Чёрный караван

20

Я обещал в девять вечера быть у Айрапетяна. «Цвет русского общества» собирался на этот раз у пего. Очень хотелось избежать этого визита. Для меня идти сейчас в гости было сущей пыткой. Голова гудела, во всем теле чувствовалась какая-то болезненная истома. Решил выпить рюмку-другую коньяку и прилечь. Но едва принесли коньяк и я налил себе первую рюмку, как, весь запыхавшись, словно спасаясь от погони, прибежал полковник Арсланбеков. Вытащил из кармана какой-то листок и, бросив его на стол, воскликнул:

— Вот, господин полковник, самая последняя новость!

Я взял листок и быстро пробежал его. И без того натянутые нервы как огнем обожгло. Еще раз перечитал заглавную строку, написанную красными буквами: «Воспоминания русского офицера…» Этим русским офицером оказался князь Дубровинский! Воспоминания — рассказ обо всем, что произошло за время его странствий между Мешхедом и Бухарой. Все было изложено подробно, в резких выражениях.

Я бросил листок на стол:

— Где вы взяли это?

Полковник ответил, жадно косясь на коньяк:

— Доставили из Новой Бухары. Сегодня ночью это распространят и здесь.

— Сам князь там?

— Не думаю… Большевики, наверно, уже переправили его в Ташкент. Им такие люди, как князь, позарез нужны.

— Может быть, он еще в Новой Бухаре?

— Не знаю… Можно проверить.

— Сейчас же нужно послать туда человека. Предателя непременно разыскать и сделать так, чтобы он никогда больше не мог раскрыть рот. Капитан Кирсанов здесь?

— Да.

— Нужно послать его.

Настроение у меня испортилось окончательно. Листовка выпущена для того, чтобы разоблачить в основных чертах нашу политику в Туркестане. Написана опытной рукой, мастерски. И откуда, скажите на милость, взялся этот князь на мою голову?

Ясно, что эта бумажонка вызовет много неприятных разговоров. Такая уж у нас, разведчиков, участь: если удача, никто не спросит: «Как тебе это удалось?» Но стоит потерпеть неудачу — готовь перо и бумагу: грозные запросы посыплются градом!

Я рассказал Арсланбекову о приходе доктора.

Он ответил спокойно:

— Доктор — ерунда… Пошлю ему парочку этих листовок, он и замолчит. Есть дело поважнее: кази-калян направил эмиру послание о русских беженцах в Бухаре. Старается доказать, что во всех волнениях, происходящих в стране, повинны якобы русские эмигранты, что они продают населению оружие, — одним словом, что приток русских в Бухару угрожает исламу. Подумаешь, угроза! Какой-то поручик Рогожин продал одному из купцов полтора десятка винтовок, его арестовали, и он сидит сейчас в тюрьме. Кази-калян предлагает переправить русских эмигрантов через Хиву на Урал. Кушбеги будто бы поддержал его. Вот это имеет для нас большое значение. Сейчас Бухара стала убежищем для сил, борющихся против большевизма. Если мы лишимся этой возможности, тогда нам станет гораздо труднее.

— Откуда вы узнали обо всем этом?

— Рассказал один из тех, кто готовил послание эмиру.

Арсланбеков, не переводя дыхания, добавил:

— Конечно, и среди беженцев существуют такие, которые поддерживают волнения. Где, вы думаете, преступники достали гранату, взорвавшуюся на Регистане? Ясное дело, у какого-нибудь беглого офицера.

— Может быть, ее дали большевики?

— Нет… Они в этом смысле действуют очень осторожно. Когда будет нужно, и пушки дадут. А сейчас… сейчас они стремятся успокоить эмира.

— Значит, вы думаете, что большевики к этому событию непричастны?

— Нет! — твердо ответил Арсланбеков. — Они прекрасно понимают, что от таких стихийных действий им нет никакой пользы. Я боюсь одного: как бы это происшествие не напугало эмира. Пять или шесть человек убиты. Два-три десятка ранены… Десятки брошены в зиндан… Еще неизвестно, к чему все это приведет!

О том, что волнение поднялось сильное, я понял, еще находясь у кушбеги. Он то и дело, извинившись передо мной, выходил из комнаты — выслушивал доклад начальника стражи. Я даже предложил перенести продолжение нашей встречи на другое время. Но кушбеги ответил, что завтра едет в Куляб, а там может задержаться. Поэтому, не обращая внимания на шум на площади, мы продолжали нашу интересную беседу. Она действительно была открытая, доверительная. Кушбеги произвел на меня хорошее впечатление…

Я заговорил о предстоящей вечеринке у Айрапетяна, рассказал Арсланбекову, что Айрапетян намерен составить из дашнаков отряд в пять тысяч человек. Он иронически улыбнулся:

— В пять тысяч человек?

— Да.

— Не верьте! Хорошо, если наберет пятьсот. Попросту говоря, хочет воспользоваться моментом и набить свой карман!

Про волка помолвка, а он в дом. Не успел Арсланбеков договорить, как с шумом ввалился Айрапетян н, притворяясь удивленным, закричал:

— Господа, вы все еще занимаетесь делами? Пора кончать! Ну-ка, пойдемте. Нас ждут…

Фамильярность Айрапетяна мне, признаться, не поправилась. Я холодно посмотрел на него и ответил:

— Сегодня вам придется обойтись без меня. Мне нездоровится.

Айрапетян расплылся в широкой улыбке:

— Нет, нет, господин полковник! Как можно? Я пригласил гостей только ради вас. Все давно уже ждут. Не придете — кровно обидите.

Я понял, что армянин не отступится, и, неохотно поднявшись, начал одеваться…

Происшествие на Регистане, оказывается, сильно обеспокоило и эмира. После взаимных приветствий и расспросов о здоровье он сразу заговорил об этом:

— Я все знаю, господин полковник. Я даже побранил кушбеги за то, что он вас повел на такое зрелище.

— Напрасно бранили, ваше величество! (Я умышленно назвал его так, хотя знал, что русские дали ему титул «высочество».) Такое зрелище тоже нужно видеть.

— Нет, лучше его не видеть! — Круглое лицо эмира побагровело. — Кучка грязных бездельников бросает вызов государству. Будоражат страну. А мы не можем справиться с ними. Как вам это понравится?

Некоторое время эмир сидел молча, опустив голову, разглядывая драгоценные перстни, которыми были буквально усыпаны его толстые пальцы. Видно было, что он хочет начать какой-то важный разговор. Наконец, подняв опухшие веки, он низким голосом заговорил:

— Господин полковник! Вы много ездите. Много видите. Скажите, чем вызвана вся эта смута? Почему за какие-то несколько месяцев весь мир перевернулся? Наши глупые муллы говорят: «Близится конец света». Я, конечно, не придаю значения их болтовне. Во вселенной ничего не изменилось. Солнце восходит все там же. Ночь и день сменяются по тем же законам. И в прошлом году в это время тоже было облачно. Так и сейчас. Ничего не изменилось. Изменилось одно: люди стали не такие, как прежде. Люди сошли с ума. Какая причина этому?

Я слегка улыбнулся:

— Ну, не все же люди сошли с ума.

— Большинство… Иначе мир не трясло бы так… Невозможно угадать, какого направления держаться. Нет уверенности, что завтрашний день встретишь живым. Отчего? Чем вызвано все это?

Хоть я и знал, что эмир задает вопрос серьезно, но ответил несколько иронически:

— Причина одна — мы стали трусливыми. Не можем побороть собственную слабость.

— Нет, нет! — резко возразил эмир. — Дело не в трусости. Никто не поверит, если вы скажете, что его величество ак-падишах[66] был трусом. Себя я тоже не считаю трусом. Но что бы я ни делал, все оборачивается против меня же. Почему это так?

Вошел нарядно одетый, белолицый, красивый подросток с чилимом[67] в руках; склонив голову и согнувшись, замер перед эмиром и осторожно протянул ему чилим. Эмир взял чилим и ласково взглянул на подростка. Затем махнул рукой. Тот попятился назад и легко, как девушка, удалился. «Наверно, один из любимцев эмира», — подумал я.

Эмир поднес ко рту позолоченный мундштук чилима и с прежней печалью в голосе продолжал:

— Вот доктор запрещает мне курить эту дрянь. У меня страшный кашель. По ночам не дает спать. И все равно я жить не могу без чилима. Не нахожу себе места, если не курю. А знаете почему? Нервы постоянно напряжены, как тетива лука. Ни днем, ни ночью не знаю покоя из-за этих беспорядков. Ночью не сплю из-за дневных забот, а днем не дают покоя ночные кошмары. Как же после этого не курить?

Эмир негромко забулькал чилимом. Пристально глядя на него, я думал про себя: «Полновластный хозяин целой страны. Никто не смеет ему противоречить. Его слово— закон, деяния — справедливость. Стоит ему поднять руку — все будет исполнено. Скажет: «Убить» — убивают. Скажет: «Сжечь» — сжигают. Достаточно одного лишь слова… Одного движения… Любой приказ беспрекословно будет выполнен. И если даже он жалуется… Чего же ожидать тогда от тех, кто окружает его?»

Эмир сильно затянулся чилимом, жадно вдыхая густой дым, и снова заговорил:

— Меня, господин полковник, удивляет одно: угроза нависла не только над нашими головами. Не только вокруг нас бушует буря. Весь мир трещит по швам. По какой причине все это происходит?

Я постарался объяснить эмиру положение:

— Жизнь, ваше величество, это огромное море. Оно то бушует, наступает, то успокаивается и отступает назад. Прошлый год был тяжел. Особенно тяжел он был для союзников. В результате мятежа большевиков Россия вышла из войны. Восточный фронт распался. Румыния была разгромлена немцами. Италия потерпела крупное поражение. Французская армия почти вышла из строя. В результате и нам стало трудно. Вы говорите, мир трещит по швам. В этом виноваты мы сами. Виноваты политики, стоящие у власти. Вы говорите — «дело не в трусости». Отчасти вы правы: одной храбрости не всегда бывает достаточно. Прежде всего нужна дальновидность. Нужна мудрая политика. Но многое зависит и от того, насколько настойчиво, твердо осуществляется эта политика.

Эмир, неторопливо затягиваясь дымом, не сводил с меня глаз. Но в лице его не изменилось ни черточки, и невозможно было определить — подействовали мои слова или нет. Он сидел неподвижно, как зачарованный.

Я продолжал:

— Вот вы говорили о белом царе. По-моему, Россию погубила именно нерешительность белого царя. Ведь большевики родились не в один день. В свое время надо было действовать решительно. Потом уже стало поздно.

— Нет, нет, господин полковник! — Эмир поставил свой чилим на соседний столик и горячо заговорил: — Белый царь преследовал большевиков, как волков. Загонял их в Сибирь. Да зачем далеко ходить… Вот и мы преследуем большевиков, как нечистого духа. Я лично дал указание всем бекам казнить на месте любого бунтаря, сочувствующего большевикам. Сотни людей выслеживают их. Мои ширбача[68] ничем другим не занимаются. В зинданах свободного места не осталось. Кое-где мы построили даже новые зинданы. Все равно не хватает. Как еще действовать смелее?

Я умышленно молчал. Эмир заговорил еще более горячо:

— Моих подданных насчитывается около трех миллионов человек. Будь я уверен, что избавлюсь этим от большевиков, я половину населения согласился бы загнать за колючую проволоку.

Улыбнувшись, я слегка поддразнил эмира:

— Вряд ли это удастся. Лучше уж загнать за колючую проволоку большевиков. Надо решительнее бороться против них.

— Каким образом? — Упершись обеими руками в подлокотники кресла, эмир подался вперед. — Однажды я уже сломал меч. И теперь, поверьте, не знаю, что делать. Если бы я был уверен в удаче, я ни минуты не выжидал бы!

Я начал издалека. Сказал эмиру, что большевики на смертном одре, что они окружены со всех сторон. Затем заговорил о положении в Туркестане, изложил ему стратегический план, составленный нами совместно с представителями «Туркестанской военной организации». И под конец поставил вопрос ребром: какой вклад может внести Бухара в дело борьбы против большевизма?

Эмир долго молчал, размышляя, затем ответил вопросом же:

— Речь, видимо, идет о живой силе, о войсках. Так?

— Да… О войсках, которые можно послать в бой.

Сколько людей Бухара может двинуть на Чарджуй, скажем, самое большее через месяц?

Эмир снова задумался. Он или не знал положения, или не хотел высказываться определенно. Казалось, он ищет выхода, чтобы уйти от прямого ответа. Мое предположение подтвердилось. Он ответил неопределенно:

— Люди — это еще не все. Можно двинуть и десять тысяч, п пятьдесят тысяч… Способных владеть оружием — много. Оружия нет! От вас мы получили всего два каравана — сто тридцать верблюдов — с оружием. А этого слишком мало! Мы обращались к эмиру Хабибулле-хану. «Поможем, не оставим без поддержки братьев мусульман», — ответил он. Обещал прислать винтовки, патроны, порох, десятки опытных офицеров, даже добровольцев. А пока что прислал только несколько человек.

Я постарался вызвать эмира па большую откровенность:

— Допустим, мы возьмем на себя помощь оружием… Какую армию сможет выставить Бухара через месяц?

— Если будет оружие, можно двинуть всех бухарцев.

— Я говорю о кадровых солдатах, настоящих бойцах.

— Кадровые солдаты… Это вопрос трудный. Бухара — государство, которое, в сущности, жило без солдат. Никогда у нас не было большой армии. И месяц, вообще-то говоря, срок небольшой. Но все же, если мои расчеты правильны, можно будет выставить до тридцати тысяч человек. Впрочем, давайте вызовем топчи-баши [69]… Он скажет точно.

Эмир взмахнул колокольчиком. Старик с козлиной бородой распахнул дверь и склонился перед эмиром. Эмир приказал:

— Позови топчи-баши!

Спустя немного времени появился топчи-баши. Эмир посмотрел на него издали суровым взглядом и строго спросил:

— Если у тебя не будет затруднений с оружием, сколько людей сможешь собрать за месяц?

Я встречался уже с командующим, и его мнение мне было известно. Что-то он теперь скажет? Переводя взгляд то на эмира, то на меня, он некоторое время колебался. Затем осторожно начал:

— Если не будет затруднений с оружием, можно будет подготовить тридцать — сорок тысяч человек.

— Тридцать — сорок тысяч?

— Да.

— Слышите, господин полковник? Он говорит: тридцать — сорок тысяч…

Командующий в разговоре со мной называл пятьдесят тысяч человек. Поэтому я заметил, как бы подсказывая ему:

— Может быть, можно будет подготовить и пятьдесят тысяч?

— Если срок будет немного удлинен, можно будет подготовить и пятьдесят тысяч.

Эмир строго спросил:

— Какой срок нужен?

— Хотя бы полтора месяца.

— Чтобы через полтора месяца была готова пятидесятитысячная армия! Ступай!

Топчи-баши молча удалился. Эмир повернулся ко мне:

— Этот вопрос решен. Но об оружии позаботьтесь сами. Да, кстати… Я весьма признателен господину генералу и вам лично за то, что вы поддержали нашу просьбу о постройке в Бухаре заводов по изготовлению пороха и патронов. Надеюсь, Лондон не откажет нам в этой помощи. Эти заводы крайне необходимы. Лучше было бы, конечно, построить настоящий оружейный завод. Но, как говорится, пока не достал палку, бей кулаком. Даже и такие заводы намного облегчат наше положение.

Я многозначительно улыбнулся:

— Можно, конечно, построить и оружейный завод. Но, признаться, мы боимся одного: пока эти заводы будут построены, не зальет ли поток большевизма всю Среднюю Азию?

Эмир понял мой намек. Он долго сидел опустив голову, как бы готовясь к ответу. Затем медленно поднял свои опухшие веки и задумчиво заговорил:

— Я вас понимаю, господин полковник. Вы вернулись к тому же больному для вас вопросу. Поверьте: мы глубоко сознаем опасность большевизма. Всей душой мы желаем, чтобы он был сокрушен. Больше того — истреблен. Неужели вы думаете, что мы в какой-то мере симпатизируем большевикам?

— Нет! Я далек от таких мыслей. Но согласитесь, что на нынешнем этапе нет разницы между равнодушием и симпатией к большевизму. Можно всей душой ненавидеть большевизм — и ничего не делать для его сокрушения. Таких фактов, к сожалению, немало.

Эмир вновь опустил голову. Я продолжал, не меняя тона:

— Господин кушбеги рассказал мне, что у вас созданы особые отряды для разборки железнодорожной колеи. Даже приготовлены арбы для того, чтобы увезти разобранные рельсы в глубь страны. Это очень хорошо. Но какая польза от такого начинания, если эти отряды бездействуют? Что даст это мероприятие, если оно нисколько не мешает большевикам перевозить через вашу территорию военные грузы и войска? Невольно напрашивается вопрос: как это понять — это симпатия или антипатия к большевизму?

Эмир, видимо, понял, что от прямого ответа ему не уйти. Он виновато посмотрел на меня и сказал:

— Давайте, господин полковник, договоримся так: сообщите генералу, что я готов назначить вашего человека, чином не ниже полковника, командующим моими войсками. Я дам ему все полномочия. Устраивает вас такое предложение?

Я, признаться, не ожидал такого ответа. Он, разумеется, нас вполне устраивал. Тем не менее я решил не проявлять особой заинтересованности. Обещав сообщить о предложении эмира генералу Маллесону, я постарался переключить внимание собеседника на другое. Спросил: не устроят ли его полковники царской армии? Эмир ответил с явным раздражением:

— Нет, нет! Я ими сыт по горло. Если прибудут люди эмира Хабибуллы-хана… Да вы пришлете своих офицеров… И достаточно! Эти русские беженцы только безобразничают. Каждый божий день что-нибудь натворят. Оружие продают. Грабят. Пьют водку. Развратничают. Нет, нет! Боже упаси!

Я предвидел, что эмир недоброжелательно встретит мое предложение. Но сейчас мне хотелось только прощупать этот пункт. Поэтому я не стал больше касаться

дел русских беженцев и заговорил о другом. Спросил, не поддерживает ли эмир каких-либо связей с Джунаид-ханом. Он ответил как-то неохотно:

— Недавно он прислал человека. Просил у меня винтовок, пулеметов, пушек. Я ему ответил: «Мы сами бедны оружием. Возвращайтесь назад, пока след ваш не остыл».

— А говорят, он собрал армию в двадцать тысяч человек?

— Не думаю. По-моему, пускает пыль в глаза…

Я и без того знал, что эмир ненавидит Джунаид-хана. Заговорив о нем, я хотел уточнить другое: какого мнения эмир о будущей судьбе Хивы? Кого считает достойным занять хивинский трон?

Но не успел я и рот раскрыть, как эмир сам с беспокойством заговорил об этом:

— Если позволите, господин полковник, я хотел бы высказать одно дружеское пожелание.

— Прошу вас, говорите! Не беспокойтесь… Ведь я пришел к вам для того, чтобы беседовать открыто.

Эмир зорко посмотрел на меня, словно не доверял моим словам. Затем начал заискивающе:

— Напрасно вы дали крылья Джунаид-хану. Это настоящий разбойник. У него нет ни совести, ни чести. Получает помощь от вас, а глядит в другую сторону. Недавно мы поймали одного из людей Нури-паши. Знаете, что мы обнаружили при нем? Письмо Джунаид-хану!

Эмир думал, что серьезно удивил меня: остановился и пристально поглядел мне в лицо. Но, увидев, что я никак не реагирую, продолжал:

— Это письмо, по-видимому, было ответом на письмо Джунаид-хана.

— У кого это письмо?

— У нас.

— Что он пишет?

— Лучше прочтите письмо. Пойманный нами человек тоже здесь. Если угодно, можете встретиться с ним.

Сообщение эмира заинтересовало меня. Но я принял безразличный вид и молча ждал, когда он продолжит рассказ. Мне казалось, что эмир еще не до конца раскрыл свое сердце.

После продолжительного молчания эмир заговорил почти взволнованно:

— Большинство населения Хивы — узбеки. Если ваше правительство, господин полковник, желает стране мира, оно должно земли Хивы, населенные узбеками, передать Бухаре. Отдать под паше покровительство. А покровительство над Бухарой оно должно взять па себя!

Лицо эмира покраснело, даже руки задрожали. Он, видимо, с большим трудом высказал то, что постоянно его тревожило. Я, признаться, даже не нашелся сразу что ответить. К счастью, он сам опередил меня:

— Вы, господин полковник, не затрудняйте себя сейчас ответом. Передайте мое предложение генералу. А он пусть сообщит об этом Лондону. Если найдут, что это приемлемо, я обещаю водрузить знамя дружбы над Регистаном!

Эмир рывком поднялся с места и, переведя дыхание, улыбнулся:

— А теперь позвольте пригласить вас к столу!

…Как быстро идет время. Вот и октябрь остался позади, ноябрь уже сделал первые шаги. С севера повеяло зимой. Надо было торопиться. Мне предстояла трудная дорога. А я до сих пор никак не мог выбраться из Бухары, уйдя с головой в дела.

С эмиром мне пришлось встретиться еще раз. Уточнив план действий, я сообщил об этом в центр. В ожидании ответа встречался с нужными людьми. В частности, побеседовал с посланцем Нури-паши и ознакомился с письмом, которое он вез Джунаид-хану. Казалось бы, сделано было уже немало. Но особых надежд у меня не было. О том, насколько сложны события, происходящие в Туркестане, я знал еще в Мешхеде. Но никак не думал, что политическая обстановка настолько неблагоприятна для нас!

Кучка жалких офицеров, вроде Джунковского и Кирюхина, без солдат… Невежественные головорезы, вроде Иргаш-бая и Ишмет-бая, ничего не видящие дальше своего носа… Дрожащий эмир, с опаской озирающийся по сторонам… Его беспомощные и бесправные нукеры… Удастся ли собрать их в один кулак и направить к одной цели? «Тяжелое время нуждается в сильных руках». В том, что время было тяжело — чрезвычайно тяжело! — не оставалось сомнений, но и сильной руки, способной поднять его, по-моему, не было… Может быть, я раньше времени впал в пессимизм? Может быть, слишком спешу?

Дай бог, чтоб это было так!

Время — около двенадцати часов. Скоро мы должны отправиться в Новую Бухару. В моем первоначальном плане не было этой рискованной поездки. Я собирался сразу же после Бухары выехать в Хиву. Но одно важное обстоятельство вынудило меня временно свернуть с главной дороги.

Я однажды был уже в Новой Бухаре. Знал, что этот город расположен всего-навсего в семи-восьми милях от того места, где я сейчас нахожусь. Знал также, что теперь это уже не прежний захолустный городишко, живущий своей косной жизнью. Теперь это — муравейник большевизма, трамплин красных бунтовщиков, отстоящий буквально на расстояние пушечного выстрела от столицы Бухары. Иногда я задавал себе вопрос: как может в таких условиях быть покойным эмир! Как может он не страдать бессонницей?!

Я задумался и о себе. Пройдет ли поездка благополучно? Вдруг встретится бродяга типа Дубровинского:.. Где только они не шляются! Недаром на Востоке говорят: «У бродяги тысяча и одна дверь».

Перед моими глазами почему-то возник Дубровинский: он щурится на меня с обычным своим высокомерием. Я резко встал с места и закурил. Опасения, сомнения, как видно, впитались в кровь человека и не покидают его до последнего вздоха. Ну что ж!.. Я твердо решил посетить Новую Бухару. Маршрут давно составлен, все подготовлено. Через считанные минуты надо садиться на лошадей… А я думаю о каком-то Дубровинском. Как после этого не начнешь сам себя укорять!

Вошел Ричард, доложил, что Исмаил-хан — доверенное лицо самого кушбеги — ждет нас. Он должен сопровождать нас до Новой Бухары и обратно. Я уже был готов. Оставалось только надеть чалму и подпоясаться шелковым кушаком, что я и сделал тут же. Отдав хурджин [70] Ричарду, поспешно вышел из комнаты.

Стояла тихая, мягкая погода. Но небо потемнело. Туча, надвинувшаяся к вечеру с северо-запада, окутала окрестности. Было сумрачно, пахло осенним дождем. Город, видимо, давно уже погрузился в сладкий сон. Кругом— гробовая тишина. Трудно даже представить себе, что я в самом центре шумной, многоязычной Бухары.

Во дворе стояли уже оседланные лошади. Я подошел к черному как ночь жеребцу, с ловкостью жокея вскочил в седло и подъехал к железным воротам, освещенным тусклым светом керосиновой лампы. Было без пяти минут двенадцать, когда мы выехали на улицу Чар Минар, в конце которой нас ждал Исмаил-хан.

Время близилось к рассвету. Последний сторожевой пункт бухарцев остался позади. Мы приближались к Новой Бухаре. Впереди маячили электрические лампы вокзала, слышались гудки паровозов, громыханье вагонов.

Исмаил-хан резко остановил своего коня и вполголоса обратился ко мне:

— Дальше пойдем пешком.

Как по команде, мы быстро спешились и передали поводья нукерам Исмаил-хана. Повинуясь безмолвному жесту своего господина, они повернули назад и затерялись в предрассветной мгле. Мы двинулись вперед. Минут двадцать шли без дороги, по кучам валежника. Идти было трудно. Бездорожье, темнота. К тому же незнакомая местность. Но шагали мы быстро. Время торопило. Надо было до рассвета проникнуть в город.

Исмаил-хан вдруг остановился и обернулся ко мне:

— Дайте кого-нибудь из ваших талибов. Мы пойдем впереди. Если встретится патруль большевиков, мы крикнем: «Товарищ! Товарищ!» Это будет вам сигналом. Бегите обратно.

Я жестом указал на Артура. Исмаил-хан вновь заговорил:

— Видите вон ту большую лампу? — Это, видимо, был прожектор, освещавший вокзал. — Направляйтесь прямо на нее.

Они пошли вперед, а мы с Ричардом последовали за ними. Шли молча, с оглядкой. Свежий предутренний ветерок веял в лицо. Но на душе было неспокойно. Ведь приближались самые критические минуты. Вот-вот раздастся суровый окрик большевистского патруля: «Стой!» Невольно я замедлил шаги, с тревогой поглядывая на свет «большой лампы». Лампа приближалась, паровозные гудки начали сильнее врезаться в уши. Через считанные минуты мы окажемся в другом мире — мире большевиков. Что это за люди? Откуда они появились? Незаметно я опять погрузился в раздумье, неотступно преследовавшее меня всю дорогу.

Вдруг течение мыслей прервалось. Со стороны города донесся гулкий взрыв. Он был так силен, что мне показалось, будто невдалеке от нас взорвалась бомба. Грохот повторился с еще большей силой. Мы остановились, прислушиваясь к его раскатам. Вдалеке вспыхнуло зарево огромного пожара. Багровые языки огня быстро росли, поднимались, разрезая темноту ночи. Загудели гудки паровозов, послышались крики… По-видимому, взорвался арсенал…

Мы стояли как завороженные. Не знали: идти дальше или повернуть назад? Прибежал Ричард и передал, что Исмаил-хан просит ускорить шаг. Мы заторопились.

Страшный взрыв, видимо, разбудил весь город. Вопли, крики все возрастали. Стоял невообразимый гам. Мы шли семимильными шагами. Вот показались первые дома, беспорядочно разбросанные то тут, то там. Во дворах лаяли собаки. Но собачий концерт заглушали крики людей, паровозные гудки. От усталости ли или от чрезмерного напряжения нервов сердце мое бешено стучало. Дыхание перехватывало, ноги не слушались. Хорошо, что Исмаил-хан сбавил темп. Поравнявшись со мной, он заговорил хриплым голосом:

— Теперь можно не спешить. Наверно, все большевики побежали на пожар.

Не знаю, пожар ли был причиной этому или вообще город не охранялся, но нас никто не останавливал. Мы шли ровным шагом, уже не торопясь. Вот Исмаил-хан остановился перед большими зелеными воротами. Негромко постучался. Сразу послышался старческий голос, — должно быть, узбека:

— Кто там?

Исмаил-хан приподнял железную пластинку, на которой крупными цифрами был обозначен номер дома, и шепнул в открывшееся отверстие:

— Привет вам от Гуламакадыр-хана!

Это, должно быть, был пароль. Ворота тут же отворились. Мы вошли в широкий двор, посередине которого стоял одноэтажный белый дом. Горбатенький старичок встретил нас, согнувшись в три погибели:

— Добро пожаловать!

Старик протянул нам руки. Мы поочередно поздоровались. Видно было, что Исмаил-хан в этом доме не впервые. Он сам провел нас в просторную комнату, богато обставленную в восточном стиле. Большие и маленькие туркменские ковры, бархатные тюфячки, пуховые подушки… Справа стоял большой узорчатый шкаф, заставленный разноцветными чайниками и пиалами.

Все мы буквально выбились из сил. Выпив по стакану чая, тут же улеглись спать. Я быстро заснул. Если бы Исмаил-хан не разбудил меня в условленное время, я, наверно, еще долго спал бы. Очень не хотелось вставать. Но вставать надо было. Время приближалось к полудню. Этой же ночью я должен отправиться назад в Бухару. В моем распоряжении оставались считанные часы.

Пришел Исмаил-хан. Я впервые как следует рассмотрел своего спутника. Это был мужчина лет пятидесяти, высокого роста, жилистый, с продолговатым, суровым лицом, с редкой козлиной бородкой. Видно было, что он человек властный, уверенный в себе. Говорил медленно, но твердо, стараясь показать, что он не из простых.

Мы вчетвером позавтракали. Исмаил-хан рассказал о том, что произошло вчера. Оказывается, был взорван не арсенал, а нефтехранилище. Я спросил Исмайл-хана, у кого мы остановились, кто хозяин дома. Он ответил уклончиво:

— Считайте, таксыр, этот дом своим. Никто вас беспокоить не будет. Идите, куда вам нужно, я останусь здесь.

— А вы не хотите пройтись с нами по городу?

— Я могу выходить только ночью.

Это вполне меня устраивало. Я, честно говоря, несколько опасался своего спутника. Вернее, опасался кушбеги. Он мог поручить ему проследить за нами, чтобы выяснить, с кем мы встречаемся. Тем не менее я предпринял необходимые предосторожности, прежде чем вышел в город в сопровождении Артура и Ричарда, — надел очки, накинул на плечи вместо шелкового халата чекмень из верблюжьей шерсти, через плечо перебросил хурджин.

Ричард шел первым, мы с Артуром позади. Сначала шли окраинными, почти безлюдными улочками, чтобы не дать возможности людям Исмаил-хана проследить за Ричардом. Он должен был найти интересующий нас объект и договориться о встрече вечером. Вот Ричард исчез, свернув в какой-то закоулок. Мы с Артуром направились в район вокзала, где был центр города. Чувствовалось, что Новая Бухара — не типичный азиатский город. Улицы более-менее прямые, широкие. Одноэтажные домики европейского типа, тенистые дворики, скамеечки почти у каждой калитки… Все это производило приятное впечатление после темных, грязных закоулков Бухары. Заборы были заклеены множеством плакатов, приказами и объявлениями. Я, почти не поворачивая головы, читал некоторые лозунги, написанные большими буквами на заборах: «Долой расхлябанность!», «Долой анархизм!», «Да здравствует Советский Туркестан!..», «Долой англичан — мировых хищников!»

Увидав последний лозунг, я невольно вздрогнул. О том, что большевики нас ненавидят, я, разумеется, знал, но не думал, что проблема борьбы с нами настолько актуальна. В этом мы еще больше убедились, когда подошли к привокзальной площади. Казалось, все население города собралось там, как на восточном базаре. Тысячи людей — рабочие и солдаты, мужчины и женщины, дети и старики — стояли, тесно прижавшись друг к другу, и слушали оратора, который говорил с высокой, специально приспособленной трибуны. Трибуна была также украшена лозунгами. «Да здравствует советская власть!», «Да здравствует вождь мировой революции товарищ Ленин!» — прочитал я.

Мы подошли к большому тутовому дереву и стали за ним. Никто не обращал на нас внимания. Все смотрели на оратора. Говорил русский — высокого роста, загорелый, с густыми волосами с проседью, в простой рабочей одежде. Говорил с жаром, размахивая руками:

— …На кого опирается контрреволюционная свора, идущая на нас с оружием в руках? Она опирается на мировой империализм, и прежде всего на Англию. На ту Англию, которая с помощью пушек поработила Индию и другие страны Востока. На ту Англию, которая с нечеловеческою жестокостью выкачивает жизненные соки миллионов…

Оратор сделал небольшую паузу. Затем, проведя по своей шевелюре большими, жилистыми руками, с прежним жаром продолжал:

— Враг, товарищи, коварен, жесток. В борьбе с революцией он не брезгует ничем. Убийство, поджог, подкуп, обман… Все пущено в ход для того, чтобы погубить свободу, добытую кровью и потом рабочих и крестьян. Злодейское покушение на вождя мировой революции, на безгранично любимого всеми нами товарища Ленина, — этот подлый акт является прямым вызовом со стороны контрреволюции. Мы принимаем этот вызов. Ответим белому террору беспощадным красным террором! Долой контру! Да здравствует революция! Да здравствует товарищ Ленин!

Со всех концов площади послышались страстные выкрики— голоса фанатиков, разгоряченных пылкой речью оратора и готовых броситься в огонь ради спасения революции. Да, это был подлинный фанатизм! Мне даже страшно стало при виде безудержной ярости, которая чувствовалась в каждом. Если бы они узнали, кто я такой… ей-богу, моментально растерзали бы, пикнуть не дали бы! Один из красногвардейцев, стоявших по соседству, так посмотрел на меня, что я невольно включился в общий хор фанатиков и принялся усердно выкрикивать: «Ленин! Ленин!» Да, я кричал… Кричал скрепя сердце, из страха быть узнанным, разоблаченным!

Мы неприметно отошли назад, подальше от пылких туркестанцев. Ораторы сменялись. Последним говорил молодой, стройный узбек-красногвардеец. Опять раздались яростные возгласы, угрозы по нашему адресу и по адресу наших друзей. Церемония завершилась парадом красногвардейских частей, отправлявшихся на Закаспийский фронт — в район станции Равнина, где шли упорные бои с участием наших войск. Невдалеке от площади, на платформах виднелись пулеметные тачанки, пушки и даже несколько танков, готовых к отправке на фронт.

Я решил потихоньку отделиться от толпы и вернуться назад. Вдруг кто-то сзади шепнул:

— Ассалам аленкум, таксыр!

Я не обернулся, хотя знал, что обращение «таксыр»

относится ко мне. Кто это может быть? Неужели Дубровинский? В голосе говорившего был оттенок иронии, свойственный именно ему. Холодок пробежал по телу. Я решил выждать — повторится ли приветствие? Но оно не повторилось! Боже! Неужели я попал в ловушку? Все ужасы, которые так часто мерещились мне, возникли перед глазами. Как быть? Я покосился на Артура, в надежде, что он, может быть, заметил, кто стоит позади нас. Но Артур увлекся зрелищем марширующих красногвардейцев, которых толпа награждала бурными аплодисментами и возгласами. Ничего не поделаешь! Надо обернуться. Все равно беды теперь не избежать.

Я обернулся назад, как бы желая отойти в сторону. Сердце перестало учащенно биться. Виновник моего волнения и тревоги с улыбкой смотрел на меня. Это был… Кирсанов! Он сразу же протянул мне обе руки и заговорил на ломаном узбекском языке:

— Вы меня помните? Я — Иван… У вас дом ремонтировал. Помните?

Я ответил с такой же деланной радостью:

— А, Иван!.. Помню, помню… Как поживаешь, Иван?

— Хорошо… Спасибо…

Кирсанов был в форме красногвардейца, но без оружия. Теперь он уже не выглядел грязным проходимцем, каким показался мне при первой встрече. Был подтянут, аккуратен. Добродушно улыбался.

Мы отошли в сторону. Кирсанов заговорил озабоченно:

— Вам, господин полковник, ходить по городу рискованно. Сегодня ночью взорвали нефтехранилище и два паровоза. Вечером прибудет из Ташкента специальная комиссия. Усилят патрули. Начнется массовая проверка документов.

Я зорко вгляделся в беспокойно бегающие глаза Кирсанова. Затем спросил:

— Что слышно о Дубровинском?

— Он уже в Ташкенте. Подробно расскажу в Бухаре. Я сегодня ночью уезжаю. Есть более важные вещи.

— А именно?

— Сейчас нам лучше побыстрее разойтись. До свиданья, господин полковник! — Кирсанов почтительно поклонился и отошел.

Я несколько минут стоял в недоумении. Затем быстрыми шагами направился в свою временную резиденцию, поручив Артуру, на случай возможной слежки, прикрывать меня сзади.

Вот передо мною сидит человек, ради встречи с которым я совершил это рискованное путешествие в Новую Бухару. Его зовут Мухсин-Эфенди. Кличку «Эфенди» (господин) он получил по возвращении из Турции, куда выезжал, чтобы завершить образование. Отец Мухсина-Эфенди был состоятельный бухарский купец. Он был тесно связан с русскими торгово-промышленными кругами и нажил при их помощи солидный капитал. Построил маслобойный завод, собирался выстроить еще хлопкоочистительный. Но внезапно скончался в самом начале войны, оставив своему единственному сыну немалое наследство.

Возвратясь из Турции, Мухсин примкнул к тайному обществу джадидов[71], действовавших под безобидным названием «Табия-и-Атфаль» («Воспитание детей»). Члены этого общества стремились внести в затхлую жизнь средневековой Бухары дух европейской цивилизации, организуя школы по новому методу и другие очаги просвещения. Деятельность джадидов особенно оживилась после революции. Большевики начали всячески обхаживать их, подстрекали джадидов. к более решительным действиям против эмира. Дело дошло до того, что даже в центре благородной Бухары простонародье открыто взбунтовалось, требуя снижения податей и налогов, изменения финансовой политики. Это заставило эмира принять суровые меры против бунтовщиков. Он приказал на месте рубить голову любому джадиду. Бунтовщики вынуждены были переместиться в те города, где власть находилась в руках большевиков. Одним из таких перебежчиков и был мой собеседник — Мухсин-Эфенди.

Мухсин-Эфенди говорил не торопясь, чеканя каждое слово. Он продолжал со спокойной улыбкой:

— Говорят, что бог создал людей. Я этому не верю. Люди сами создают себе богов. Вы видели, как сегодня на площади народ кричал: «Ленин! Ленин!» Это не только здесь, в Новой Бухаре, а везде, где властвуют большевики. Народ верит — глубоко верит! — Ленину, его проповеди. Для того чтобы изменить положение, необходимо противопоставить этой большевистской вере другую, не менее притягательную. Где она, эта вера?

— Не слишком ли вы фетишизируете личность Ленина? — спросил я, глядя прямо в большие, умные глаза моего собеседника.

— Лучше переоценить силы и возможности врага, чем недооценить их, — ответил Мухсин, медленно проведя своими большими ладонями по аккуратно подстриженной черной бороде, выгодно оттенявшей его красивое, холеное лицо. — Кто-то из древних мудрецов сказал, что уверенность в себе следует испытывать лишь тогда, когда известны планы противника. Этого, к сожалению, мы еще не добились. Что касается моих слов о большевистской вере, то в этом, смею сказать, нет никакой фетишизации. Раньше я никогда не думал, что их учение может иметь такую неотразимую власть над человеческой душой. Оно, оказывается, сильнее даже религии. Иначе чем можно объяснить тот факт, что узбек-мусульманин хором кричит с иноверцем-русским: «Ленин! Ленин!» Вот где, на мой взгляд, главная причина драмы, переживаемой теперь человечеством!

— Где же выход из этой драмы? — спросил я, чтобы побудить собеседника продолжить его философские построения.

Мухсин-Эфенди ответил не сразу. Сначала он пристально посмотрел на меня, как бы задавая вопрос: «Серьезно ли вы спрашиваете?» Затем некоторое время сидел молча, медленно прихлебывая теплый чай. Должно быть, мой вопрос показался ему несколько наивным. Я не ошибся. Он заговорил, иронически улыбаясь:

— Хотел бы я знать, сколько людей сейчас ломает голову над этим. И почти никто не думает о причинах, породивших нынешнюю драматическую ситуацию. А это главное! Еще наш великий соотечественник Ибн-Сина[72] говорил, что познание всякой вещи достигается и бывают совершенным через познание причин. Но у нас не любит говорить о причинах. И это не случайно. Например, говорит ли его высочество эмир, почему его трон шатается? Нет! Это было бы равносильно самобичеванию.

Мухсин-Эфенди промочил горло уже почти остывшим чаем и заговорил снова:

— Вы, надеюсь, обратили внимание па большую кожаную плеть, которая висит на видном месте у входа в Арк — резиденцию его высочества? Это — символ власти эмира. Да, да… Плети, насилие, страх. Вот на чем держится его власть. А насилие, как вам известно, порождает не только страх, но и презрение, и ненависть. Вот потому я и говорю, что дни эмира сочтены. Трон его расшатан основательно. Говорят, эмир часто жалуется на бессонницу. — Мухсин улыбнулся и добавил: — Кстати, он не просил у вас врачебной помощи?

— Нет! — ответил я. — Насколько я мог судить, его высочество бодр и уверен.

— Это бодрость страха! Бодрость отчаяния! Он бодрится, чтобы не заплакать…

Мухсин замолчал.

Мы знали, что Мухсин и его единомышленники ненавидят эмира Сеид Алим-хана и его окружение. Справедливости ради следовало сказать, что в этом виноват был сам эмир. Вместо того чтобы воспользоваться этими наивными просветителями для укрепления своего трона, он жестокими мерами толкнул их в объятия большевиков. Слово «наивные» я употребил не случайно. Они в самом деле были наивны. По-детски наивны! Посудите сами: разве возможно открытием нескольких школ или библиотек цивилизовать людей, веками дышавших смрадом мертвечины и отупевших от этой мертвечины? Как говорят на Востоке, с таким же успехом можно копать колодец иглой. К тому же джадиды вовсе не стремились к власти. Они лишь просили, умоляли эмира — тень аллаха на земле — не пренебрегать их словами, понять, что обстановка в Туркестане коренным образом изменилась. Но застарелые обычаи и взгляды одержали верх. Эмир начал травить джадидов, как травят на Востоке диких кабанов. Кабаны, конечно, разбежались. Часть реформаторов решительно перешла на сторону большевиков, а некоторые хотя и сотрудничали с ними, но, так сказать, держа камень за пазухой. К таким, если так можно выразиться, ложным большевикам принадлежал и мой собеседник.

Я решил первым нарушить наступившее молчание. Но Мухсин-Эфенди опередил меня. Он снова устремил па меня свой острый, проницательный взгляд:

— Могу ли я, господин полковник, задать вам один деликатный вопрос?

— Только один? — спросил я полушутливо и тут же добавил: — Я специально приехал сюда, чтобы обменяться с вами мнениями по некоторым вопросам. Я надеялся, что беседа наша будет дружественной, доверительной. А в доверительной беседе может быть затронут любой вопрос. Не так ли?

— Безусловно!

Мухсин-Эфенди некоторое время молчал, раздумывая. По-видимому, он мысленно взвешивал свой «деликатный вопрос», стараясь найти для него наиболее удобную дипломатическую форму. Наконец поднял голову и с прежним спокойствием заговорил:

— По сведениям большевиков, вы дважды встречались с эмиром. Скажите: какое впечатление он произвел на вас?

Честно говоря, я не ожидал такого вопроса. Полагал, что мой собеседник заговорит о деньгах, о военной помощи. Тем не менее я ответил без задержки, самым искренним тоном:

— Да, я встречался с эмиром. Но не два раза, а лишь один раз. Большевики ошиблись. (Я сознательно исказил факты, хотя, признаюсь, меня неприятно удивила точность сведений, доставленных большевистскими агентами.) На мой взгляд, эмир трезво смотрит на происходящие события. Он понимает всю сложность обстановки. И самое главное — отлично понимает, что судьба его тропа зависит от того, удастся ли полностью ликвидировать большевистские очаги в Туркестане. А это очень важно!

— Почему же тогда он не переходит к решительным действиям против большевиков? Ведь война идет у границы Бухары, недалеко от Чарджуя.

— Он выжидает более благоприятной ситуации. Хочет нанести удар с тыла в решительный час.

— И вы этому верите?

— А почему бы не верить?

Мухсин-Эфенди вопросительно посмотрел на меня, как бы желая прочесть в моих глазах мои истинные помыслы.

Я продолжал с той же уверенностью:

— Мне кажется, не надо быть особо прозорливым, чтобы понять истину: большевизм висит над всей Бухарой, как дамоклов меч. А этот меч, как говорят, не разбирается в своих жертвах.

Мухсин-Эфенди молчал. Чувствовалось, что он не верит моим словам. Вернее, моим домыслам. По тому, как сразу же сбежались складки на его широком лбу, можно было догадаться, что он ожидал от меня иного. Неизбежно должна была последовать ответная реакция. Поэтому я тоже решил промолчать.

Мухсин-Эфенди не заставил долго ждать ответа. Вылив из чайника в пиалу его содержимое до самой последней капли, он медленно поднял тяжелые брови и заговорил неторопливо:

— Не сочтите за пророчество, если я скажу: эмир не будет воевать против большевиков. Не потому, что не желает, а потому, что не на кого опереться. Эмир окончательно скомпрометировал себя. Народ не верит ему. Для того чтобы привести живые силы страны в движение, необходимо изменить внутреннюю атмосферу. Эмира надо или убрать с политической арены, или поставить в такое положение, в каком находится монарх в вашей стране. Иного выхода нет!

При последних словах мой собеседник изменился в лице. В обычно спокойных глазах его появились искры возбуждения. Да, он был возбужден! Мое положение тоже было не лучше. В том, что эмир хитрит, и хитрит именно из-за своей беспомощности, я убедился во время встречи с ним. Вот он сидит с чилимом в руках, жалуясь то на кашель, то на бессонницу, и ведет никому не нужные речи о превратностях в мире. Конечно, было бы куда лучше передать бразды правления страны Мухсину-Эфенди или другому лицу, трезво реагирующему на происходящие головокружительные события. Но эмир не отступит без боя. При второй нашей встрече он прямо заявил, что, пока жив, ни с кем не разделит данную богом власть. Поддержка оппозиционных сил, в данном случае джадидов, могла бы лишь еще больше обострить положение в стране и открыть дорогу большевистским сторонникам. Поэтому мы старались удержать джадидов от резких нападок на эмира, сохранить их как резерв на всякий случай.

— Но не приведет ли к еще более печальным последствиям внутренняя борьба среди бухарцев? — спросил я после некоторой паузы.

— Нет! — ответил без промедления мой собеседник. — Печальные последствия… Не печальные, а, я бы сказал, пагубные последствия непременно придут, если в самое ближайшее время положение в Бухаре не изменится. Пока еще есть сила, которая в состоянии управлять событиями. Но эта сила тает буквально на глазах. Я уже говорил о том, что большая группа наших единомышленников во главе с Файзуллой Ходжаевым крепко спаялась с большевиками. Они уже приняли программу большевиков, действуют по их указке. Таких перебежчиков с каждым днем будет все больше. И в этом нет ничего удивительного. Я, например, всей душой ненавижу большевиков, их программу, их концепцию. Но и не нахожу силы, на которую можно было бы опереться в борьбе с ними. Эмир угрожает отсечь нам головы. Турки кормят пустыми обещаниями. Единственная надежда — на вас. Но и вы не хотите портить отношения с эмиром. Куда же нам направиться? Одно из двух: либо примкнуть к большевикам, либо, не двигаясь, лежать, накрывшись с головой одеялом. Иного выхода я не вижу!

Я не только внимательно слушал Мухсина, но и внимательно следил за ним. Этот такой спокойный человек сейчас прямо кипел. Девически белое и нежное лицо его покрылось жарким румянцем, свидетелем тайного горения. Черная как уголь борода вздрагивала. Обычно влажные губы запеклись, как у человека, которого мучит жажда. Несомненно, мой собеседник кипел. Как видно, слишком много беспокойных мыслей накопилось у него. Положение Мухсина и его единомышленников в самом деле было незавидное. Он имел право спросить: куда им направиться? Но мы тоже в данном случае не могли идти на риск. Эмир, как бы то ни было, — реально существующая сила. На него можно нажимать, от него можно требовать… А еще неизвестно, к чему приведут намерения Мухсина и его единомышленников. Говорят, риск— благородное дело. Сейчас я не видел в риске никакого благородства.

— Скажите, дорогой Эфенди, — снова заговорил я, — у вас имеется уже разработанная программа действий?

— Да, — ответил Мухсин, теперь уже спокойнее. — У нас есть и программа, и план действий.

— Можете ли вы вкратце объяснить: каким путем вы намерены добиться изменения ситуации в Бухаре?

— Конечно, могу. Мы будем бить большевиков их же методом. Бухара будет объявлена суверенной республикой. В области внешней политики будет провозглашен так называемый принцип дружбы со всеми странами, в том числе с Советской Россией. В области внутренней политики будут проведены некоторые финансово-экономические реформы. Наш народ мало требователен. Достаточно хоть немного облегчить непомерные налоги, и он будет сыт по горло. Тогда его можно гнать куда угодно, как гонят пастухи свои отары.

— А большевики? Вы думаете, они будут спокойно смотреть на то, что происходит в Бухаре?

— Большевики не станут вмешиваться в наши внутренние дела.

— Вы думаете?

— Я в этом вполне уверен. Они в этих вопросах очень щепетильны. Имеется строгое указание Ленина туркестанским руководителям — не вмешиваться во внутренние дела соседних мусульманских государств. Большевики все еще стараются наладить добрососедские отношения между Туркестаном и Бухарой. Если сегодня эти отношения без надобности обострены, в этом повинен только эмир. Только он! Я бы на его месте не стал при данной ситуации обострять отношения с большевиками, а, наоборот, воспользовался бы, так сказать, их добродушием. Отрядил бы в Москву, прямо к Ленину, специальную миссию, заверял бы в искренней дружбе, просил освободить бухарские города от большевистских элементов, передать бухарским властям контроль над железнодорожной линией, проходящей через территорию Бухары. А в решающий момент поставил бы все на карту, обрушился бы на большевиков всеми своими силами и средствами. — Мухсин остановился и тут же добавил: — Государь, как говорил еще Навои, должен ясно видеть, чутко разбираться в обстоятельствах. Он не должен давать волю своим чувствам, жить только ради удовлетворения своих необузданных страстей, как это делает наш монарх…

Послышался сильный стук в калитку. Мухсин прислушался. Затем сказал:

— Наверно, это он. Я, с вашего разрешения, пойду встречу его.

Он быстро встал и вышел. Я остался один. Мысли вихрем кружились в голове. Да, было о чем подумать! А сейчас появится турецкий офицер — новый «друг» Мухсина-Эфенди. По его словам, этот турок близок к самому Энвер-паше. В Туркестан он якобы приехал с целью разыскать турецких военнопленных. Опять словесная перестрелка, фальшивые улыбки, деланный смех…

Этой ночью мне предстояло выехать в Хиву. Все распоряжения уже сделаны. Дэвид накануне уехал к Иргаш-баю. Роберт на рассвете отправился в Карши, откуда он должен переправиться дальше, в отряд Ишмет-бая. Я распрощался с генералом Боярским и полковником Кирюхиным. Оставался только Арсланбеков. Проводив меня, он тоже выедет в Чарджуй. Да, еще капитан Кирсанов. Этот ехал с нами в Хиву. Как ни расхваливал капитана Арсланбеков, мне он по-прежнему не нравился. Но более подходящего спутника трудно было найти.

Уже начало смеркаться. Меня беспокоило одно: примет ли Арсланбеков мое последнее предложение? Или опять заведет старую песню? С минуты на минуту он должен был явиться. Я сам люблю точность. Но полковник… Его аккуратность в этом отношении граничила с педантизмом!

И действительно, точно в назначенное время послышался стук в дверь. Своей обычной уверенной походкой вошел Арсланбеков. При виде его я сразу почувствовал: что-то произошло.

— Плохие дела, господин полковник… — заговорил он сразу. — Вы вовремя уезжаете.

— Что случилось?

— В Ташкенте начались аресты. Из наших взяли человек десять. Ваших тоже как будто ищут.

— Кто вам это сказал?

— Оттуда приехал специальный человек. Он и сообщил.

— Наши там— лица официальные. Их не посмеют тронуть.

— С официальностью покончено! Правительство Туркестана обратилось в Москву с таким предложением: «Если Англия в недельный срок не изменит своей политики в Туркестане, арестовать всех английских подданных и содержать в качестве заложников до тех пор, пока английские войска не покинут страну». Москва приняла это предложение. Приказано арестовать всех официальных представителей союзников. Майор Бейли с помощью наших бежал в Фергану. Судьба остальных неизвестна.

То, что сообщил Арсланбеков, меня сильно встревожило. Если это правда, а по всей видимости, так оно и есть, — тогда весь наш только что составленный план шел насмарку. Ведь он был составлен в основном в расчете на руководящую роль «Туркестанской военной организации».

Мы просидели допоздна, обсуждая происшедшее. Прикинули все возможные варианты, какие могут последовать, искали выход из создавшегося положения. Под конец я снова заговорил с полковником о сотрудничестве и потребовал от него ясного ответа.

Арсланбеков ответил коротко:

— Самое большее через месяц я прибуду в Асхабад. Там и продолжим нашу беседу.

Я постарался соблазнить Арсланбекова открывающимися перед ним перспективами. Он в самом деле оказался между двух огней. Ему не хотелось нарушить свой долг, а в то же время не давала покоя мысль о возможных выгодах, о солидном текущем счете в банке. Какая чаша весов перетянет? До этого дня я, признаться, не был уверен, что удастся склонить его на свою сторону. Но такой ответ, казалось, открывал путь к соглашению. В самом деле, если он не заинтересован по-настоящему, к чему продолжать беседу?

Я постарался завлечь его еще больше:

— Давайте встретимся в Мешхеде.

— Для чего?

— Чтобы закрепить нашу сделку наличными!

Густые брови Арсланбекова нахмурились. Холодно посмотрев на меня, он ответил решительно:

— Нет, встретимся в Асхабаде!

Я только позднее понял, что слишком уж нажал на больное место своего собеседника.