, вытри насухо. Оба стакана разбились?

– Да.

– Значит, найди еще два и налей в них виски…

– Нет ни капли.

– Ну, налей в бутылку воды и…

– Я не могу. Не могу, не могу, я с ума сойду.

– Хорошо. Тогда сиди.

– А вдруг он очнется и скажет, кто его ударил? Он в самом деле мертвый? Боже, что же делать…

– Тише!

Остин по-прежнему сидел на ступеньках. Через отворенную дверь видел комнату Митци, в солнечных лучах плясали пылинки. Мэтью суетился, то спускался, то поднимался, задевая Остина.

– Где хранятся щетки?

– Там…

– Футляр кладу вот сюда.

– Да.

– Где можно сжечь?

– На кухне в колонке.

– Где стаканы?

– Там…

Что-то блеснуло над головой Остина и разбилось об пол.

– Что это?

– Его стакан.

– Зачем разбивать еще один?

– Потому что только один разбился. Из одного два не сложишь.

– Не понимаю, ничего уже не понимаю.

– Не путайся под ногами!

– Ты разбил один из лучших стаканов Митци. – Остин подошел к месту, освещенному солнцем. Споткнулся обо что-то. Это было плечо Нормана.

– Ты не забыл, что случилось? – Голос Мэтью доносился к нему из темноты. – Ты попросил меня прийти, мы обсуждали роман, ничего не решили, пообещали сообщить, стояли на площадке, он оступился…

– Я помню.

– Нам показалось, что он пришел уже слегка подшофе.

– Да.

– Говорить буду я.

– Да…

– Остин!

– Что?..

– Если полиция что-то заподозрит, будет плохо.

– Ты человек известный. Тебе поверят. – Он подошел к буфету, где Митци держала выпивку.

Мэтью уже говорил в трубку:

– Несчастный случай…

Нашлось немного джина. Выпил прямо из бутылки. Сел в каком-то тумане. Никаких волнений, никаких обязательств, о нем позаботятся. Запрокинул голову и тут же заснул.

* * *

«Дорогой Оливер!

Не обижайся, но мы подумали и решили, что Кьеркегор не для нас. Этот шикарный автомобиль – для ценителя, а для таких незнаек, как мы, нужно что-то поскромнее. Поездка на Кьеркегоре нам очень понравилась, машина отличная. А поломка сальника у каждой может произойти (не знаю, что такое сальник, но кажется, ты про эту деталь говорил). А с тем полицейским обыкновенная неприятность. Мы до дому добрались успешно, надеюсь, и ты тоже. И речи быть не может, чтобы ты оплачивал нашу обратную поездку. Мы прекрасно провели день, несмотря на мелкие неприятности. Встретимся в четверг на вечеринке у Одморов. Благодарим тебя и желаем всего наилучшего.

Людвиг.

P.S. Я с радостью узнал, что твоя сестра будет второй дружкой на нашей свадьбе».


«Патрик, дружище!

Тебе не кажется, что ты вел себя по-детски? Нет необходимости избегать меня, как прокаженного, только потому, что я не принадлежу к братству. Способ, каким ты меня избегаешь, становится, на мой взгляд, подозрительным. Я полагаю, ты не думаешь, что мои письма к тебе оскорбительны, самодовольны. Я этого не хотел. Мне просто хотелось расставить все точки над i. Признаюсь, что мне недостает наших споров… мы сможем их возобновить.

Ральф».


«Моя дорогая Карен!

Что-то в последнее время тебя не слышно. Я не жалуюсь, просто чего-то не хватает. К тому же мои доверенные лица доносят, что ты собираешься отправиться вместе с Ричардом Парджетером на его яхте. Разумно ли это? Мне кажется, Ричард противопоказан любой женщине. Но я, как ты знаешь, старомоден. Ты была на вечеринке? Я встретил твою мать на Слоан-сквер и обещал ей посетить магазинчик. Не хочешь ли пойти со мной? Я позвоню. Извини своего пусть и неуклюжего, но преданного друга.

Себастьян».


«Дорогой братец!

Я так волновалась, отправляясь в Оксфорд, так что прости молчание. Дом очаровательный, уютный, милый, в нем я почувствовала себя совершенно счастливой. Я считаю, что любовь Людвига исправляет меня нравственно. Возможно ли это? Кстати, об одном ужасном случае, может быть, мама тебе успела сообщить. Отец той девочки, погибшей, упал с лестницы в доме Остина, был пьяный, обсуждали какую-то книгу, которую он написал, с Остином и Мэтью; упал, повредил череп и теперь в коме. Вот такая новость.

Что там у Ральфа? Кстати, ты задал вопрос, не знаю ли я о сердечных увлечениях Ральфа, так вот, мне действительно удалось кое-что узнать. Похоже на то, что Ральф влюблен в Энн Колиндейл, которая влюблена в Ричарда Парджетера, который в данный момент (у него всегда все длится не дольше момента) влюблен в Карен, которая влюблена, хотя и отрицает, в Себастьяна, который влюблен в меня, а я влюблена в Людвига, который тоже влюблен в меня. Таким образом, круг замыкается.

Остальные новости вкратце. Людвиг перебрался в дом, где живет Мэтью, и поэтому я каждый день вижу Мэтью. Спрашивал о тебе. Себастьян сказал, что Ральфу велено явиться к Одморам на вечеринку. Думаю, тебе не удастся туда попасть. Родители здоровы. По-прежнему пытаются уловить эту несчастную Дорину. Еще планируют путешествие на греческие острова с Р. Парджетером. Тебя в комплект не включили, потому что считается, что ты не выносишь Ричарда. Чек прилагаю.

Твоя любящая сестра Г.

P.S. Я решила уже, кто будет второй дружкой, – Генриетта Сейс. Рядом с Карен она будет прекрасно смотреться, обе в одинаковых платьях – одна высокая, вторая маленькая».


«Уважаемая миссис Монкли!

Я хотел бы от имени моего брата и от себя лично выразить наше глубочайшее сочувствие в связи с несчастьем, постигшим Вашего мужа. Вы, конечно, знаете, что мы сделали для него все, что в наших силах. Мы с братом похлопотали о врачах, это самые выдающиеся специалисты. Я добился, чтобы Вашего мужа поместили в отдельную палату, где о нем тщательно заботится медперсонал. Насколько мне известно, он еще не пришел в сознание, и сейчас еще нельзя с уверенностью сказать, как будет дальше, нет ли более серьезных повреждений мозга. Но мы не должны терять надежду на выздоровление. Мы с радостью узнали, что Вас выписали из больницы. Мисс Аргайл (она тоже шлет Вам свои соболезнования) и я, мы оба питаем надежду на скорую встречу с Вами. С самыми искренними выражениями сочувствия и самыми лучшими пожеланиями,

искренне преданный Мэтью Гибсон Грей».


«Мэвис, любимая!

Благодарю тебя за рассудительное письмо (я его уничтожил), касающееся известного происшествия. Считаю, что будет лучше, если в каком-то смысле мы обо всем забудем. Что случилось, то случилось, хорошо ли, плохо, и теперь уже ничего не сделаешь, остается одно – ждать развития событий. Пока не стоит суетиться.

Ты в Вальморане, я в Вилле; мы с тобой, как дети, потерявшие друг друга в чаще леса, тебе не кажется, моя дорогая? Я предлагаю Национальную галерею завтра, Британский музей в четверг и Коллекцию Уоллеса в среду! Не очень удобно, но как временное решение подойдет. В августе сюда приедет Грейс, она считает этот дом своим собственным, и это действительно так. А тем временем попробуй уговорить Дорину переехать к Тисборнам, они так хотят, чтобы она у них поселилась. Клер говорит, что Ричард Парджетер совсем не прочь пригласить Дорину в круиз. Совершенно независимо от наших интересов я считаю, что Дорине это только пойдет на пользу.

Мэвис, ты призываешь меня жить настоящим, и я (особенно с точки зрения того, о чем говорил в начале письма) готов с этим временно согласиться. Но когда-нибудь придет день, и я снова задумаюсь о будущем, и мои мысли будут неотделимы от тебя. Привычку быть несчастными теперь уже трудновато уничтожить. Но мы еще не так стары, чтобы не попытаться. И есть еще время предаться сумасшедшим и прекрасным мечтаниям. Я люблю тебя. Будем мечтать о самом лучшем для нас. Целую твои руки. До завтра.

Мэтью».


«Мой дорогой!

Я с горечью узнала о том, что случилось с бедным мистером Монкли. И до чего, наверное, ужасно, что все это произошло в твоем доме и как раз тогда, когда ты пытался ему помочь. Я искренне сожалею.

Мэвис хочет, чтобы я переехала к Тисборнам. Они, в свою очередь, собираются ехать в некий круиз. И хотят, кажется, чтобы и я поехала с ними. Мэвис очень деликатна и не настаивает, но я чувствую, она хочет, чтобы я уехала. А я не хочу ехать. Само слово «круиз» наполняет меня ужасом, и, несмотря на старания Тисборнов, мне все время хочется плакать. Прости, я не могу выразить этого, но я очень несчастна. Я понимаю – я глупая и сама во всем виновата. Остин, неужели у нас с тобой нет сил на свою личную жизнь, бесконечная зависимость от других людей так угнетает, я знаю – это моя слабость тому причиной. Но откуда взять силы? Как бы мне хотелось уехать с тобой, хотя у меня нет денег и я совсем не знаю, как жить в этом мире. Что же нам делать? Дорогой муж, я о тебе все время думаю, потому что ты все, что у меня есть. Нет Бога, но я молюсь на тебя и, думая о тебе, представляю всех богов, каких только знаю.

Остин, ты придешь ко мне? Мы оба отодвигали встречу по известным нам причинам. Ты все ждал, что жизнь тебе улыбнется, что отыщется новая работа, новое жилье и так далее, а я… да Бог с ним. Но может быть, мы зря откладываем, потому что без взаимной близости не сумеем достичь ничего. Много над этим думала. Я не хочу, чтобы ты был недоволен. Если хочешь меня увидеть, приходи, но прежде позвони. Но если считаешь, что надо еще подождать, то я не обижусь. Как ты, так и я. С тобой рядом или вдалеке, я все равно всегда с тобой. Ты и сам знаешь.

Твоя терпеливая и любящая жена Дорина».


«Драгоценный мой сын!

Отец надоумил меня тебе написать для того, чтобы ты удостоверился, что мы в этом деле думаем одинаково. Не умею такие письма писать, а раньше молчала, потому что не хотела вмешиваться в твой с отцом спор, сам понимаешь. Сыночек, трудно передать, как мы по тебе скучаем. Сказать, что каждый день о тебе, сынок мой любимый, думаю, значит ничего не сказать. Думаю о тебе каждую минуту, спрашиваю себя, что ты сейчас делаешь, молюсь неустанно, чтобы ты шел по пути добра. Мы получили от мисс Тисборн очень хорошее письмо. Поблагодари ее, прошу, от нас. Наверное, не сможем ответить, для нас это слишком трудно. Кажется, у нее доброе сердце, хотя она еще совсем ребенок, такое создалось впечатление. Мы еще не потеряли надежду и верим, что в этой сложной ситуации ты передумаешь и откажешься от этого не продуманного до конца, так нам кажется, брака. В брак вступают навсегда, и я уверена, что в этом смысле ты с нами согласен, но ведь она еще совсем молоденькая и вряд ли сможет стать для тебя духовной опорой, в которой ты, как и каждый мужчина, будешь нуждаться на долгом жизненном пути. Но не думай, что нами руководит предубеждение, что мы не можем понять «тона» общества, которое кажется нам, а может быть, и тебе, немного «пышным» или даже суетным.

А что касается второго дела, то умоляю тебя, чтобы ты вернулся домой и все уладил. Как ты можешь работать в Оксфорде, не решив этот вопрос? Ну хоть приедь домой на время, прежде чем женишься. Мистер Ливингстон говорит, что ты можешь теперь назвать причиной отказа общие моральные убеждения, а не именно религиозные. Ты пишешь: «хочу быть честным во всем». Но, сынок, нам кажется, что именно не будешь честным, если будешь искать выгоду и сторониться неприятных последствий позиции, которой придерживаешься. Мы с отцом обсуждаем это снова и снова, и между собой, и с мистером Ливингстоном. Ты не должен сомневаться, что мы тебе желаем только добра. Но не желаем и того, чтобы ты чувствовал себя трусом. И если ты не вернешься сейчас, то позднее у тебя могут возникнуть очень крупные неприятности. Подумай о нас. Но даже помимо этого, я не верю, что ты можешь построить свою дальнейшую жизнь так, чтобы уже никогда не вернуться в Штаты. Нас страшно тревожит, что ты все-таки захочешь вернуться потом, когда это будет чревато такими неприятностями. И кто знает, какие события ждут Европу. Людвиг, прошу тебя, возвращайся. Сейчас можно еще все уладить, но только сейчас. Мистер Ливингстон считает, что вполне можно, и все будет хорошо, как только ты окажешься в родительском доме и мы снова сможем тебя обнять. Пожалуйста, не откладывай ответ, и пусть он будет положительным. Время сейчас решает все. И еще: отложи свою свадьбу. Разве это так уж страшно? Напиши поскорее, мой дорогой сынок, облегчи тревогу твоей любящей матери

Р.Ф.

P.S. Мы с удивлением узнали, что руководство университета не возражает. Возможно, они не понимают ситуации?»


«Мой милый Людвиг!

Благодарю за присланный тобой великолепный труд об Аристофане. Но как же ты скромен! Соединив твои познания в истории и мои в поэтике, мы одержим победу, какой Оксфорд не видел годами. Грядущий год обещает много радостей, и не могу описать, с каким нетерпением я его жду. Надеюсь, ты приедешь в этот уик-энд, как и обещал. Здесь состоится большой аукцион антикварных вещей, и вы с Грейс сможете купить пару украшений для вашего будущего дома. Кстати, мне кажется, твоя очаровательная невеста покорила чье-то сердце (я имею в виду не только нижеподписавшегося). Войдя в комнату этого увальня Мака, чтобы попросить рюмочку шерри, я увидел на столе план его занятий в будущем семестре и на нем надпись: «Грейс должна оставаться и дальше невольницей страсти». Поверишь ли? Но не бойся. М. хотя и философ, но при этом джентльмен. Ах, сколько же приятных минут нас ждет! Итак, до встречи в субботу.

Эндрю».


«Дорогая Шарлотта!

Прошу простить, что раньше не написал ответ на твое милое письмо, и очень жалею, что с тобой не встретился. Где же ты пряталась на этой вечеринке? Мы увидимся обязательно. Сейчас это невозможно, потому что я на время уезжаю из Лондона. Мне нужно в Кембридж, где состоится разговор по поводу создания у них постоянной экспозиции моего собрания китайского фарфора. Кроме того, есть и еще визиты. Как много, оказывается, занятий может быть у человека, вышедшего на так называемую пенсию. Мы все же должны встретиться, поговорить о давних временах. Как только вернусь в Лондон и расписание дня станет не таким напряженным, с великим удовольствием назначу тебе встречу в каком-нибудь ресторане. Итак, если ты не против, дам о себе знать немного позже. А пока с наилучшими пожеланиями, аu revoir.

Мэтью».


«Дорогой Людвиг!

Жалею, что с тобой не встретился. Я был очень занят, но без особого, как оказалось, эффекта. Эта миссия, а точнее, христианская миссия для моряков – сейчас ни больше ни меньше, как склад старой одежды. Ты, наверное, удивляешься, что при нашей системе социального обеспечения так много людей, а особенно детей, не имеют хорошей одежды. Но я не об этом хотел писать. Итак, вкратце о проблемах жилья в Нотинг-Хилл. Убеди Грейс или кого-нибудь еще навестить Шарлотту. Насколько мне известно, она продолжает жить одна в доме моего отца. Женщины типа Шарлотты куда безумней, чем кажутся. Мне бесполезно туда ходить. Она решила бы, что я ее жалею, и была бы права. Кроме того, надо как можно быстрее забрать ее из этого дома, чтобы отцу было где жить с Дориной. Такие мелкие детали на самом деле оказываются очень важны. Тут помогут деньги. Они есть и у Мэтью, и у Грейс. Господи, неужели люди не могут тратить их разумно? И почему Шарлотта не может поехать в путешествие? Прости, что беспокою тебя этими скучными делами, слышал, ты перебрался к Мэтью, чему можно только позавидовать. Прости за безалаберность письма. Я становлюсь безалаберным типом. Увидимся.

Гарс».


«Сестренка!

Ради Бога, не разноси вокруг, что я не симпатизирую Р. Парджетеру! Такой глупой идее не место в светском обществе! Ну как может не нравиться господин с яхтой, да еще собирающийся посетить Греческий архипелаг? Так вот теперь, будь добра, ходи по всем домам и всем рассказывай, как глубоко твой брат уважает не понятого Парджетера, попутно внушай, как оный брат умен, как здорово разбирается в корабельных снастях, как хорошо знает классику и все такое прочее. У Ральфа все на мази. Я тебе потом расскажу (пока я еще очень несчастен). Спасибо за сведения о том, что Э. Колиндейл обожаема Р. Одмором. Я это и подозревал. Слава Богу, она влюблена в Парджетера, этого славного парня. Не говори ничего глупого Ральфу, если увидишь. А может, я сам выберусь тайком. Спасибо за чек, но когда я сказал «деньги» – я имел в виду ДЕНЬГИ. Пошли пятьдесят фунтов, пожалуйста. Ну и везет этому Монкли, как покойнику. Вот что значит связаться с Остином. Передай от меня привет Мэтью. Он и в самом деле меня помнит? Мэтью, конечно, старый прохвост в некотором смысле, но он куда значительней всего нашего прогнившего круга. Хранишь ли ты свое целомудрие? Я подразумеваю, духовное?

Твой духовник и крестный Тисборн.

P.S. По поводу дружек предупреждаю: Генриетта Сейс – ВЕДЬМА!»


«Дорогая мама!

Прочитал твое письмо с глубокой болью и волнением. Я тоже скучаю и очень хотел бы вновь обнять тебя и отца. Не буду писать слишком подробно. Как и раньше, я повторяю: не соглашусь ни по каким соображениям, ни религиозным, ни моральным, утверждать, что я пацифист, потому что им не являюсь. И не являюсь противником войн как таковых, а только этой конкретной войны. Вернувшись, я потеряю место в Оксфорде, перечеркну свое будущее в США, и, что хуже всего, у меня отнимут паспорт. Если я совершенно сознательно и искренне считаю, что в мою жизненную задачу не входит сделать из себя мученика протеста, в таком случае чувство ответственности и здравый смысл подсказывают мне, чтобы я оставался здесь. Обдумай все еще раз, мама, рассмотри все стороны этого вопроса. И поверь, что так же поступил бы я и в том случае, если бы не был обручен с англичанкой.

Не могу, да и не хочу откладывать свадьбу. Свадебное платье заказано, наряды для дружек уже шьются. (У нас будет одна дружка взрослая, вторая – маленькая девочка.) Все устроено. У нас уже есть дом в Оксфорде, а в конце недели собираемся купить мебель. Без малейшего легкомыслия, без всяких сомнений… свадьба состоится в августе. Прошу вас, приезжайте на свадьбу и обязательно вдвоем. Расходы оплатит Грейс. Ваше присутствие сделает полным наше счастье, без вас же оно будет иметь грустноватый оттенок. Очень вас прошу, и простите своему сыну, который иначе не может поступить! Целую тебя и отца.

Людвиг».

* * *

– Остин пришел, – сообщила Мэвис. – Хочешь его видеть?

Дорина поспешно отложила книжку. Залилась румянцем, глубоко вздохнула, коснулась рукой шеи. Потом быстро встала и закрыла окно, как будто это было важно. Солнце отразилось в белизне рамы, заиграло на коричневой стене, на акварельках Дорины и ее отца.

– Да. Я его ждала.

– Он здесь. Я буду рядом.

Вошел Остин. Мэвис затворила за собой дверь.

Он смотрел на Дорину, а Дорина уставилась в пол. Потом села и, не глядя, жестом пригласила его сесть.

Было видно, что Остин постарался одеться как можно лучше: светло-серый твидовый костюм, с которого почти начисто были удалены пятна от вина. Он приобрел и новые очки взамен сломанных. Белая поплиновая сорочка и зеленый галстук от Беллини. Светлые волосы хоть и спутаны слегка, но старательно вымыты. Эти волосы и ярко-голубые глаза делали его похожим на юношу. Но сейчас Дорина видела только не очень хорошо вычищенные ботинки.

– Добрый день, – сказал он.

Дорина беззвучно пошевелила губами.

Остин сел рядом с ней, протянул руку и осторожно прикоснулся к колену. Дорина вскинула голову, потерла глаза.

– Здравствуй, Остин!

– Здравствуй, любимая!

– Не сердись…

– За что, глупенькая? Ты читала книжку? Какую?

– «Властелин колец».

– Интересная?

– Да.

– Дори…

– Любимый…

– Плохая из нас пара. Не плачь. Я не стою твоих драгоценных слез.

– Прости, сейчас пройдет.

– Что я вижу, как тут чисто. Ни пылинки. А я… там, где я живу… полно пыли, грязи, во всех углах. Мерзость.

– У нас миссис Карберри убирает. Она очень аккуратная.

– Хотелось бы, чтобы и у нас была такая миссис Карберри. Знаешь… ах, Дори, я так по тебе скучаю.

– Мы будем снова вместе. Чувствую, что приближается решающая минута. Не могу объяснить. Нам надо найти место, где мы могли бы жить вместе. Смотрю сейчас на тебя и не понимаю, в чем была ошибка, как будто забыла…

– Знаю. Я тоже забыл. Можно к тебе притронуться? – Он взял ее за руку. – Дори… ты глупенькая… правда?

– Да.

Остин смотрел на нее, изумленно приподняв брови. На ней было светло-желтое платье в розовые цветочки. Светло-каштановые волосы мягко опадали на плечи, поблескивая оттенком золота, – волосы маленькой девочки. Лицо исхудавшее, мелово-белое, гладкое и вместе с тем уже немолодое. Как могло это лицо, лишенное возраста, вдруг стать таким изможденным? Вспотевшей ладонью она сжимала его руку.

– Так вот, – снова заговорил он. – Ты знаешь, какой у меня несчастный характер, знаешь меня и бог знает зачем вышла за меня замуж, это был плохой день для тебя, день, когда мы познакомились, но на самом деле мы супруги в гораздо большем смысле, чем о нас думают, правда?

– Да, Остин.

– Не понимаю, как все это запуталось, и каждый вмешивается, почему бы нас не оставить в покое… Не отталкивай меня.

– Я тебя не отталкиваю. Прости меня.

– Можно мне тебя обнять?.. Я ведь не такой плохой?.. Это всего лишь Остин, твой горемычный старый муж.

– Мой дорогой муж…

– У тебя новое платье.

– Мэвис подарила. Ей оно стало тесным.

– Красивое.

Платье было длинное, сильно расклешенное. Правый локоть Остина задевал колено Дорины, а левая рука скользила под кружевной манжет. Он почувствовал учащенный пульс и запах свежепроглаженного хлопка и цветов.

– Мы не должны были разлучаться, – сказал он.

– Я виновата.

– Неправда, но не будем спорить. Может, даже хорошо, что так получилось, сама природа заговорила. Тебе надо было отдохнуть от меня.

– Нет, Остин.

– Именно так. Обоим нужно было. Я сам от себя должен был отдохнуть. А сейчас все пошло плохо… потерял работу…

– У тебя нет денег?

– Ну…

– Так продай мои камешки. Они лежат в том маленьком ящичке в ванной, в картонной коробочке. Кольцо с бриллиантиком и брошка. Кольцо дорогое…

– Кольцо?

– Тебе за него должны дать не меньше пятидесяти фунтов. Мне его подарил отец, но… Продашь?.. обещай мне. Сделай мне одолжение. Я не хочу, чтобы ты сидел без денег. Обещаешь?

– Ну что ж… ладно…

– Спасибо тебе, Остин. Ну скажи мне что-нибудь. Мне достаточно слышать твой голос, держать тебя за руку, и мне уже хорошо, словно боль уходит и можно снова видеть мир. Я не умею выразить. Да и нечего мне сказать, кроме того, что я тебя люблю.

– Ну вот, я потерял работу, а потом встретил эту беднягу Шарлотту и подумал, что должен сдать ей комнату, а Митци Рикардо звала к себе, и я подумал, что раз мне все равно надо экономить, ну, сама понимаешь…

– Она… она в тебя влюблена?

– Старуха Митци? Да что ты! Просто она чувствует себя одинокой. Она достойна жалости, и я не могу ей не сочувствовать, бедной старушке.

– Но она, наверное, не старше меня…

– А кажется, что лет на тридцать старше. Подурнела, растолстела, попивает…

– Бедняжка. Ты так добр к ней и к Шарлотте.

– Митци нуждается в компании, а Людвиг как раз переехал…

– Людвиг теперь живет у…

– Да.

– Людвиг перестал меня навещать.

– Перестал? Ну, он сейчас всецело поглощен Грейс и этим мирком Тисборнов, и Оксфордом; он сейчас занят, и это уже не тот Людвиг. Прежние знакомые его уже не интересуют.

– Но тебя интересуют.

– Дори, меня не интересует никто, кроме себя самого и, может быть, тебя, пойми это наконец! И не думай, что я помогаю Митци или Лотти из чистого альтруизма. Может, и нет. Какая мудрая мысль. Кажется, мы оба стали взрослыми.

– Самое время, Остин… Клер все время меня приглашает…

– Но ты ведь не пойдешь, Дори, нет?

– Нет, конечно, нет.

– И не отправишься на яхте с Ричардом Парджетером?

– Нет, что ты, как я могу уехать сейчас, когда…

– Моя единственная, драгоценная, жена моя, моя девочка!

– Ах, Остин, мы как будто снова вместе, да? Вдруг оказывается, что это очень просто. Ты будешь теперь приходить часто, может быть, каждый день?

– Да, да.

– И будет покой, и мы будем говорить о будущем…

– О будущем, хорошо.

– Будем говорить о том, как вскоре вновь будем жить в нашем доме, посреди наших старых вещей, как прежде, и я буду готовить и убирать…

– И все устроим более уютно, я найду работу, где будут платить лучше…

– Любимый, я так хочу, чтобы ты был счастлив, я всегда этого хотела. Ты пережил столько ужасных минут. Все думаю об этом бедном ребенке…

– О ребенке? А…

– Со страхом думаю, это так ужасно. Мне так тебя жаль. И вот теперь этот бедный человек, ее отец.

– Да. Бедный человек.

– Ему уже лучше?

– Все еще без сознания. Мы снова будем жить в нашем доме, правда, Дори, и…

– Мэвис тоже хочет, чтобы я отсюда уехала, потому что, знаешь…

– Между ними что-то серьезное?

– Между Мэвис и…

– Да.

– Думаю, что да. Она об этом не говорит. Она меня не просит уехать… они бы не…

– Ну да, конечно.

– Остин…

– Прости… мне плохо… вокруг меня, во мне… Ад! Знаешь, что это такое? Ад?

– Прошу тебя…

– Наверное, я пойду. Если я останусь, то причиню боль тебе. Видишь, как нам плохо вместе, лучше тебе быть одной, наверное, ты это знала, иначе не ушла бы от меня…

– Остин, что ты!

– Я пойду. А ты читай дальше эту увлекательную книжку в уютной чистой комнатке. Я возвращаюсь в свой хлев, к грязной, старой Митци Рикардо. Ах, Дори, если бы ты знала, как я себя ненавижу, если бы знала, то, наверное, посочувствовала бы мне.

– Я тебя люблю.

– Если так, значит, ты сошла с ума. Я пойду лучше, а то окончательно уничтожу остатки наших чувств. Не представляю, как ты можешь выдержать меня…

– Остин, ты говорил серьезно, что мы снова будем вместе?

– В нашем собственном хлеву. Но как мы там будем жить, один Бог знает. Сможешь ли меня простить, смогу ли я простить тебя?..

– Не сейчас, но вскоре…

– Не сейчас, но вскоре. Эти слова, как видно, – наш девиз. Освобождают нас от необходимости думать.

– И ты будешь меня часто навещать. Не хочу никуда уходить, ты же знаешь.

– Да, буду тебя навещать. И ты не переедешь к Тисборнам, обещай, Дори, никуда не переедешь.

– Нет, и не бойся, что Мэвис и он…

– Я должен тебя отсюда забрать. Должен найти работу, должен начать что-то делать.

– Да, Остин, да. Тебе лучше уйти.

– Хорошо. Но нам сегодня… не так плохо, скажи?

– Да, любимый, не так плохо.

* * *

Норман Монкли смотрел на свою жену. У него конвульсивно подрагивали губы и нижняя челюсть. Он как будто старался что-то сказать, а может, улыбнуться. Он держал жену за руку. Миссис Монкли всхлипывала.

– Не надо плакать, ему лучше, – утешала медсестра.

– В самом деле? – вместе спросили Остин и Мэтью, стоявшие тут же у окна.

– Конечно, – заверила медсестра.

Норман был в сознании и как будто узнавал жену. Но речь к нему еще не вернулась.

– Вы так добры, так добры, – обратилась миссис Монкли к Остину и Мэтью. – Норман выздоровеет и будет вам очень благодарен.

– Ну, нам пора идти, – сказал Мэтью. – Сегодня днем еще заглянет мисс Аргайл, а я приду завтра.

– Благодарю вас, что принесли цветы и роман бедного Нормана.

– Нам это не составляло труда.

– Пусть Бог вас благословит.

– Аминь, – сказал Остин.

Они вышли из палаты. Их проводил изумленный взгляд Нормана.

Они вышли на солнцепек, и Остин спросил:

– Что сказал хирург?

– Полное выздоровление невозможно.

Остин промолчал.

– Собственно, зачем ты его ударил?

– Мне не понравился его роман. Свинство, скажу тебе, свинство. Ну естественно, я не собирался его убивать. Так, ударил слегка.

– Ты, кажется, вчера виделся с Дориной? – чуть помедлив, спросил Мэтью.

– Да.

– Может, прежде следовало подумать?

– О чем ты, не понимаю…

– Ты сам знаешь.

– Это просто дерзость! Она моя жена. И это наше дело, оно никого не касается.

– Ошибаешься, – возразил было Мэтью и тут же добавил: – Извини. Я знаю, что мое поведение тебя раздражает.

– Вот именно. Вспоминай об этом всякий раз, когда тебе начинает казаться, что ты выше других.

– Я не чувствую себя выше.

– Не прикидывайся.

– Ну хорошо, пусть так. Но это происходит помимо моей воли. Обыкновенная химическая реакция. Как у тебя.

– Точно. Именно как у меня, но я чувствую себя совершенным нулем. Наверное, ты прав. Смотри, твоя девушка тебя ждет.

– Не хочешь с ней поговорить? Мы можем тебя подвезти. Поедем куда-нибудь, выпьем.

– Спасибо. Я поеду автобусом.

– Остин, не прячься от людей, от этого тебе будет только хуже. Ты идешь вечером к Одморам?

– Не смеши. О, чуть не забыл!

– О чем?

– Поблагодарить тебя за помощь.

– Пустяки. Пока.

– До встречи.

Когда Мэтью подошел, Мэвис спросила:

– Как Норман?

– В сознании, но речь еще не вернулась. Хирург говорит, что вряд ли поправится полностью.

– И память тоже не вернется?

– Наверное.

Они сели в машину.

– Бедняга Норман. Бедняга Остин. Он не захотел со мной встретиться?

– Нет. Значит, Дорина ничего не рассказала о вчерашнем?

– Нет.

– И не видно, что собирается выехать?

– Не видно. Но у меня есть надежда, что она все же переедет к Тисборнам. Мы должны быть более настойчивыми. Ей от этого только польза будет. Не только нам, но и ей.

– Я с тобой согласен. Меня утомила жизнь в автомобиле. Мэвис, любимая!

– А Остин ничего о вчерашнем не говорил?

– Нет. Такие вопросы его выводят из равновесия.

– Самое смешное, что Остин в самом деле тебя любит. Это единственная большая любовь его жизни.

– Нонсенс, моя дорогая. Куда сейчас поедем?

– Поедем на Онзлоу-сквер, посидим на стоянке, под тем прелестным счетчиком времени.

* * *

– Неужели это Мэвис Аргайл? Сколько уж лет ее не видели в обществе!

– Поседела, но взгляд все такой же одухотворенный.

– А правду говорят, что она и Мэтью…

– Тс-с. Здравствуй, Мэтью. Говорят, ты собираешься передать свой фарфор Фицвильяму? Ашмоуланы в негодовании.

– Альма-матер, ты же знаешь.

– Себастьян получил должность в Английском банке.

– Смотри, у Грейс Тисборн в волосах живые орхидеи.

– Денег больше, чем вкуса.

– Приветствую, Оливер, как там старинные фолиантики? Торговлишка движется?

– А вон та орясина, это, случайно, не Ральф Одмор?

– Магазинчик Молли Арбатнот приносит в неделю сто фунтов убытка.

– У Одморов сегодня все, кому не лень.

– Кажется, даже Остин Гибсон Грей явится.

– Его еще не хватало.

– Привет, Карен, ты так и не ответила на мое письмо.

– Себастьян, дорогой, я ужасно занята.

– Грейс и Людвиг приобрели недвижимость в Котсуолде.

– О, мистер Инстон, как мило, что вы пришли!

– Ричард, ты знаком с мистером Инстоном?

– А правду говорят, что Мэтью и…

– Ш-ш. Приветствую, Мэвис, обворожительное платье. Говорят, ты продаешь Вальморан?

– Еще не решила.

– О, привет, Грейс. Жаль, Патрик не смог прийти.

– Привет, Ральф. Да, у Патрика сейчас только девушки на уме.

– Девушки? Какие девушки?

– Эстер, а Остин придет?

– Надеюсь. Это великая удача – увидеть у себя в гостях Остина.

– А я слышала, что Генриетта Сейс отравила газом кота Молли, это правда?

– В научных целях.

– Ну да, она же вся в науке.

– Одаренная семья!

– Людвиг говорит, что никогда раньше не видел Карен.

– Грейс не торопилась их познакомить.

– Обрати внимание, доктор Селдон спорит с Оливером о гормонах.

– Как ни гляну, Патрик все время около той девушки.

– У молодых сейчас все так рано начинается.

– У Джеффри такой унылый вид.

– Все время думает о магазинчике.

– Карен забросила своих свиней.

– А правда, что Карен и Ричард…

– Тс-с. Привет, Ричард, все вокруг только и мечтают прокатиться на твоей яхте.

– Вот я и думаю, не установить ли цену на билеты.

– Людвиг и Грейс купили монастырь с фонтаном посреди площади.

– Генриетта годами шантажирует брата.

– Нет ли среди гостей Остина? Мне хотелось бы увидеть, какой он.

– Еще вина?

– Благодарю.

– Все, что на Энн, куплено ею у Молли.

– По слухам, магазинчик приносит пятьсот фунтов убытка в неделю.

– Оливер всучил Людвигу свой кошмарный автомобиль.

– Так когда же «Анапурна Атом» снимается с якоря?

– «Анапурна Атом»?

– Яхта Ричарда Парджетера.

– Ричард собирается продавать билеты.

– Вот будет сюрприз для Тисборнов!

– Джордж не захочет потратить ни пенни.

– Он такой скупердяй.

– Однажды на Рождество принес такое ужасное шампанское…

– Энн очень мужественно поступила, надев эти кошмарные вещи.

– Энн – просто ангел доброты.

– Единственный среди нас.

– Мэтью и Оливер, кажется, беседуют о лорде Китченере.

– Мэвис, я поеду и привезу Дорину.

– А вон там, кажется, Шарлотта Ледгард.

– Как всегда, одиноко сидит в углу.

– Зачем вообще приходить, если не нравится?

– Дорина будет жить у Тисборнов.

– Генриетта употребляет ЛСД.

– Слышала, Людвиг и Грейс купили дом в Ирландии.

– Прошу, пусть кто-нибудь подойдет, поговорит с пастором Инстоном.

– Эстер так беспокоится о Ральфе.

– Энн, как тебе идет белый цвет, прелестный!

– Поверь моему слову, Ричард предложит Тисборнам заплатить за круиз кругленькую сумму.

– Себастьян теперь служит в Английском банке.

– Не удивлюсь, если дойдет до девальвации.

– Прошел слух, что у Пенни нервное расстройство.

– Наговоры, выглядит она прекрасно.

– Да, но нервы у нее не в порядке.

– Она очень переживает из-за Генриетты.

– Карен, ты еще не знакома с Людвигом?

– Ричард, что я тебе говорила, Карен только что познакомилась с Людвигом.

– Людвиг, проберись к нам, тут кое-кто страшно хочет с тобой познакомиться.

– Наслышан…

– Наслышана…

– Людвиг, я хочу сказать тебе кое-что важное…

– Карен хочет сказать Людвигу кое-что важное.

– Энн, умираю от скуки, пойдем куда-нибудь выпьем.

– Ни в коем случае, Ральф, тебе нет еще и восемнадцати.

– Молли так беспокоится о Карен.

– Чарльз и Джеффри обсуждают кризис.

– Патрик сдал историю на отлично.

– Я слышал, Генриетту арестовали!

– За что? Нет, не говори, дай подумать.

– А Ральфа Одмора исключили из школы.

– Пенни огорчается из-за Оливера.

– Ты посмотри, Карен кокетничает с Людвигом.

– Лотти, ну что ты спряталась?

– Не беспокойся, Клер, я люблю последние ряды в театре.

– Ральф в последнее время ведет себя дерзко.

– Не дает Энн ни минуты покоя.

– Кажется, Дорину наконец посадили под замок.

– Кто-нибудь, дайте Шарлотте выпить чего-нибудь покрепче.

– А вон то не Дорина, там, сзади?

– Что ты, ей не разрешают ходить на вечеринки.

– Оливер пригласил Мэтью осмотреть раритеты.

– Что осмотреть?

– Пинки, дорогой, я, наверное, выпила лишнего, в глазах двоится.

– Привет, Себастьян!

– Привет, Грейс!

– Вокруг столько народу, а мы с тобой будто наедине.

– Наконец-то.

– Никто не слышит, о чем мы говорим.

– Даже мы сами.

– Себастьян, тебе так к лицу это голубое жабо.

– Это Людвиг подарил тебе орхидеи?

– Нет, сама себе купила у Стивенса.

– Разреши, я завтра пришлю тебе цветы.

– Прекрасно, мне уже давно никто не присылал цветов.

– Патрик Тисборн влюбился в какую-то девушку.

– Наверное, в Генриетту Сейс.

– Но ей же всего десять лет!

– А кто вон тот медведь в грязном пиджаке?

– Может, Остин Гибсон Грей?

– Нет, это какой-то субъект из Оксфорда, приехал вместе с Людвигом.

– Кажется, в стельку пьяный.

– Ирландец…

– Стрижет газон у Мэтью.

– Ну что ты несешь!

– Думаешь, Мэтью педик?

– Его имя Макмерфи или что-то в этом духе.

– Он уже готов.

– И Клер тоже.

– И я тоже.

– Карен, я все больше пьянею.

– Глупости, Людвиг, вечеринка только начинается.

– Карен, я в восторге от твоих знаний в области греческих ваз. Откуда у тебя столько сведений?

– Неужели? Дай я тебе еще налью.

– Мэтью уходит.

– Можно будет вздохнуть спокойно.

– О, Эндрю, приветствую, рад, что вам удалось приехать.

– Воспользовался вашим любезным приглашением. Надеюсь, не опоздал?

– Мне очень хочется познакомить вас с моим младшим сыном. Кстати, Эндрю, хотелось бы знать, кто вон тот бравый господин. Не соизволил представиться.

– А, это Макмарахью. Явился непрошеным… попросить его удалиться?

– Нет. Всего хорошего, Мэтью, ждем тебя вскоре на ужин.

– Боже, явился Остин!

– Неужто!

– Смотрится вполне прилично.

– Уже слегка пьян.

– Это Остин Гибсон Грей?

– Да, тот, что…

– Лотти, дорогая, ты разговаривала с Мэтью?

– Нет.

– Наверное, он уже ушел…

– Да.

– Эндрю, мы очень надеемся, что ты уговоришь Ральфа…

– А Людвиг с Карен беседуют о греческих вазах.

– Патрик обручился с Генриеттой Сейс.

– Ричард, подвезешь меня до дому?

– Извини, Энн, но я уже везу Карен.

– Мэтью привел своего слугу, ирландца.

– Ну, это уже слишком!..

– Смотри, Клер совсем пьяна.

– Грохнулась без чувств в коридоре.

– Себастьян, не надо!

– Грейс, нас же никто не видит.

– Остин смотрит.

– Ну и тип!

– Ральф, пошли выпьем.

– О, Энни, отлично придумано!

– А Людвиг и Карен все еще спорят о греческих вазах.

– Ральф и Энн смылись в паб.

– Тс-с, Оливер!

– О, Эндрю!

– Помоги мне убрать Макмарахью.

– А кто это такой?

– Вон тот тип.

– А, понимаю.

– Как раз ругается о чем-то с Остином.

– Злобный парень.

– А сейчас пробирается в сторону Грейс.

– Поглядите только на Грейс и Себастьяна!

– Обнимаются!

– Целуются!

– Остин толкнул ирландца.

– Оливер, держи его за другую руку!

– Дерутся!

– Карен, едем домой!

– Нет, Ричард, я…

– Карен плачет.

– Карен, едем домой!

– А ирландец упал в коридоре.

– Остин обозвал Себастьяна хамом.

– Грейс плачет.

– Я просто в восторге от этой вечеринки!

* * *

– Значит, вас преследует эта сцена? – спросил Людвиг.

– Да, – ответил Мэтью. – Я увидел группу людей на площади и только потом понял, что это демонстранты. Была зима, желтые сумерки, кое-где уже зажглись фонари, сыпал негустой снежок. Они держали плакаты с лозунгами в защиту какого-то писателя, несправедливо осужденного. Их было, кажется, человек восемь, не больше. Это все смотрелось как-то… жалко. Небольшой группкой они торчали на снегу и под снегом с этим своим плакатом, все в темных пальто, ватные, бесформенные, в своих меховых шапках и ботинках. Они казались случайными, одинокими, вытолкнутыми на обочину – вы понимаете, что я хочу сказать? – будто в угол картины. И конечно, прохожие все до единого сразу отводили глаза, убыстряя шаг, потому что знали, что задерживаться опасно. И тут я увидел человека, который, казалось, тоже сейчас прошмыгнет мимо. Но он помедлил, потом подошел к ним и начал пожимать руки. Эти рукопожатия и… не могу найти слов… и эта площадь стали вдруг центром мира. Когда приехала милиция, он все еще стоял рядом с ними. Подъехало четыре машины. Все произошло очень спокойно, без малейшей жестикуляции, без криков. Милиционеры как-то даже устало помогали демонстрантам садиться в машины. Забрали всех, вместе с тем, который к ним присоединился. Вся сцена погрузилась во мглу, все исчезло, кроме снега, продолжавшего сыпать с неба. Темнело, и новые прохожие даже не представляли, что здесь произошло.

– И что дальше?

– Позже я узнал о них побольше. Новости ведь расходятся. Часть посадили в лагерь, часть – в психиатрические больницы.

– И того человека, наверное, тоже?

– Наверное.

– Какая бессмыслица.

– Да, – произнес Мэтью. – Да. То, что раньше было относительным, теперь стало абсолютным. Меня не покидает предчувствие конца какого-то пути. Политики и военные в прежние времена соблюдали правила приличия. В своих действиях держались определенных рамок. Ни одной нации не было позволено уничтожать другую, и государство не могло овладеть личностью настолько, чтобы отнять у нее всякую инициативу, всякую возможность развития. Поэтому тиранические режимы рано или поздно распадались.

– С вашей точки зрения, будущее разрушит эту закономерность?

Мэтью молчал. Был солнечный день. Слуга-ирландец по имени Джерати накрыл столик и подал чай. В своей карьере он сделал шаг вперед, потому что со двора перешел в дом. Теперь сидел на порожке и дремал. Ореховое дерево золотисто просвечивало, охваченное легкой дрожью. В небе, еле слышно гудя, шел на посадку самолет.

– Тогда, – вновь заговорил Мэтью, – имело смысл отдавать жизнь за идею, терпеть многолетние страдания. Эти хождения по мукам не всегда заканчивались гибелью, и, пройдя через них, человек мог сохранить собственную личность, благодаря повсеместной разболтанности у него по крайней мере был шанс, и то, что человек делал, было наделено смыслом и не могло быть уничтожено, и сам человек не мог быть уничтожен. Конечно, и тогда существовала жестокость, а при достижении определенной точки страдания разум отказывается служить. Но система не ставила себе целью быть жестокой. И это было не столько ее достоинством, сколько следствием все той же разболтанности. А теперь…

– Да, – произнес Людвиг, – готовность жить любой ценой стала сильнее готовности умереть. Но я куда охотней отдал бы жизнь, чем разум.

– Именно, – согласился Мэтью. – Ибо кто согласится отказаться пусть и от наполненного страданиями, но все же осмысленного существования? Можно переносить мучения, отодвигая от себя мысль о смерти. Но кто в силах перенести разрушение или искажение собственной личности? И ради чего?

– Ради чего?.. И все же…

– Жить дальше, сожалея о совершении праведного деяния, жить, забывая о праведном деянии, утрачивая представление о самой праведности.

– Некоторые могут отвергать праведное деяние, если совершение такового грозит тяжкой расплатой. Но не преувеличиваете ли вы различие между прошлым и настоящим? Люди переносят тяготы концлагерей. Праведные деяния существуют даже в наше время. Вы сами сказали, что о тех демонстрантах все же стало известно. Возможно, в чьем-то сознании это оставило неизгладимый след.

– Да, это и есть великие деяния нашей эпохи. Это и есть наши подлинные герои. Такая преданность благородным идеалам по силам только отважным. Именно отвага, причем высшей пробы, и есть добродетель нашего века. Может быть, только в ипостаси отваги любовь может достучаться до наших сердец. Мы говорим о любви, потому что мы романтики и намереваемся извлечь, пусть и ценой тяжких усилий, из любви что-то романтическое.

– Да, да. Но, Мэтью, ведь их поступки не совсем бесполезны.

– Может быть, если мы сумеем разобраться в сложнейшем, гигантском переплетении причин и следствий, действительно отыщем в этом пользу, кто знает. Но это уже не имеет значения, это больше похоже на игру, рулетку.

– И все же доблесть остается доблестью.

– Я не знаю… Хочется сказать: «конечно, остается», но что значит «конечно»?

– Может быть, те люди, стоявшие под снегом, и не думали, что их поступок станет причиной чего-то, что-то предотвратит?

– Это и делало их святыми.

– Но если их поступок был благородным, то, может быть, он был действенным, как считалось прежде. Мы же не считаем, что в обычной жизни правота не ведет к благоприятным последствиям, так почему здесь должно быть иначе?

– Возможно, только сейчас мы начинаем понимать смысл добродетели.

– Добродетель всегда сама по себе – награда.

– Только в философском смысле, дорогой мой мальчик. К счастью для человечества, добродетель приносит множество других наград, кроме своего светлого лика.

– Но в высшем смысле мы добры только для того, чтобы быть добрыми.

– Где этот высший смысл? Там, где стояли эти люди? Я и в этом уже не уверен. Каждый хочет, чтобы стало лучше, уверен, что должно быть лучше. Не должно быть ни голода, ни страха. Это очевидно. Но когда выходишь за пределы очевидного, туда, где раньше был Бог…

– Но мы можем обойтись без Бога!.. Без Него лучше, не так ли?

– Так подсказывает чувство?

– А разве оно ошибается?

– Не знаю.

– Я вас не понимаю. Неужели вы считаете, что за пределами нормальной порядочности и долга нет ничего, кроме хаоса? Вы говорили, что некоторые стороны жизни сейчас стали более яркими, превратились в абсолют. Но потом сказали, что, поскольку все напоминает рулетку, следовательно, добродетель есть нечто поверхностное, условное и так далее…

– Существуют абсолюты, по отношению к которым напрасно искать причинность: натыкаешься на некую стену. Но это не моральные абсолюты. Может быть, именно такого рода абсолюты делают моральные невозможными. Когда вокруг туман, все равно, в какую сторону идти.

– Но это же отчаяние!

– Отчаяние – не более чем слово.

– То есть вы хотите сказать, что в результате ужасных деяний современного человека мы получили возможность увидеть то, что ранее было скрыто.

– Увидеть, что никаких категорических императивов не существует.

– Поэтому мы в конце концов и терпим неудачу? Несемся – и лбом об стену?

– Не совсем так. В сущности, что такое неудача? Просто когда доходишь до некоторой точки, твои расчеты неминуемо разваливаются. Как в теореме Гёделя. Неотъемлемая часть существования. Может быть.

– И нет никакой глубины?

– Не в том дело. Конечно, сейчас все видно яснее, потому что старый религиозный туман рассеялся.

– Но вы же хотели стать монахом!

– Это нечто совершенно иное.

– Иного быть не может! – воскликнул Людвиг. – Никогда!

– Именно так всегда утверждают философы, – усмехнулся Мэтью. – Еще чаю?

– Но должен быть какой-то выход.

– Подземная река? Мы знаем, куда она ведет.

– Еще один ваш безумный абсолют.

– Да.

– Вы меня расстроили! – воскликнул Людвиг и засмеялся: – Грейс любит такие пирожные. Она их называет «теннисные мячики».

– Как она поживает?

– Прекрасно поживает. Я рад, что вы не видели нашей ссоры.

На недавней вечеринке Грейс вдруг воспылала бешеной ревностью из-за того, что Людвиг так долго говорил с Карен. Она все высказала. Людвиг со всем согласился. И почувствовал, что его любовь стала еще сильнее, несмотря на боль. Жалеть себя и чувствовать, что любовь становится все сильнее, – это приятно.

– Собираетесь вдвоем в Ирландию?

– Да, мы решили повеселиться вовсю перед тем, как свадебные хлопоты войдут в решающую фазу.

– Хорошо придумано.

– Вы считаете, что я должен держаться того, в чем уверен, и будь что будет?

– Да, и не поддавайся чувству вины.

– Я не хочу попасть в эту западню.

– Ты по своей природе человек, отягощенный виной.

– Я беспокоюсь о родителях.

– Они смирятся, им придется смириться.

– Мне иногда кажется, что в избавлении от чувства вины есть что-то постыдное.

– И это вполне естественно. И еще ты наверняка иногда чувствуешь неодолимое, острое желание – быть наказанным. Но при этом твои самые глубокие, самые важные мысли к этому мимолетному стремлению никакого отношения не имеют.

– Возможно, вы правы.

– Видишь, у нас еще остались слова.

Людвиг усмехнулся.

– Слова – это уже немало.

– Не исключено, что, кроме слов, вообще ничего нет.

– Значит, вы считаете, что…

– Ты не принадлежишь к тем героям, о которых мы только что говорили. И все указывает на то, что тебе нужно продолжать нынешнюю, естественную для тебя линию действия.

– Одной естественности мало.

– Именно так ты думаешь, и именно здесь, в твоем самом слабом пункте, проявляется чувство вины, тревога, что подумают родители, глупая забота о сохранении благородного лица. Ты огорчен. Ты все хотел бы устроить так, чтобы считать себя абсолютно правым и обладать стопроцентной уверенностью. Тебе кажется, что такое возможно.

– А разве нет?

– Нет.

– Я возьму еще пирожное… Значит, по-вашему, добродетель – это иллюзия?

– Понятие добродетели несет в себе вдохновение, оно важно, в каком-то смысле необходимо.

– И вместе с тем иллюзорно?

Мэтью видел, как там, на свежем воздухе, ирландец прикорнул под раскидистым орехом.

– Какой смысл в нашем разговоре? Немногие люди достигают этого пункта. Не хватает слов.

– А герои, о которых вы говорили?

– Сознание правильности своих действий может придать им силы – ненадолго.

Людвиг даже присвистнул.

– Кстати. Ты виделся с Дориной?

– Нет.

– Мне кажется, ты должен пойти.

– «Должен» – странно слышать это слово из ваших уст.

Оба рассмеялись.

– Ты сможешь увидеть ее у Тисборнов. В их доме все будет куда проще и куда менее драматично.

– Да, я знаю. – Людвиг едва не проговорился, что Гарс написал ему о Дорине. Более того, он чуть было не рассказал о человеке, убитом в Нью-Йорке на глазах у Гарса. И он решил о Гарсе сейчас не вспоминать. Он поддался нелепому чувству – что Мэтью его собственность. И открыл ему свое сердце. Как легко это случилось.

* * *

– Я принесла тебе ужин, – сказала Мэвис.

– Я спущусь.

– Ну тогда я заберу поднос. Миссис Карберри уже накрыла на стол.

– Нет, поужинаю тут.

– Все-таки, Дорина, лучше я отнесу вниз, а ты спустишься.

– Нет-нет, Мэвис, я поужинаю тут, пожалуйста, мне так будет лучше, я тебя прошу.

– Надеюсь, ты съешь с удовольствием. Я хочу, чтобы ты взяла немного мяса.

– Не выношу мяса.

– Я начинаю подозревать, что все твои беспокойства из-за недоедания.

Комнату Дорины, кроме пыли, наполняло еще и солнце, пронизывая ее длинными полосами света, отчего сестры едва видели друг друга. Солнце, отражаясь в оконных стеклах, слепило Дорину, и она отодвинулась, тряхнув головой. На ней был легкий белый пикейный халатик, не совсем чистый. Ноги босые.

Мэвис поставила поднос на кровать.

– Потом спустишься?

– Может быть.

– Миссис Карберри и Рональд смотрят телевизор в кухне. Мы могли бы с ними посидеть.

– Рональд меня раздражает.

– Ты же говорила, что ладишь с ним.

– Сейчас уже нет.

– Ну тогда посидим в гостиной.

– Я веду себя глупо, но…

– Посидим в гостиной молча. Я поищу тебе новую книжку.

– Мне не хочется читать. Я и ту книгу еще не дочитала. Она меня нервирует.

– Ну ладно, сойди вниз позднее, поговорим.

– Хорошо.

– Ты помнишь, что завтра в одиннадцать придет Клер?

Дорина вертела в пальцах пуговицу халата.

– Ты вчера намекнула, но я не придала значения, не знала, что уже все решено. Я же сколько раз говорила, что не хочу переезжать к Тисборнам.

– Но ты ведь согласилась.

– Нет, тогда мне просто хотелось прекратить разговор. Мэвис, я не могу ехать, пойми.

– Дитя мое, ты не можешь остаться тут навечно. И совсем не потому, что я хочу от тебя избавиться, ты же знаешь, я тебя люблю и во всем стараюсь помогать и оберегать. Но, позволяя тебе оставаться здесь, я, наоборот, гублю тебя. Ты становишься… это тебе вредит, становишься слишком замкнутой, я для тебя неподходящее общество, потому что мы слишком близки, и ты не видишь других людей.

– Понимаю.

– Надо постараться, сделать усилие, постараться делать то, что делают другие, уладить противоречия, бороться с ними, стать сильной, научиться жить среди людей. Сначала мне казалось, что покой тебе полезен, но получилось как раз наоборот. Ты прячешься от мира. Тебе нужны обыкновенные разговоры, наряды. Ты превращаешься во что-то нереальное, явление из сна.

– Меня заставят беседовать с доктором Селдоном.

– Не заставят, ни к чему тебя не будут принуждать. Просто вовлекут в это пусть глупое, но живое общение. А сейчас именно это тебе и необходимо. Тебе нужны живые, житейские мелочи и сплетни, нужна именно Клер. Как только ты поймешь, что можешь с собой справляться, как только поймешь, что никто не обращает на тебя особого внимания, никто о тебе особо не беспокоится, как только в тебе появится энергия, – тебе сразу станет легче. Ну хоть попробуй, Дорина! Если надоест, сможешь вернуться.

– Тисборны не разрешат мне стать нормальной. Превратят меня в экспонат. Все будут у них собираться, чтобы на меня смотреть.

– В тебе говорит тщеславие. Ты вовсе не такая уж интересная, моя дорогая, разве что для тех, кто тебя любит. Сенсации не хватит и на неделю. Видишь, я уже стараюсь тебя поддержать!

– Я не хочу к ним, – сопротивлялась Дорина. – Это было бы началом чего-то плохого. Я причинила бы горе Остину, это нас разделит.

– Дори, не надо относиться к нему так, будто он фарфоровый и не такой, как все. Он очень сильный. Его не так-то легко сломать. Твердый, как старая подошва. Возьми себя в руки, собери силы и сумеешь справиться с Остином, и все снова будет хорошо. Самое худшее – ничего не делать.

– Ты хочешь, чтобы я уехала отсюда.

– Я хочу того, что для тебя лучше всего.

– Я знаю, но… Ах, Мэвис, мне трудно смириться с мыслью об отъезде отсюда, разве что к Остину.

Сумерки боролись со светом и победили – в комнате стало почти темно.

Через минуту Мэвис сказала:

– Подумай. Я тебя прошу. Сойдешь вниз, и еще поговорим.

– Я останусь здесь, если позволишь. Я чувствую себя очень измученной. Лягу пораньше. Поднос оставлю за дверью.

– Ужин остывает. Ты и в самом деле…

– Да, лягу пораньше, поговорим завтра.

– Завтра я помогу тебе собрать вещи… Побудешь у них немного, этого хватит. Своего рода отпуск. Тебе сразу станет лучше. Нужно что-то сменить в жизни. Вернешься, когда захочешь.

– Да, да, спасибо тебе.

– Ты себя хорошо чувствуешь?

– Да, я себя хорошо чувствую, все хорошо, моя дорогая, спокойной ночи.

* * *

Мэвис спускалась по ступенькам. В доме было жарко и сумрачно. Она включила свет. Как Дорина поступит утром? Если честно, то ей и в самом деле лучше куда-нибудь перебраться. Я засорила ее мысли. И Остин в некотором смысле тоже. Ей нужно общество людей, на которых она не была бы так сосредоточена. В самом деле, ей лучше уехать отсюда. С моей стороны тут нет ни эгоизма, ни желания причинить боль.

Миссис Карберри и Рональд все еще смотрели телевизор. Какой-то немыслимый сериал о супругах, неутомимо подбирающих бродячих собак. Маленьких, больших, лохматых, гладкошерстных, полных грустного достоинства и смешных. Рональд от восторга ерзал на стуле и хохотал так, что падал на пол, а мать втаскивала его обратно и усаживала. Сама миссис Карберри тоже смеялась – потому что фильм такой смешной, потому что Рональд смеется и счастлив, но и смеясь, она все же поплакивала. Мэвис тоже разобрал смех. Какая нелепость – столько собак! Мчатся всей стаей по ступенькам – нет, вы только посмотрите! И тут Мэвис поняла, что тоже плачет. В полумраке у экрана телевизора она плакала вместе с миссис Карберри.

Завтра поможет Дорине собрать вещи и Клер увезет ее. Это правильный поступок. После этого перед ней откроется радостная страна любви и вечного счастья рядом с Мэтью. В глубине кухни, в темноте, оживляемой отблесками экрана, Мэвис плакала от предвкушения счастья. А миссис Карберри плакала от горькой радости, видя веселье сына и понимая, какое будущее его ждет.

* * *

Дорина сидела на кровати. К еде она так и не притронулась. Глаза были сухими. Все ее доводы не смогли убедить Мэвис, открыть ей глаза. Сестра опьянена собственным счастьем. До нее не достучишься.

Стемнело. Поковыряв остывшую яичницу, Дорина снова прикрыла ее тарелкой и выставила поднос за дверь. Потом вновь легла.

Завтра в одиннадцать Мэвис соберет ее вещи и посадит в машину, после чего она торжественно отбудет. У Тисборнов наступит неописуемое веселье. Гости начнут приходить толпами, чтобы на нее полюбоваться. С лучшими намерениями, но убийственным результатом.

Остин обещал прийти. И не пришел. Прислал открыточку с заверением, что вскоре появится. Но к Тисборнам он не придет, это точно. Можно представить, с каким рвением Клер будет стремиться к тому, чтобы воссоединение наступило под ее контролем и чтобы заслугу целиком приписали ей, и какой непоправимый вред это рвение нанесет всем и каждому. Ну почему Мэвис вдруг оставила ее и перестала понимать? И с каким упорством видит теперь только одну сторону медали.

Этим вечером не было призраков, только полная отзвуков тишина, расширяющая темную комнату до размеров концертного зала, пустого, наполненного этой звенящей тишиной. Звон нарастал, оглушительно валился со всех сторон, поглощая ее крик. Неужели она и в самом деле кричала? Лавина звуков накрыла ее с головой.

Дорина села, чувствуя дурноту и головокружение. Завтра она поедет к Клер и никогда уже не вернется к Остину. Их разделит стена кривляющихся обезьяньих рож. Она предаст его, а он в отместку убьет их любовь. Была драгоценная тайная верность, которую она должна была хранить до тех пор, пока не наступит момент, когда они снова смогут быть вместе. Переезд к Тисборнам будет означать, что она может жить без Остина. Говоря о накоплении сил, Мэвис на самом деле подразумевала измену и гибель любви.

«Мэвис соберет мои вещи, – думала Дорина, – и я, как заколдованная, спущусь к автомобилю. Клер схватит меня за руку, будто полицейский, и затащит внутрь».

Дорина сжимала голову ладонями. Снова разыгралась буря звуков в огромном зале. Спасите, молила она, спасите. Impossible de trop plier les genoux![5] Она опустилась на колени возле кровати.

Коленом коснулась чемодана. Вытащила его, потом встала и включила свет. Сняла халат, надела блузку, юбку, туфли. Побросала вещи в чемодан. Собрала волосы, завязала ленточкой. Набросила дождевик. Отыскала сумочку с деньгами. Постояла, прислушиваясь, возле двери, потом тихо сошла по лестнице. Из кухни доносился оглушительный смех. Дорина вышла и неслышно закрыла за собой дверь.

* * *

– Давай уедем в Канаду, – предложила Митци.

– Еще чего, – возразил Остин.

– А что, начнем жизнь заново.

– Не получится. Признаем честно – мы свое отжили.

– Ты ужасный нытик, – заметила Митци. – Налей себе еще виски. У тебя всегда находятся отговорки. Ты же знаешь, что ругаюсь я только потому, что тебя люблю. Хорошо знаешь, разве нет?

– Знаю.

– И прощаешь?

– Да. Знаю, что ты меня любишь. Мы многое можем друг другу простить. Не думай, что мне наплевать на твою доброту и любовь. Я, конечно, плохой человек, но не до такой степени.

– Я тебя очень сильно люблю, мне так хорошо с тобой разговаривать, нам хорошо, правда?

В комнате Митци горела только одна лампа; они оба сидели возле стола, а бутылка стояла между ними. Сумерки душные, дверь распахнута настежь, но воздуха все равно не хватает. Расставленные вокруг стола пухлые кресла напоминают зрителей. На каминной полке неясно виднеются фарфоровые гномики и девичья фигурка – немецкая пастушка. Остину тепло, уютно, он чувствует желание. Рукава закатаны, рубашка расстегнута, он вспотел. Капельки пота стекают по шее, прикрытой отросшими спутанными волосами. Капельки пота стекают по груди. Он потирает грудь и с удовольствием замечает, что на ладони остались следы грязи. Украдкой нюхает пальцы. Ему хорошо, хорошо вот так, слегка под хмельком. Под мышками рубаха потемнела. Так же точно, как платье Митци – голубое, с вырезом, в котором видна темная влажная ложбина между грудями. Он гладит ее руку, она – его. Ее пухлые руки покрыты рыжеватым пушком, под светом лампы золотящимся, как молодая поросль.

– Какие у тебя голубые жилки, жаркие и вроде как упругие, я чувствую, как по ним течет кровь, – сказала она, ведя пальцем по его шее.

– Щекотно…

– Кстати, о Канаде, почему бы нам и в самом деле не выехать и не начать все сначала? Тут у нас с тобой жизнь не удалась.

– И там не удалось бы спрятаться от нужды и безнадежности.

– Можно хотя бы попробовать. Там хорошо платят. Я пошла бы работать машинисткой, ты тоже начал бы искать…

– Сладкие бредни, и ты сама тоже сладкая. Боже, какая жара. – Он наклонился и поцеловал у сгиба локтя мягкую, влажную и чуть грязноватую руку.

– Ах, Остин, если бы ты знал, как я тебя люблю…

Он посмотрел на ее крупную голову, округлое, загорелое лицо, простодушное, здоровое, коротко подстриженные рыжеватые волосы. И глаза – какого же они цвета? Зелено-синие с легким серым оттенком. Большие, полные нежности. Хорошие.

– Я подлец, – произнес Остин, – и поступаю бесчестно. Я тебя предупреждал.

– Не надо так говорить, Остин, лучше расскажи мне о Дорине.

– Нет. Никогда.

– На мой взгляд, никуда бедняжка не годится, разве что на помойку.

– Не груби!

– Извини, но она и в самом деле очень странная, сбежала, какой толк… и какая тебе радость от такой семейной жизни?

– Никакой. У меня и не было настоящей семейной жизни.

– Ты, наверное, ее боишься. Она страшная, как утопленница.

– Нет, она ангел.

– Но какой-то жуткий…

– Именно.

– Мне ее жаль. Самое плохое в жизни – стать ненормальным.

– Верно.

– Ты хотел детей?

– Детей, с ней? Да ты что!

– Налей себе виски, дорогой.

– Нет с ней ни опоры, ни опеки… А я ее и опора, и опека.

– Тебе нужна жена сильная, как конь.

– Будь моим конем, Митци, – рассмеялся Остин. – Разреши тебя оседлать, и помчимся в Виннипег, где будем жить-поживать долго и счастливо.

– Если бы ты только захотел!

Остин вместе с креслом подвинулся еще ближе. Положил голову на крепкое, теплое, ядреное плечо. Через ткань платья он почувствовал губами теплоту кожи и задрожал.

– Ах, Остин…

– Говори дальше, мой першерон.

– Я и в самом деле твой першерон?

– Я свинья, ты свинарка, прекрасная пара.

– Нет, нет, мы сейчас почти как боги.

– Мы так близки сейчас и можем говорить обо всем.

– Прошу, расскажи мне обо всем. Бьюсь об заклад, что с Дориной у тебя в постели ничего путного не выходило.

– Правда. Отсюда отчасти все неприятности.

– У нас все было бы как надо. Ты, наверное, чувствуешь?

– Ты тоже можешь почувствовать, если хочешь.

Он взял ее руку и положил туда, где она могла почувствовать. Снял очки. Оба со вздохом закрыли глаза. Сначала колено, а потом и рука Остина проникла под голубое платье. Он поднял голову и начал елозить губами по щеке Митци.

* * *

Через несколько минут Остин очнулся. За дверью что-то загрохотало. Такой грохот мог означать только одно: кто-то скатился по ступенькам до самой входной двери. Остин вскочил. Он чувствовал себя пьяным и грязным. Накинул пиджак. Вышел на площадку и включил свет.

Внизу, скорчившись, лежала Дорина. Взгляд ее был устремлен вверх, на него. Потом она дернула ногой, встала на колени, поднялась. Будто парализованный, Остин глядел на судорожно двигающиеся ноги, растрепанные волосы, руку, вцепившуюся в сумочку, маленькую ступню, шарящую потерянную туфлю. Потом что-то завертелось, что-то взорвалось, и она исчезла, только хлопнула громко входная дверь.

Остин бросился вниз по ступенькам. Споткнулся обо что-то – сумка, брошенная в темноте. Дверь не сразу подалась, будто ее заклинило, но все же распахнулась. И прямо в лицо – жаркая чернильная ночь. Вдалеке, кажется, еще слышался стук каблуков. И он побежал следом.

Огляделся по сторонам. Кажется, никого. Звук шагов как будто еще звучал, но оранжевый свет фонарей ослеплял его, мешая видеть. Остин задыхался в плотном воздухе, хотел выкрикнуть ее имя, но не получилось, горло словно что-то сдавило, и идти было трудно, будто ноги связаны резиновыми шлангами. Он дошел до перекрестка, все время оглядываясь. Легкие танцующие шаги цокали впереди.

– Дорина! Подожди!

И он снова побежал.

И тут чернота над ним неожиданно еще больше сгустилась. Что-то огромное, ужасное вылетело из тьмы и как будто село ему на голову. Остин закричал в ужасе, стал всматриваться во тьму, но не видел ничего, кроме ночи и фонарей. Тут в воздухе опять что-то закипело, и сверху что-то сильно его ударило. Боль пронзила лоб, а удар был такой, что он покачнулся. Его охватил страх. Кто это мог быть? Мститель? А может, призрак, родившийся в глубине его сознания? Он побежал и остановился, потому что увидел это – ужасную маску, совсем рядом со своим лицом. Овальную, плоскую, крючковатый нос, горящие глаза…

Позади виднелась куча кирпичей. Заслоняясь правой рукой, Остин схватил кирпич и замахнулся. Существо сделало круг и снова начало приближаться, целясь ему в голову. Остин метнул кирпич.

Пронзительный писк ударился в мрачный свод ночи. Какой-то автомобиль затормозил возле кучи кирпичей.

– Что тут случилось? – раздался испуганный голос.

Остина вдруг окружили люди.

– Я обо что-то ударился.

– Это какая-то птица.

– Слава Богу, я думал, ребенок.

– Голубь?

– Да нет же, это сова, огромная.

– О Боже, наша милая красивая совушка!..

– Вы переехали нашу сову!

– Водитель не виноват. Вот этот человек убил нашу сову кирпичом.

– Грудная клетка вдребезги!..

– Ой, какая жалость!

– Но сова была опасна, однажды на девушку напала.

– Такое случается, когда они охраняют гнезда.

– Этот ужасный тип убил нашу сову кирпичом.

– Убийца!

– Такая красивая, даже смотреть жалко…

Мертвая сова лежала на тротуаре под фонарем. Кто-то осторожно взялся за ее крыло, раскрывая веером красивые, блестящие перья.

Остин сел на ступеньки и заплакал.

* * *

Вернувшись с собрания Королевского общества керамики, Мэтью приводил в порядок свою коллекцию. На какое-то время забыл даже о Нормане Монкли, по поводу которого переживал весь день. Он приобрел несколько вместительных горок красного дерева и, убрав из ниш в зале стоявшие там овальные столики, установил вместо них горки. Теперь расставлял на полках самые любимые предметы. Тарелки династий Сун и Тан лежали все вместе на столе в гостиной. Несколько самых любимых вещиц он решил оставить дома, а остальные отдать на некоторое время в музей Фицвильяма. Но выбрать оказалось довольно трудно. Он стоял, держа за носик изящный чайничек из famille noire.[6] Безусловно, образцы фарфора эпохи Мин и Тан превосходны, а Сун в этом смысле еще прекрасней, но по абсолютной легкости ничто не сравнится с фарфором династии Цинь.

Кто-то настойчиво звонил в дверь. Мэтью нахмурился, спрятал чайничек в горку и закрыл дверцу. Кто может добиваться в такое позднее время? Грейс и Людвиг в Ирландии. Кто же это?

Он нарочито неторопливо подошел к двери и открыл как раз в ту секунду, когда снова зазвучал звонок. Выглянул, стараясь разглядеть: кто же там в темноте?

На пороге стояла молодая женщина. В широко открытых глазах застыл испуг. Это была Дорина.

– Входи, детка!

Он не видел Дорину много лет. Помнил ее робкой, худенькой девочкой, школьницей, с короткой светло-каштановой косичкой. И вот снова она перед ним, почти не изменившаяся – с короткой косичкой, в плащике, без чулок, робко смотрит на него, прижимая к груди сумочку. И тихо моросит дождь.

– Дорина, заходи, ты же промокнешь.

Старый дипломат, как старый солдат, всегда сохраняет спокойствие.

– Мэтью!

– Ну да, это я, кто же еще. Входи, скорей. – Он подал ей руку.

Дорина отступила на несколько шагов, будто хотела убежать, оглянулась и вошла, не протянув руки. Внутри оглянулась. Мэтью пошел за ней.

– Мэтью!

– Это я, кто же еще. Грейс позволила мне здесь жить. Садись. Дай-ка сюда плащ, я повешу.

– А где Шарлотта?

– Ты ничего не знаешь? Шарлотта переехала к вам. Остин сдал ей вашу квартиру. Тебе не сказали?

Она уронила плащ на пол. Опустилась в кресло.

– А, теперь припоминаю… Остин говорил… но я забыла… я так волновалась… пришла… к Шарлотте… я думала… не знала, что ты здесь… – И тут она стала плакать, ритмично раскачиваясь.

Мэтью смотрел на нее. Конечно, откуда ей было знать, что он поселился здесь. Наверное, и не подумали сказать. Дорина пробуждала в нем нежную заботливость, сострадание, опасение, удивление. Сейчас она казалась ему повзрослевшей, хотя вместе с тем удивительно похожей на ребенка: волосы растрепаны, короткое зеленое платье все в грязных брызгах.

– У тебя колено разбито?

– Да, упала.

У нее были загорелые ноги. И кровь на грязной коленке.

– Надо смыть грязь. Погоди, я сейчас.

Мэтью пошел на кухню, налил воды в тазик, добавил порошка для дезинфекции. Поискал чистое полотенце. Минуту стоял, вслушиваясь в усыпляющий, еле слышный шорох дождя. Подумал: что же мне с ней делать? И сердце его наполнилось еле уловимым сочувствием. Почему, в самом деле, никто не может помочь этому бедному ребенку? Почему она вынуждена ночью убегать из дома? Вот и упала где-то, ушибла ногу. Он пошел в гостиную, где Дорина все еще плакала. Крупные, непослушные слезы, капая на платье, оставляли на нем темно-зеленые пятнышки.

Как только Мэтью придвинул кресло, она насторожилась.

– Дорина, – сказал он, – будь умницей. Ты же не ребенок.

– Я не…

– Тебе надо думать по-взрослому и то, что обычно, воспринимать как обычное. Сейчас вымою тебе колено.

Он приложил полотенце к засохшей крови. Она вздрогнула, всматриваясь в краснеющую ткань.

– Ну вот и все. Еще протру чистым платком. Перевязывать не будем.

Колено было теплым. Мэтью взглянул на нее. Придвинул кресло ближе. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, нижняя губа дрожала от страха. Сейчас с ней начнется истерика, подумал он, надо срочно что-то сделать.

– Дорина, слушай, – начал Мэтью, – я тебя сейчас обниму, а ты не будешь ни кричать, ни вырываться. Обопрись на меня и ничего не бойся. Ну, начнем.

Он пытался втиснуться в угол кресла, в котором она сидела. Не получилось, собственная толщина мешала.

– Ну-ка, привстань, – сказал он, поднимая ее. Притянул к себе, сел на ее место, усадил Дорину на колени, и когда она со слезами прижалась к нему, почувствовал, как напряженное тело расслабляется и горячий лоб касается его шеи. Она вся дрожала. Мэтью притянул ее сильно, но не грубо, ожидая, когда она успокоится. Дорина, глубоко вздохнув, успокоилась.

Казалось, она спит. Лежала неподвижно, дыша спокойно, головой опершись о него, ладонь в его ладони. Мэтью сквозь путаницу каштановых волос всматривался в кремово-белые воздушные эллипсы, на которых цветы выступали из прозрачной молочно-белой глубины. Он держал Дорину, как колдовской талисман, или священную реликвию, или чашу Грааля. Им владело удивительное чувство триумфа и всемогущества, будто на этот раз невинная любовь навязала ему свою безошибочную, лучистую волю.

* * *

Дорина пошевелилась, вздохнула и попробовала подняться. Она все еще была безвольна, расслаблена и сильно разгорячена. Мэтью, нисколько не смущенный физическим влечением, которое вдруг к ней ощутил, опустил руки и позволил Дорине сползти с кресла. Поднялся и снова увидел комнату, неожиданно живую, полную подробностей, будто после пробуждения от транса или сна. Он посмотрел на Дорину. Она усмехнулась; усмешка вышла странной – человечной, горькой, извиняющейся, комической. Настоящее чудо.

– Прекрасно! – похвалил он.

– Спасибо тебе.

– Слушай, Дорина, ты что-нибудь ела? Плохой из меня хозяин. Сейчас принесу чего-нибудь съесть и выпить.

– Нет-нет. Разве что чаю. Хотя я голодная. И может быть, немного коньяку… с содовой… хорошо бы…

Мэтью побежал в кухню. Он был весел и доволен собой, как мальчишка. Прибежал назад, неся хлеб, масло, сыр, помидоры и пирожок с вишней.

– Может, немножко молока?

– Нет, спасибо, не люблю молока.

Дорина ела сыр, запивая коньяком. Он и себе налил и смотрел на Дорину ошеломленно.

– Правильно, детка. Ешь и пей. Потом поговорим. Я позвоню Мэвис и отвезу тебя на такси домой.

– Нет, ни в коем случае, – возразила она. – Я туда не могу вернуться. – Она говорила спокойно, но губы снова начали дрожать, и она отодвинула тарелку.

«Я должен сохранять спокойствие, – подумал Мэтью, – все должно выглядеть как обычно и так, будто не имеет большого значения». Он же не знает, зачем и как Дорина убежала из Вальморана.

– Мэвис будет ужасно волноваться. А может, догадается, что ты пошла к Шарлотте?

– Мэвис не знает, что я ушла.

– Она, наверное, расстроится. Может, позвоним и скажем, что ты сейчас приедешь?

– Мэвис не знает и не узнает до утра. Я ей говорила, что лягу рано. Она не заглянет ко мне в комнату.

– А вдруг заглянула? Увидела, что тебя нет, и теперь места себе не находит.

– Если бы увидела, что меня нет, позвонила бы тебе.

Рассуждает здраво, подумал Мэтью, глядя на вытянутый овал худощавого лица, уже спокойного, хотя и со следами недавних слез.

– Меня довольно долго не было сегодня дома, и когда вернулся, я позвонил Мэвис, но никто не брал трубку.

– Она смотрела телевизор. Так хохотали вместе с миссис Карберри, что не слышали, наверное, звонка.

Точная фиксация обстоятельств, как в детективном романе. Надо действовать спокойно, чтобы ее не пугать.

– Я туда не вернусь.

– Думаешь, сейчас уже поздно? – спросил он. Глянул на часы и удивился. Уже полночь!

– Я туда не вернусь. Мэвис уже обговорила мой переезд к Тисборнам. Она не виновата. Клер должна приехать за мной. Я не хочу к ним переезжать. И я знаю, что Мэвис очень хочет, чтобы я переехала, чтобы ушла из Вальморана. Поэтому она будет сердиться, если я там останусь. Но я не хочу переезжать к Тисборнам. А Мэвис уже обо всем договорилась и…

– Ну хорошо, не расстраивайся. Никто тебя против твоей воли не отправит. Знаешь, я тебя отвезу к Шарлотте.

– Нет-нет. Шарлотта не должна знать, что я была… у тебя…

Она права, подумал он. Шарлотту в это дело лучше не вмешивать. А завтра Дорина наверняка сама попросит, чтобы ее отвезли в Вальморан.

– Может, заночуешь тут? – спросил он. Хотел добавить: оставайся… Но передумал и ограничился вопросом.

Лицо Дорины сморщилось. На миг закрыла глаза, после чего сказала:

– Пойду в отель. Только не знаю, сколько это сейчас стоит и хватит ли мне денег.

– Ерунда, – возразил Мэтью. – Останешься здесь. Почему бы и нет? Сегодня заночуешь у меня.

– Не могу.

– В такое время, да еще под таким ливнем искать гостиницу бессмысленно. Оставайся, а завтра подумаем, что делать. Людвиг уехал. Никто не узнает, понимаешь? Никто не узнает.

– Но я не могу решиться…

– Ну и не надо пока. Ешь, пей и говори со мной. Ничего не бойся.

– Хорошо, я согласна. Прости меня, Мэтью, за мою беспомощность. Сейчас мне уже гораздо лучше.

«Прекрасно, – подумал он. – Если бы молитва могла помочь, то я бы уж точно помолился за нее. Но нельзя упустить единственную возможность разговорить ее».

– Дорина, прости, не отвечай, если не хочешь. Ты и в самом деле думаешь вернуться к Остину? Потому что если нет, то почему бы не сказать определенно: я от него ухожу. Многие были бы на твоей стороне. Ну естественно, себя я не предлагаю в помощники по понятным причинам. Но могу тебя познакомить с людьми, которые в состоянии помочь, с новыми людьми, которых ты еще не знаешь.

– С врачами, священниками?..

– Нет, нет, просто с людьми! Хватит чувствовать себя преследуемой. На свете много места, незачем тебе… как муха в этой зловещей паутине. Но ты не ответила на мой вопрос.

Они сейчас сидели рядом. Мэтью с улыбкой гладил ее по плечу.

Правильно он тогда сделал, что обнял ее. Если бы не это напряжение, было бы очень трудно выдержать. Его желание, с самого начала не вполне определенное, растворилось сейчас в добром чувстве к ней, перешло в сочувствие и настоящую симпатию.

Дорина выпила еще немного коньяка с содовой. Впалые щеки зарумянились. Она смотрела на Мэтью серьезно, хотя и избегала встречаться взглядом. Как удивительно, что Дорина у меня сейчас ночью и никто не знает, что она тут.

– Я не могу бросить Остина. Я его жена. Я его единственное спасение, а он – мое.

– Ты беспокоишься, и не без оснований. Но я считаю, ты должна обдумать и принять во внимание и другие возможности. – «Наверное, Остин посчитал бы меня предателем, – подумал Мэтью. – А я ведь только одного хочу – чтобы это забитое существо почувствовало себя хоть немного свободней. И ничего больше».

– Таких возможностей нет.

– И все же…

– Ты, наверное, много говорил обо мне с Мэвис?

– Да, – чуть поколебавшись, ответил Мэтью.

Дорина помолчала.

– Есть вещи, о которых я не говорила даже с Мэвис.

– Может, мне скажешь?

– Я боюсь Остина. Его боюсь и за него. И почти не вижу в этом разницы.

– Понимаю.

– Мэтью, Остин когда-то мне сказал, что убил Бетти, утопил ее.

Опять, подумал Мэтью.

– Разумеется, лгал, – ответил он как можно безразличнее.

– Да… Я, конечно, знала, что это неправда. Он просто хотел произвести на меня впечатление, а может, запугать. Именно этого ему хотелось.

– Ну и не переживай.

– Стараюсь. Только вот страх не проходит. И что-то мне подсказывает… это не Остин… Ах, Мэтью… я так устала. – Слезы снова заблестели в ее глазах.

Как он ни старался, разговор завязать не удавалось.

– Тебе лучше лечь отдохнуть. Никому не скажем, что ты здесь. Посиди, а я приготовлю постель.

Он пошел наверх, зажигая по дороге свет. В комнате Людвига была постлана свежая постель. Он снял покрывало, положил самую лучшую свою шелковую пижаму, задернул шторы и заторопился вниз.

Дорина спала как убитая.

Мэтью смотрел, как она лежит, свернувшись клубочком, голова в ореоле разметавшихся волос, губы полуоткрыты, с одной ноги упала туфля. Вторую Мэтью снял сам. У нее были красивые ступни. Потом, ласково приговаривая, он начал ее поднимать. Дорина что-то пробормотала тихо и схватила его за рукав, когда он поднял ее выше. Голова еще раз прижалась к его плечу. Мэтью поднимался по ступенькам тяжело, медленно, опираясь всем телом о перила. В комнате опустил ее осторожно на кровать и понял, что стоит перед ней на коленях. Поцеловал руку, которая так доверчиво лежала в его руке, и высвободился. Укрыл ее одеялом. Подумал: вот Дорина, жена моего брата. Постоял еще минуту на коленях, обращаясь к тому, чье великое сердце, может быть, еще бьется, наполняя вселенную сознанием добра. Потом встал, погасил свет и сошел вниз.

В гостиной допил коньяк, сидел взволнованный, удивленный, мысли были ясными, и чувствовал он себя довольным, будто обогатил свою коллекцию еще одним необыкновенно красивым экспонатом.

* * *

– Вот вернемся, и я тут же пойду навестить Дорину, – сказал Людвиг.

– Как хочешь, – ответила Грейс.

Они сидели на маленьком, со всех сторон закрытом пляже. Солнце пригревало. На полоску горячего песка лениво набегало море. Был отлив. Песок усеивали мелкие белые ракушки, каждая из которых казалась маленькой игрушкой. За песчаной полоской, сверкая всевозможными оттенками серого, проступали слоистые пласты плоских отшлифованных камешков. Дальше темнела неровная линия голубоватых скал, над скалами ярко зеленели волнистые верхушки холмов, а над холмами уже ничего не возвышалось, кроме неба, пустого, выцветшего, вибрирующего светом. И надо всем этим – необъятная тишина.

Море у берега было золотистым, затем переливчато-пурпурным, дальше простиралось великолепие синевы, до самого того места, где темная линия горизонта отделяла море от неба. Там, на горизонте, возвышался величественный, похожий на крепость маяк Фастнет. Нигде, даже в Америке Людвиг не отрешался так глубоко от повседневных дел этого мира. Ему было хорошо и вместе с тем чуть тревожно. Он впервые оказался с Грейс в полном уединении.

Грейс пускала по воде камешки. Ей удавалось бросить так, что они подскакивали несколько раз. У него вообще не получалось. Брошенные им просто падали в воду и сразу тонули.

Оба были в пляжных костюмах: Грейс в купальнике в цветочки с юбочкой, Людвиг – в черных плавках. Но в воду входил только он. Грейс не решалась, говоря, что вода еще слишком холодная. Она и в самом деле была ледяная.

– Я хочу навестить Шарлотту, – сказал Людвиг, сидя на камне.

– Тебе Мэтью подсказал? – Грейс бросила очередной камешек.

– Нет.

– Ты очень много разговариваешь с Мэтью, правда?

– Да, но не о Шарлотте.

– Ну хорошо, хорошо.

– Но ты на меня сердишься?

– Нет. – Грейс подошла к нему. Ее длинные стройные ножки были запачканы песком. Она прижалась к нему и лизнула в плечо. – О, соленое. Как вкусно!

– Нет, Грейс, ты сердишься, но не надо. – Людвига неприятно удивило открытие, что он до сих пор не отваживался сказать Грейс о желании встретиться с Дориной и Шарлоттой. На что будет похож его брак, если уже сейчас он боится заявить невесте о своих планах?

– Я не сержусь. Просто считаю, что из этого ничего хорошего не выйдет, одни только хлопоты. Ты такой сообразительный, а как до дела доходит, у тебя сразу соображалка отказывает. Если пойдешь к Лотти, она подумает, что ты делаешь ей одолжение, и будет права.

Людвиг вспомнил: то же самое сказал Гарс после своего визита к Шарлотте. Именно поэтому сам Людвиг не торопился к ней идти. И не только: были и разные другие мысли.

– И все же я считаю, что людей, которые оказались в трудном положении, надо навещать, что бы они при этом ни думали.

– Я знаю свою тетю, она будет считать, что ее унизили. Я позднее сама с ней поговорю о делах и все устрою. И можешь мне не верить, но она все поймет и согласится. Эти пожилые дамы так капризны, ты и представить не можешь.

– Может быть.

– Когда ты говоришь, что пойдешь к ней, то думаешь не о ней, а о себе. Тебе хочется испытать приятное чувство оттого, что ты как бы совершил небольшой подвиг. После этого уже можно забыть о страждущей, отдохнуть. Разве не так?

– Наверное, так, лягушонок. Ты такая умная!

– Да, я знаю толк в житейских делах. А что касается Дорины, то здесь ты ничего сделать не сможешь. Еще два-три прихода – и Остин начнет ревновать. Может, уже ревнует. Чем больше ты будешь дружить с Дориной, тем для нее будет хуже. Ты же сам видишь…

– Да. Но если бы все так считали, Дорина осталась бы в полном одиночестве.

– Выйдя за Остина, она выбрала свою судьбу.

– Нет, я все же, наверное, к ней пойду.

– Людвиг, это кончится плачевно. Ты же не считаешь, что я ревную, ведь нет?

– Нет, не считаю! В этих визитах нет ничего личного, ты же знаешь. Мне всегда хотелось, чтобы мы стали семейной парой, помогающей другим людям.

– Ужас! Как мои родители?

– Ну не совсем… Прости…

– Мой дорогой! Просто я ненавижу неразбериху, и эти сцены, и слезы, и всю эту чухню, в виде которой эти люди представляют себе духовную жизнь.

– Я не думаю, что Остин питает какие-то иллюзии насчет духовной жизни.

– Остин – непрошибаемый эгоист, неисправимый. Надутый, как жаба. Если бы у меня была вот такая длинная шпилька, я бы его проколола. И от него осталась бы лишь смятая кожица. Ненавижу таких, как он.

– А мне кажется, он в тебя влюблен.

– На вечеринке он вел себя ужасно. Но я, увы, еще хуже. Людвиг, ты меня простил, скажи честно?

– Ну конечно!

Грейс сильнее оперлась на него, и он свалился с камня. Они упали вместе на горячий песок. Лежали, обнявшись. Их тела теперь были знакомы одно с другим. Они лежали обнявшись каждую ночь в маленькой гостинице, глядя на отблески маяка в черном небе, отблески, говорящие о вечности и о верности.

Конечно, Людвиг простил Грейс. Конечно, он понял. Но боль осталась странным образом сильной и цельной – Грейс, которую обнимает Себастьян. Внутренняя рана пульсировала и превращалась в нечто вроде кровоточащего стигмата. Но он не отягощал этой болью Грейс, переносил молча, как ту тяготу, которой навьючивает любовь.

– Я не думаю, что Остин себя считает святым, но все же он придает такое значение собственной особе, что можно подумать и так. Если бы существовал злой бог-эгоист, то его можно было бы представить в облике Остина.

Людвиг рассмеялся. Ему хотелось заняться с ней любовью на берегу моря. Но хотя пляж всегда был пуст, Грейс никогда не соглашалась. Как чудесно, подумал он, было бы овладеть ею прямо тут, на песке…

– Грейс…

– Нет, Людвиг, прошу тебя. Кто-то может прийти.

– Ну тогда едем в гостиницу. Быстро.

– Сейчас. Ты теперь понимаешь, в какую историю тебя втянули? Тебя принудили сыграть роль в бездарной постановке под названием «Остин и Дорина». Им эта скукотища доставляет удовольствие, ты понимаешь?

– Но не Дорине.

– Нет, именно ей. Даже если она этого не понимает. Она относится к типу женщин, любящих склоки, выяснения, признания и тому подобное. Затаскивают тебя в западню и всему, что ты сделаешь или скажешь, приписывают самые разные значения, по собственному вкусу, приправляют собственным ядом. Брр!

– Ты слишком от этого переживаешь. Идем же!

– Ты не будешь к ним ходить, обещаешь?

– Да. Пошли уже, пошли.

Попутный автомобиль подвез их в гостиницу, розовые стены которой отражались в спокойной глади воды.

Утомленный Людвиг лежал в постели рядом со своей прелестной невестой. Темнело. Море обрело почти равномерный, излучающий тепло оттенок, над ним темно-синее небо, бескрайнее, бездонное, и силуэт маяка. Еще минута – и они встанут, примут душ, наденут чистую, прохладную одежду, спустятся в бар, сядут и, держась за руки, будут пить виски.

– Лягушонок!

– Что?

– Я в раю.

– Я тоже.

– Лягушонок!

– Что?

– Купим домик в Ирландии… купим?

– Нет, Людвиг. Мне кажется, я не смогла бы жить в Ирландии. Тут все время как-то неспокойно.

– Неспокойно… – Людвигу эта мысль показалась неожиданной.

– Ирландия похожа на Остина. Приятно смотреть, можно посочувствовать, но все равно… ужасно.

– Опять этот несчастный Остин!

– Кроме того, здесь все увлечены историей. А я не выношу истории. Прости.

– Да. Здесь любят историю.

– Девяносто восьмой год и тому подобное. Ты мне расскажешь, что случилось в том году?

– Да, слушай…

– Не теперь.

Не теперь. Ночью, когда Грейс уснула в его объятиях, он продолжал наблюдать за таинственными сигналами маяка. Только иногда, но не теперь, когда он лежал, прижимая к себе это нагое спящее тело, приходила к нему мимолетная мысль, что где-то там, за маяком, за волнами, за горизонтом по-прежнему существует бескрайняя, грозная, неутомимо кипящая жизнью Америка.

* * *

– Остин не приходил?

– Нет. Только вчера утром.

– Думаешь, он тебе поверил?

– По сути, я растерялась, и только одно сказала: «К ней нельзя, она уже спит». И после этого начала молиться.

Мэтью разговаривал с Мэвис по телефону.

– Тебе не кажется, что он ждал именно такого ответа?

– Мне показалось, он боится посмотреть ей в глаза.

– Разумеется, после того, что она увидела.

– И еще, по-моему, он вздохнул с облегчением. И он уже написал и принес это длинное письмо.

– Которое ты распечатала над паром?

– Да. Ты по-прежнему считаешь, что ей нельзя показать?

– Не сейчас.

– Еще одно пришло сегодня утром, и я тоже распечатала.

– Вижу, мы взялись за дело решительно.

– Сегодняшнее почти такое, как вчерашнее, – путаные самообвинения и болтовня о прощении.

– Такие, как Остин, считают, что письмами можно все изменить.

– Да, он верит в колдовство.

– Написал что-нибудь о своих планах?

– Собирается навестить Нормана Монкли. Помогу, пишет, бедному Норману вернуть память. Так и написано.

– О Господи!

– Боюсь, если он не получит ответа на письмо, придет опять.

– Обождем еще день.

– Со мной она по-прежнему не хочет видеться?

– Не хочет. Но тут дело в другом… Ее как будто кто-то заколдовал. Я не могу это объяснить. Мы с ней очень много разговариваем.

– Вот как.

– Мэвис, я тебе честно скажу, у меня ей лучше. И в каком-то смысле это единственная возможность. Я к этому не стремился, но если так случилось, пусть все идет как идет. Ты должна понять.

– Да, я понимаю.

– Она не именно с тобой не хочет видеться. Она ни с кем сейчас не хочет видеться.

– Кроме тебя.

– Кроме меня.

– А как Шарлотта?

– Ее, кажется, нет дома. Я ей звонил несколько раз. Конечно, Шарлотта может пригодиться. Я не смогу долго держать Дорину у себя.

– Да. Это небезопасно.

– Совершенно верно.

– И если она не захочет вернуться в Вальморан, то сможет поехать к Лотти.

– Да. Я попробую дозвониться к Шарлотте.

– Но не рассказывай ей слишком подробно.

– Нет. Я вообще думаю, что Дорина вернется к тебе, может, уже завтра.

– Твои слова да Богу в уши. Мэтью, я очень хочу с тобой увидеться.

– И я хочу, дорогая. Но как раз сейчас нет времени. Не то чтобы я должен ее все время охранять, ей просто нужно знать, что я рядом.

– Как Господь Бог.

– Не смейся.

– Ну что ты.

– Мне кажется, она впервые за долгое время обрела покой. Страх выходит из нее вместе с потом. Извини за неуклюжую метафору. Со мной она чувствует себя в безопасности. Но это не моя заслуга.

– Биологический магнетизм. Понимаю. Наблюдала, как ты применяешь его на вечеринках. Прости, любимый, шучу. Я и в самом деле верю, что только ты можешь ей помочь, никто другой.

– Благодарю тебя, Мэвис. Ну, до утра! Держись. А утром составим план действий. Я постараюсь, чтобы сегодня тут было спокойно.

– Мэтью, а если Остин явится и потребует отвести к Дорине? Что мне ему сказать?

– Скажешь, что Дорина уехала в деревню с Шарлоттой.

– И я не знаю, куда именно. А может, с Гарсом? Нет, с ним хуже. Остин взбесится.

– Надо бы поговорить с Гарсом. Его присутствие может понадобиться.

– Он все время переезжает, и я не знаю его телефона.

– Напиши ему. И Шарлотте тоже. Попроси, чтобы сразу позвонили. Напиши кратко. Может понадобиться их помощь.

– Хорошо. Страшно боюсь, что Остин явится. Постарайся уговорить Дорину вернуться ко мне.

– Попробую. И еще попробую дозвониться к Шарлотте. Не бойся. Вскоре увидимся, любимая.

– Дорогой.

– Что?

– И меня тоже не забывай. Если ты и в самом деле Бог.

– Я тебя люблю. И этого достаточно.

– Знаю. Пусть Господь тебя благословит. Позвоню вечером. Заботься об этом несчастном ребенке.

– До свидания, любимая.

Мэтью положил трубку и подошел к окну. По окруженной стеной зеленой лужайке прогуливалась Дорина. На ней было короткое голубое платьице в полоску, которое вместе с другими вещами, тщательно уложенными Мэвис, привезла в такси миссис Карберри. Ровно подстриженные светлые волосы опадали свободно на плечи. Она прохаживалась туда и сюда, высматривая что-то в траве. Будто пленница, подумал почему-то Мэтью. Она всегда была пленницей. Наверное, так же ходила и по Вальморану, и по квартире, когда Остин уходил на службу. Была пленницей Мэвис, потом Остина, снова Мэвис, а теперь стала моей.

Он спустился и вышел в сад, который был достаточно обширен, и поэтому ни стены, ни высокий орех не могли в достаточной мере затенить его. Тень от дерева достигала дома только к вечеру. Дорина шла к нему, улыбаясь еле заметной улыбкой. Ее спокойствие было каким-то неестественным.

– Ты говорил с Мэвис?

– Да. Откуда ты знаешь?

– Просто знаю. Остин не приходил?

– Нет.

– Хорошо. Ты и Мэвис, наверное, чувствуете себя так, будто держите в ладони гранату.

– Что за сравнение? У меня нет такого чувства, уверяю тебя.

– Не волнуйся, Мэтью. Я знаю, что надолго не могу здесь остаться.

– Оставайся сколько хочешь, дорогая.

– Сядем на траву. Она не мокрая. Кто ее подстригает? Ты?

– Нет. Один ирландец, его зовут Джерати, он из графства Керри. Я дал ему отпуск на неделю.

– Из-за меня. Мы отрезаны от мира, правда? Может, мы уже даже не на земле, а плывем высоко в небе.

– Тебе не нравится?

– Просто я знаю, что это долго не продлится. Но сейчас мы оказались вне времени. Дай мне руку. Как тут тихо. Какой сегодня день?

– Пятница.

– Мэтью!

– Что, детка?

– Я тебе рассказала все, что знаю, что помню и намного, намного больше.

– Ты об этом не жалеешь?

– Нет. Я себя чувствую заново рожденной. Я избавилась от страха, от всей этой душевной путаницы, и в меня вошла какая-то неведомая до сих пор внутренняя сила. Понимаешь?

– Наверное, понимаю.

– Она не исчезнет?

– Твои ощущения, возможно, немного изменятся. Но все перемены к лучшему останутся, я уверен.

– Ты был чудесен, когда обнимал меня в тот первый вечер.

– Я чувствовал, что именно так и надо.

– То, что между нами произошло…

– Я должен был так поступить. Полумеры ничего не решили бы. Мне надо было о тебе позаботиться и поговорить откровенно.

– И у тебя получилось. Не чувствую ни вины, ни сожалений, что осталась здесь.

– Мы никогда не сможем сказать об этом Остину.

– Знаю, знаю. Да, да. Я знаю.

Они сидели на траве под орехом. Дорина вздохнула, сжала руку Мэтью и отпустила.

– Я думаю, все уладится, Мэтью, и с Остином тоже все будет хорошо. Я уже меньше его боюсь, там, где был страх, теперь жалость и любовь. А все остальное куда-то ушло.

– Нет полного излечения, Дорина, не надейся на многое. Но если вы с Остином снова будете вместе, меня так это обрадует, как ничто еще не радовало.

– Мне кажется, я завтра вернусь в Вальморан.

– Да, детка… все правильно.

– Я хочу решительно начать. Я хочу увидеть Остина… Ты еще не виделся с Лотти?

– Нет, наверное, она куда-нибудь уехала.

– Ты ей поможешь куда-нибудь переехать, чтобы мы получили наше жилье?

– Да.

– Мне кажется, я сейчас уже могу влиять на события. Раньше была отрезана от мира, как будто за стеклом, только смотрела.

– Дорогая моя…

– Мэтью, я люблю тебя. И ты знаешь.

– И я тебя тоже люблю.

– Мы будем встречаться?

– Это, наверное, невозможно, Дори.

Они замолкли. Мэтью еще раз взял ее за руку. Сидели, как двое детей.

Он заметил на ее щеке слезу.

– Не печалься, детка.

– Нет, я знаю… мы словно жили в пространстве без времени, где ничто не могло развиться… ну, кроме тех перемен, что случились во мне. Так чувствуешь, когда понимаешь, что уже… никогда… никогда не встретишь, не напишешь… и когда столько любви… это как будто умираешь.

– Я понимаю тебя, но иногда в жизни… надо умереть.

– Да, у меня хватит смелости умереть. Только ты не забывай, что я тебя любила.

– Не забуду, Дори. Я тоже страдаю. И ты тоже не забудь.

* * *

«Дорогая Лотти!

Не дозвонилась тебе, поэтому решила написать, чтобы приветствовать тебя от всего сердца. Куда ты пропала? Ты должна непременно прийти к нам на обед. Тебе, конечно, интересно знать, что происходит у нас, как дети. Так вот по порядку: Патрик сдал историю на отлично. Грейс невероятно счастлива с Людвигом. Они сейчас в Ирландии. Джордж получил повышение. Я с головой погрузилась в дела – подготовка к свадьбе. Я тебе не говорила, что сама придумываю наряды на торжество? А портниха их шьет, и для меня тоже. Жизнь интересная, но дел невпроворот. Что у тебя? Мы обязательно должны встретиться. Я тебе позвоню, но только не сейчас, чуть погодя, потому что в ближайшие дни придется бегать к портнихе, за цветами, к фотографу и так без конца. Мы просто не можем дождаться минуты, когда после свадьбы поплывем на яхте вместе с Ричардом. Наконец-то сможем предаться безделью. Для нас с Джорджем это будет как бы второе свадебное путешествие. Я радуюсь как дитя. Такие у нас дела, а что у тебя? Почему ты не даешь о себе знать? Обязательно приходи к нам на ужин. Позвоню, как только выпадет свободная минутка. Всего хорошего, моя дорогая, обнимаю тебя.

Клер.

P.S. Джордж, который как раз вернулся после какой-то веселой вечеринки с Чарльзом и коллегами, просит передать от него лично горячий привет».


«Дорогая Шарлотта!

Пишу это письмо без особого повода. Хотел с Вами встретиться, но было очень много работы в Ист-Энде. Не хватает слов, чтобы описать безобразия, которые здесь творятся. Социальная опека помогает лишь в минимальной степени, и видно, что люди продолжают жить в нищете и отчаянии, и уж совсем беспомощны женщины, у которых несколько детей. Мужчины по крайней мере могут пойти в пивную. Вскоре переберусь в Нотинг-Хилл, где, как предчувствую, ситуация такая же самая. Невозможность получить образование наполняет человека грустью. И тогда только начинаешь ценить собственную удачу. Когда обоснуюсь, мы с Вами обязательно увидимся. Может быть, даже попрошу у Вас помощи. Видитесь ли Вы с Людвигом? Он всегда о Вас отзывается очень тепло. Надеюсь, Вы здоровы. С самыми искренними пожеланиями добра

Гарс».


«Дорогая Шарлотта!

Мы все время пытаемся с тобой связаться. Считаем, что ты нам очень могла бы помочь в том, что касается Дорины. Переживаем за нее. Расскажу подробней при встрече. Ты, наверное, куда-то уезжала? Позвони нам, пожалуйста, как только вернешься. Мы будем тебе очень благодарны. С наилучшими пожеланиями от меня и Мэтью

Мэвис.


P.S. Да, забыла сказать: Остину и Дорине, наверное, вскоре понадобится жилье».

* * *

Шарлотта минуту слушала, как звонит телефон. За телефон заплатили Клер и Джордж. Потом побрела в кухню и выбросила клочки писем в ведро. Досаждал расшатанный зуб. Солнце подогревало несколько полупустых консервных банок, от которых дурно пахло. Над ними гудел рой черных мух. Она вернулась в спальню, окна которой выходили на север. Кровать была не застелена. Нейлоновые занавески потемнели от грязи. Шарлотта легла.

Сегодняшняя почта довершила меру. Клер слишком счастлива и только так, для очистки совести, набросала пару строк. Гарс полон жалости и убежден, что она ему может помочь, только если займется еще более жалкими людьми. Думает, что Шарлотте не чужда социальная опека. Мэвис и Мэтью стали «мы». Он даже не позаботился сам написать. Не позвонил. Если вот этот последний звонок его, то все равно уже поздно. Просто он хочет использовать ее, чтобы устроить что-то для Мэвис. Хочет убрать с дороги все препятствия, для себя и для Мэвис. Патрик сдал историю на отлично. Грейс млеет от счастья в Ирландии. Джордж получил повышение. «…Мы будем тебе благодарны…» Остин и Дорина возвращаются домой. По мнению Мэвис, Шарлотта могла бы помочь. Джордж шлет личный привет. Мэтью все равно. Когда она последний раз сняла трубку, какой-то мужчина, сообразив, что разговаривает с одинокой немолодой женщиной, начал нести всякую непристойную чушь. Может, это он сейчас звонит. А может, Мэтью-Мэвис, считающие, что она может быть полезной. Но уже поздно. Она не сможет быть полезной никому и никогда. Даже Элисон, которой когда-то она была нужна, в конце концов отвергла ее. Значит, она в самом деле ни на что не годна и достойна того, чтобы от нее все отвернулись.

Мэтью безразлично. Мэтью и Мэвис – это уже «мы» для себя, для любви, для нежности, пока смерть не разлучит. Они будут богатыми и счастливыми. Поселятся в роскошном доме, и слуги будут стирать пыль с китайских ваз. Грейс наслаждается своим счастьем в Ирландии. Клер с нетерпением ждет, когда поплывет в Грецию. Гарс полон сочувствия. Как Джордж, который шлет привет от себя лично. Патрик сдал историю на отлично. Патрик постоянно писал Элисон. И ни разу не удосужился написать Шарлотте. Шарлотта может быть полезна. Сможет присмотреть за детьми, когда Людвиг и Грейс отправятся на званый обед. Остин и Дорина возвращаются домой. У Клер такая насыщенная жизнь.

Конечно, она прекрасно осознает, и без письма Гарса, что другие по сравнению с ней живут еще хуже, поэтому себя она должна считать счастливицей. У нее нет на шее кучи детей и пьяницы-мужа. А как бы ей хотелось иметь на шее такой груз, этого Гарс понять не может. Конечно, у нее была легкая жизнь, и при некоторой ловкости можно было жить без трудностей и дальше. Она давно избавилась от больших иллюзий, а с маленькими так сжилась, что едва их замечала. Она не из тех, кто опускается на дно жизни. Для этого у нее слишком здоровый желудок. Умела чувствовать голод и успокаивать его, а когда уставала, ложилась в удобную постель. Просыпаясь – как правило, в плохом настроении, – все-таки находила в себе силы поверить, что чашка чаю все исправит. Умела сосредоточиться на чтении – детектива или хотя бы газеты. Человек может существовать, в определенном смысле даже наслаждаться своим существованием, и в куда более худших условиях. Но бесспорно – она, Шарлотта Ледгард, каким-то образом обманута жизнью и проходит по ней в роли тени. Ничего удивительного, что Элисон ее наказала, а Мэтью относится просто как к вещи. Может быть, когда-то она и радовалась своей полезности, но сейчас ей было все равно.

Значит, Остин и Дорина помирились и вскоре вернутся домой. Еще один счастливый финал. Она уберет им квартиру, прежде чем уедет, и купит цветы. Они будут ей благодарны, но видеть ее не захотят. Ей придется искать место, хотя неясно, что она может делать, кроме ухода за пожилыми женщинами. Конечно, можно воспользоваться приглашением Клер – поселиться у нее. У Тисборнов чувство ответственности весьма развито, и она ни на секунду не почувствует себя лишней в их доме. Зато поздно вечером, когда она уже будет спать, они, вернувшись из гостей, будут говорить между собой о бедной старой Лотти и вежливо сочувствовать, мысленно посылая ее ко всем чертям. А потом Клер будет поддразнивать Джорджа тем, что Шарлотта в него влюблена. А она будет лежать в постели, прислушиваясь к их голосам. И все будут твердить: какие благородные эти Тисборны, взяли на себя опеку над старой Лотти, у которой и в молодости был тяжелый характер, а с годами и подавно. Живя возле Клер и Джорджа, она будет дожидаться появления на свет маленьких Леферье. После этого станет нянькой, как раньше при Элисон.

При всем при том Шарлотта прекрасно осознавала, что все эти унылые пути могут оказаться непройденными. Потому что нечто неожиданное, пусть и неприятное, но вносящее перемены, может случиться с каждым, даже с ней. Например, болезнь. Одно это уже может изменить ход событий. Но она слишком была уверена в бессмысленности будущего, чтобы сметь надеяться на перемены к лучшему, она вообще не могла допустить мысли, что будущее может быть чем-то иным, кроме как рядом кошмарных продолжений ее нынешних страданий. Моральное осуждение самой себя не повлияло на нее успокоительно, и чувство вины не привело к приливу энергии. Кто находится в таком состоянии, тот скорее всего уже дошел до края.

Все мне ненавистны, думала она, и ненавистны не потому, что они нехорошие, злые или плохо ко мне относятся. Я их ненавижу, просто потому что… ненавижу, потому что им везет и у них есть все, чего нет у меня. И нет на свете существа настолько несчастного, чтобы могло за своим несчастьем укрыться, как за щитом, от моей ненависти. Она лежала в полутьме на неприбранной постели за серыми от грязи занавесками, лежала в неудобной позе, не стараясь даже ее изменить; размышляла о смерти… в желании умереть есть ли какой-то смысл? Нет, какой уж тут смысл. Она находилась уже далеко ото всех принятых среди людей смысловых делений. Убить себя или нет и повлияет ли ее смерть на что-нибудь или на кого-нибудь? – на эти вопросы нельзя отыскать ответ, невозможно даже точно их сформулировать. Уничтожить себя от зависти? Почему бы нет? Ведь все равно. Облегчит ли отчаяние ее добровольный уход или затруднит, сведет ли само собой в могилу – это решит слепой случай. Она всегда была невольницей случайностей, а раз так, то пусть они ее и убьют, когда сочтут нужным. Умирать не будет радостно, но ведь и любила она тоже безрадостно. Ее лебединая песня сложится из бессмысленных слов, нацеленных в сторону сумасшедшего мира, и они ударят в него, в этот хаос, на котором все стоит, из которого все сотворено. А люди, которые, попивая вечером винцо, с усмешкой будут говорить: «Бедная Шарлотта тосковала и поэтому ушла из жизни», – эти люди сами вскоре умрут.

Утро проходило. Еще немного, и придет время что-нибудь перекусить и дальше вести себя так, будто и в самом деле живешь. Она ни в коей мере не отказалась от мысли жить и дальше и даже пошла к доктору Селдону. Он ее утешил – дескать, ничего страшного у нее нет. И выписал успокоительное и снотворное. У него были свои собственные хлопоты. Ну и пусть. Его она тоже ненавидела. Может, встать, открыть еще одну банку говядины или фасоли? Зарядиться, подлить масла, и пусть колесо еще немного покрутится? Устроиться в кухне – тарелка с едой и «Таймс» с рубрикой объявлений, где, возможно, кому-то нужна дама для общества или домработница? А может, не надо? Может, лучше, чем пить молоко, выпить залпом полсотни таблеток снотворного? Когда-то она была очень счастлива, когда был жив отец и еще до рождения Клер, в ином существовании, – тот ребенок превратился в воспоминание, даже призрак его растаял.

Шарлотта слезла с кровати и побрела в гостиную. Счастье Мэвис и Мэтью невыносимо, по крайней мере его она лицезреть не собирается. Подошла к тому месту, где лежали вещи, в свое время казавшиеся ей такими важными, – диплом пловчихи и порванное письмо. Не отослать ли их Мэтью, тем самым разрушив его спокойствие? Она села и начала писать: «Дорогой Мэтью! Когда получишь это письмо, меня уже не будет в живых…» Странно то, что когда глядишь в лицо смерти, видишь перед собой пустоту. Люди, утверждающие, что картина смерти приводит в чувство, лгут. Так говорят люди здоровые, волевые, талантливые. Подлинные ученики смерти знают, что перед ней мы должны полностью отказаться от своего лица. Жизнь в мольбе протягивает руки, но они становятся все более худыми, все более слабыми.

Шарлотта неторопливо смяла листок. Вместе с дипломом и порванным письмом бросила в камин. Виднелись слова Бетти: «встретимся на… Остин… не догадывается». Она чиркнула спичкой, подожгла и долго растирала кочергой, пока бумага не превратилась в кучку пепла. Потом пошла в кухню и налила воды в чашку. Вернулась в спальню. Нашла таблетки.

Удивительно, с какой готовностью человек укладывается в постель, чтобы никогда не проснуться.

* * *

Мэтью и Дорина сидели в гостиной, глядя друг на друга. До полудня было еще далеко. Чемоданчик Дорины стоял упакованный. Мэтью встал и произнес:

– Пойду вызову такси.

– Нет, еще минуту. Пожалуйста.

– Лучше пусть все произойдет побыстрее, незачем откладывать.

– Прошу тебя…

Он набрал номер. Занято.

– Прости меня, – сказала Дорина, – но после этих дней, проведенных вместе с тобой, мне будет очень трудно пережить «уже никогда». Я этого не перенесу.

– Ты должна, – ответил Мэтью. Еще раз набрал номер. – Алло. Я хочу сделать вызов. – Он назвал адрес.

– Я не буду плакать, – сказала она. – Не буду, обещаю. – Она говорила медленно и отчетливо, не глядя на него. – Ты единственный, кому я поверила, ты меня понимаешь так, будто сам меня сотворил, и именно ты тот единственный, кого мне уже никогда нельзя будет увидеть…

– Так вышло, – произнес Мэтью. – К сожалению.

Он встал, подошел к окну.

– Я на тебя не сержусь.

– Я знаю.

– Должен существовать какой-то компромисс, какой-то другой выход.

– Его не существует. Ты это знаешь не хуже меня.

За три дня они пережили целую эпоху. Казалось, что она оживает прямо на глазах. Взяв за руку, он освободил ее от парализующего страха. Она обрела храбрость, как кто-то, вспоминающий собственное имя. Ее любовь к Остину вышла из тьмы на свет. Он видел радость воскрешения. Только сейчас, в эти последние часы, Мэтью почувствовал возвращение страха. Это как облучение, которое сначала излечивает, а потом начинает убивать. Пора заканчивать это лечение.

– Знаю, – согласилась Дорина. – Знаю. Но это слишком страшно. Я люблю Остина. И одновременно не могу избавиться от уверенности, что, так или иначе, принадлежу тебе навсегда. И так останется, даже если не увидимся.

– Где тут смысл, Дорина? Ты утешаешься пустыми словами. И пусть я покажусь тебе грубым, но так должно быть. Я тоже страдаю. Провести несколько дней вместе так, как мы их провели, и не полюбить эти дни – невозможно. Без любви мы бы ничего не сделали. Наше вынужденное и окончательное расставание – это, увы, наша беда. Но именно расставание подтверждает ценность того, что произошло между нами, утвердит то, что было прежде, и превратит в нечто иное, чем преступление. Я должен полностью отказаться от встреч с тобой, иначе все мои старания помочь тебе окажутся бесполезными.

– После всего, что…

– Мы должны признать, что ничего не было.

– Но могли бы мы хоть иногда писать друг другу?

– Никогда. Если ты напишешь, то я не только не отвечу, но и порву письмо не читая. Прости, пожалуйста.

В дверь позвонили.

– Это такси.

Он вышел из комнаты, чтобы открыть дверь. Через минуту он останется один. Собственную боль можно успокоить, способов много. Дальше терпеть невозможно. Втолкнуть ее в такси, пусть едет, а потом сесть и выплакать горе.

ТЕЛЕГРАМ

Канал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками

Книжный Вестник

Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)

Поиск книг

Свежие любовные романы в удобных форматах

Любовные романы

Детективы и триллеры, все новинки

Детективы

Фантастика и фэнтези, все новинки

Фантастика

Отборные классические книги

Классика
ВКОНТАКТЕ

Цитаты, афоризмы, стихи, книжные подборки, обсуждения и многое другое

Книжный Вестник
БИБЛИОТЕКИ

Библиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории

Любовные романы

Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров

Фантастика

Самые популярные книги в формате фб2

Топ фб2 книги