Чудо как предчувствие. Современные писатели о невероятном, простом, удивительном

Подарок Деда Мороза (Рождественский рассказ)

Написать надо рождественский рассказ! Обстановка самая подходящая: огромная елка возле Гостиного двора, праздничная толпа, новогодняя распродажа. А вот, рассекая толпу, появился старый мой друг Саныч.

Нос красный у него давно, а теперь еще отпустил и серебряную бороду. Ну вылитый Дед Мороз. И уже понимая, за кого его принимают («Дедушка Мороз!» — крикнул маленький мальчик), Саныч заважничал окончательно.

— Как ты выглядишь? С паперти пришел?

Причем сам был одет в стиле раннего застоя. Дубленку пора уже было псу его подстилать.

— С Рождеством тебя!

— Рождество еще надо заслужить!

— Впервые об этом слышу. И чем же?

— Благими делами!

— Ну… только быстро. Душа горит!

— Надо привести тебя в божеский вид. Стыдно с тобой!

Алкоголь всегда у него вызывал манию величия.

— Помню один рождественский рассказ, — вставил слово и я. — Как один благодетель, накормив бродяг, падает сам в голодный обморок. Это не про тебя?

— Даже если и так! Идем.

Настраивает на высокий лад. И это прекрасно.

— О! Перчатки, гляди! Скидываемся, берем, и ты даришь мне левую, а я тебе — правую. И это — на всю жизнь!

— Не юродствуй! — он строго сказал. — Вот! Примерь!

— Но это же пальто!

Причем не пальто, а наказание! Но тут продавец подсуетился, тонкий психолог:

— Как все-таки замечательно, что такие люди еще есть! Которые помогают своим бедным друзьям!

Саныч приосанился, нос его засиял. И борода смотрелась неплохо. Ладно, пусть козыряет. И цена не катастрофическая. Сэкономит на песке для посыпки улиц — нынешняя должность это ему позволяет.

— А полуперденчик свой выкини, вон туда! — указал пальцем на урну.

— Упакуйте, пожалуйста! — я протянул свою курточку продавцу.

— Деньги, документы, мобильник! — напомнил продавец.

— А, да!

— Так берете? — продавец обращался уже ко мне, указывая на пальто.

— Что делать!

— Картой или наличными? — обратился продавец к Санычу.

— Наличными! — уже мрачно тот произнес.

И с каждой своей отданной купюрой мрачнел все больше и своего подлинного отношения ко мне уже не скрывал.

Наконец, мы вышли на воздух.

— Ну что? Обмоем трофей? — дружески предложил я.

Мой старинный и на сегодняшний день единственный друг нанес себе непоправимый материальный ущерб, купив мне пальто… и спасти его сейчас может лишь алкоголь. Но Саныча уже душила лютая злоба.

— А-а! Ты, как всегда, об одном! Горбатого могила исправит! — махнул на меня рукой.

— Вот! Замечательное местечко! — Я остановился.

— С дружками своими сюда ходи, в это замечательное местечко!

— Ладно… Веди ты.

И мы пришли с ним в заведение гораздо более скромное — я имею в виду уровень цен. Поведение же посетителей скромным не было.

— О! Саныч! И друга привел!

Можно было подумать, что он бывает здесь каждый день.

— За алкоголь плачу я! — я поспешил объявить.

— Ты уже заплатил за него… своей жизнью! — Саныч изрек.

— Извини! — я раскланялся перед Санычем. — …А вот это, пожалуй, более подходящий партнер для тебя!

У входа отдыхал «спортсмен» в легкой спортивной одежде, видимо бегун на очень дальние дистанции, судя по изношенности его одежды. Я снял мое… бывшее мое… а точнее — бывшее наше с Санычем пальто и бережно укрыл отдыхавшего…

— С Рождеством тебя! — крикнул я Сане, дошел до метро и посредством эскалатора низвергся в ад.

Проснулся в панике и поту. Первым делом, еще не открывая глаз (всегда так делаю, когда не отвечаю за вчерашнее), похлопал ладонью по тумбочке, и ладонь похолодела и замерла… Нету! Нету мобилы на правильном месте! И боюсь, что уже нигде… в пределах моего посягательства… некоторую неточность стиля в такую минуту, мне кажется, можно простить. А вдруг в курточке? Надежда встрепенулась… и умерла. Помню, как я курточку одевал в рукава в метро, выбросив упаковку… и курточка была… точно без мобильника. Определяю на вес. Одежда без мобилы совершенно не та. Помню в метро прилив паники, которую тут же подавил злобой. Как же, вернусь к ним, буду еще у бомжа мобильник отнимать! Тогда, в ярости, оценивал все так. Назад? Никогда! И вот это «никогда» наступило. Никогда больше я не возьму мой мобильник, неоднократно мной проклинаемый, в мою длань… Я сник. Сколько людей исчезло вместе с моим мобильником. Пока он был, казалось, что мы с ними еще увидимся. А теперь ясно: нет! Никогда! Никогда уже наступило.

Так и сидел, свесив ноги… Некуда спешить. В мобильнике вся жизнь была — как у Кощея Бессмертного в игле. Не Бессмертный теперь! Жизнь закончилась. Все осталось… в ушедшем году. Мобильник, в общем-то, жалко… как и всю мою ушедшую с ним жизнь. Но, видимо, время наше пришло! Я сник.

— Так-так.

Пересел за стол. Мобильник, конечно, был уже частью тела, но… не последней же. Все остальное при мне! Со скрипом раскрыл ноутбук. Я, помнится, кому-то обещал рождественский рассказ? Вчера не сложился. Но ведь сегодня наступило! Мало ли чего в жизни было со мной… и все пригождалось. Была сама жизнь. Особенно до того, как наступило это засилье мобильников. И автомобилей. Но должно же еще что-то происходить!

В окошко глянул… И застонал. Еще вчера вот тут, под окном, занимая парковочное место, стояла снежная баба с носом-морковкой. И я, помню, обрадовался: есть еще в людях душа! Парковочным местом пожертвовали!.. Нет в людях души. Бабы нет. В лучшем случае — на помойке. Без головы… И снова стоит на парковочном месте железный конь, накрытый чехлом!

— Работать! Работать! — Я стучал кулаком. Вино в бокале морщилось. Вспомним прошлое Рождество.

Она шла типичной походкой манекенщицы, бодая бедрами воздух: глаз не отвести!

О! Тормознули вместе с ней: вагон третий! Вот это да!

— Девятнадцатое, — буркнул проводник, разглядев ее билетик и даже не взглянув на нее. Схватившись одной рукой за поручень, она гибко втянулась внутрь и — тут не было никаких сомнений — обернулась и улыбнулась! Сунув свой билет проводнику, я устремился за ней… Забыл, что буркнул этот толстяк, запихивая мой билет в кармашек своей сумы. Двадцать первое? В одном с ней купе? Не может быть! Я поравнялся с дверью, возле которой темнели в рамке цифры 19–22, затаив дыхание, заглянул в щель. Изогнувшись, разметав длинные волосы по плечам, она устанавливала свой крохотный рюкзачок на верхнюю полку, а на нижней, обалдело уставясь куда-то в район впалого ее живота, на двадцать первом месте сидел лысый лопоухий интеллигент, безвольно что-то лопоча вроде «…пожалуйста… разумеется…». Господи! Как же мне не везет! Лопоухому — счастье. Будет лопотать вместо того, чтобы сразу, энергично «под микитки»! Иди… твой номер тридцать первый. Ну — ясное дело! — последняя дверь возле туалета. Дверь с глухим визгом отъехала… О, вот это твой вариант!

Худой, как палка, военный в чине капитана, лишь злобно глянувший в ответ на мое вежливое приветствие, прильнувшая к нему сдобная жена с гладкой прической, грустно кивнувшая мне в ответ. Весь проход занят громадным чемоданом, обвязанным веревками.

— Извините, это ваш чемодан?

Взгляд капитана был яростно устремлен куда-то вдаль — слов моих он явно не слышал. Жена кивнула наверх.

— А вам что, мешает? — свесился злобный старичок.

Я криво уселся. С трудом задвинул дверь, глядел в тусклое зеркало, идиотски подмигивая сам себе. Ничего! Стянул с верхней полки скатанный матрац, шерстяное одеяло, стреляющее в полутьме зарницами. Расстелил… Ничего! Как говорила моя бабушка: Христос терпел и нам велел! Ничего. Будет другая манекенщица… в другой жизни… Ничего!

Я потянулся к ночнику.

— Не включать! — вдруг рявкнул военный.

Словно от тока, я отдернул руку.

— Извините, — испуганно глядя на мужа, пробормотала жена.

Ну и соседушки! Пружины между вагонами заскрипели, рябые прямоугольники света, вытягиваясь, поползли по купе. Поехали. Я крутился так и сяк, пытаясь пристроить ноги… ложиться вроде пока что невежливо, раз напротив не спят. Буду тащить свой крест.

— Извините, — несколько осмелев, но все же поглядывая на мужа, заговорила женщина, — но, понимаете, такая ситуация… Десять лет с Виктором на Севере… от лейтенанта до капитана. Теперь — академию закончили. Думали — хоть теперь в город! Опять в тундру! Простите его…

— Ну конечно, — пролепетал я.

Перед очами моими вдруг свесились ноги в слегка спущенных носках, задергались, заелозили — старичок с верхней полки торопливо подтягивал порты, явно спеша спуститься, принять участие в душевном разговоре — как же без него?

— А я вот пять лет безвинно отсидел! — проговорил он, оказываясь рядом.

— Интересно! — проговорил я. И сразу вспотел… Что значит — «интересно»? Не то, наверное, слово?

— Да уж интереснее некуда! — уцепился старичок. Он вытащил из шаровар платок, долго утирал губы, готовясь к рассказу.

Ну что же… я приготовился слушать… нести свой крест. Но хоть бы дали его спокойно нести! Дверь со скрипом отъехала, и явился проводник. Ни здрасте, ни извините! Он молча уселся, потеснив женщину. Все молчали. Он считал, что пояснения излишни, что все и так должны знать, зачем он пришел. Женщина, засуетившись, вытащила деньги… Ах да — за белье!

— Сколько уже теперь-то? Десять? Ох, мать ети! — бормотал старичок.

Я молча протянул деньги… Новая заморочка: проводник почему-то их не брал, даже не поднял руки… В карман ему, что ли, надо засовывать?

— Билет, — безжизненно произнес он.

— Но я же вам отдал его!

— Ты на каком месте сидишь?

— На… тридцать первом, — на всякий случай глянув на бирку, ответил я.

Он молча раскинул свою переметную суму, показал — в кармашке с цифрой «тридцать один» билета не было!

— Ну?..

— Я точно вам отдал билет!

— Ну так где же он?

— Не знаю… Может быть, мимо сунули?

— Я мимо не сую! Собирайся — на первой сойдешь.

— Не собираюсь.

— А это мы поглядим! — Проводник удалился.

Господи! Почему все наваливается на меня? «Агнец, берущий на себя все грехи мира»? С какой стати?

— …Так вот, — выдержав паузу по случаю постигшего меня горя, старичок продолжил. — Как было: брат приехал погостить ко мне. Так?

— Наверное, — неуверенно пробормотал я.

— Поехал уже его провожать. Ну выпили маленько, конечно, на ход ноги…

Пауза. Чувствую, он рассчитывает рассказывать всю ночь!

— Ну… дальше! — пытался как-то взбадривать его.

— Ну закемарили в зале ожидания…

«Это просто какая-то „Война и мир“! — подумал я. — Будет ли покой?»

— Проснулся я, чувствую — хочу курить. А в зале не дозволено. Пойду, думаю, на лестницу… и прихвачу с собой братнин чемодан, чтоб не сперли. Спал, пузыри пускал… брат-то.

— Понимаю.

— Вышел с чемоданом на площадку, только задымил — тут же хватают! Не братнин чемодан оказался. Чужой!

— И что же?

— Пять лет! — проговорил он.

— Ну как же? — тут я даже взбеленился. — Надо было… все объяснить!

Дверь в купе с визгом отъехала.

— Ну давай… коли можешь… объясняй им! — вздохнул старикашка. Проводник появился, и не один.

Я с отчаянием глядел на «пришельцев» — два амбала-омоновца с сонными равнодушными мордами.

— Выходи! — просипел омоновец.

Я вышел в коридор и сразу оказался между ними, как в тесной расщелине. Один был усат, усы его свисали надо мною, другой был безусый, зато непрерывно жевал, челюсть его ходила туда-сюда.

— Ну… какие проблемы? — проговорил жующий.

Пятнистые их комбинезоны были сплошь утыканы какими-то наклейками, эмблемами, бляхами, полученными, видимо, за смелость в борьбе с нами.

— Никаких проблем!

— Где билет?

— Отдал проводнику.

— А почему ж у него твоего билета нет?

— Понятия не имею.

— И бабок нету?

Я покачал головой.

— Собирайся!

Я вернулся и стал собираться.

Что же делать? Господь терпел — значит, и нам велел.

— Одним горохом питаюсь! — старик горячо обращался к военному с супругой. — Во, горох, — он пнул ногой чемодан. — Брату везу.

Все люди страдают, и часто — несправедливо. Почему ж для меня должно быть исключение? Я натянул плащ, кепку. Вагон, притормаживая, крупно затрясся. Мы въехали под гулкие желтые своды…

Дверь отъехала. Стояли мои центурионы.

— Ну… будьте счастливы! — сказал я моим спутникам. Впереди легионеров я шел по проходу. Все двери в купе были открыты, все уже знали о случившемся, с любопытством выглядывали, но никто не вылезал. Слава богу, хоть не кричали: «Распни его!» Прощальный взгляд моей красавицы… Всё! Мы вышли в тамбур. Дверь была распахнута. Что за станция? Даже платформы нет! Чуть в отдалении крутил синюю мигалку газик с милицейской полосой, а прямо внизу, у железных ступенек, стоял маленький коренастый милиционер с расплюснутым перебитым носом.

Мы стояли над ним.

— Ну, где там наш клиент? — Он задрал голову. — Мои ребятки заждались! — он усмехнулся, открывая фиксы.

Мои почему-то медлили.

— Ладно… тут полюбовно всё уладили! — произнес усатый. Поезд, скрежеща, двинулся.

— Гостям всегда рады! — донеслось, уплывая, снизу, и пошла тьма.

Я не верил своим глазам… Что же это?

Усатый мотнул головой внутрь вагона: «Пошли!» Мы ушли с площадки, и он вдруг сдвинул дверь с табличкой «Проводник». На столике красовался роскошный натюрморт: крупно порубленная пышная колбаса, благоухающая чесноком, нарезанная селедочка, усыпанная полупрозрачными кольцами лука… Зеленоватая бутыль!

Усатый достал стакан, поставил… Четвертый. Мне?

— Спасибо! — пробормотал я.

Шмыгая носом, явился проводник. От шинели его приятно пахло холодом.

— Ну, давайте! — Он разлил по стаканам, оглядел всех строго, особенно меня. — За то, чтоб мы всегда были людьми!

Я быстро закусил луком, и, наверное, от его едкости по щеке заструилась горячая слеза.

Проводник положил билетную сумку на сиденье, и вдруг я, как завороженный, уставился туда… Тридцать первая ячейка — вон она где, в самом низу, а мой билет — я вспомнил — он вставлял в середину. Вот же он! Господи! Двадцать первый! Я смахнул слезу.

— Ну ладно… чего расплакался, — пробурчал проводник. — Давай лучше по второй!

Двадцать первое! А я сел на тридцать первое, приняв на себя все эти муки. Зачем?

— А ты, наверное, думал, мы не люди! — проговорил безусый, чокаясь со мной.

Когда это я так думал?

Мы быстро выпили. Чувствовалось, что у всех накипело на душе и всем хотелось высказаться. Правда, то, что думал сейчас я, сказать никак было нельзя. Сказать, что ничего на самом деле нет и я еду обыкновенно, по билету? Большего плевка им в душу невозможно даже представить! Они только что помиловали зайца, и я им скажу, что я вовсе не заяц… Нет.

— Да, разговорчивый гость попался! — произнес усатый, и они засмеялись.

Действительно, что я сижу тут как пень?! Люди сделали добро, и хоть слов-то они заслуживают?

— Спасибо… вам.

— Разговорился, — произнес усатый, и они снова засмеялись.

«Ты… мастер слова! — мысленно проклинал я себя. — Можешь родить что-нибудь? Ну, давай!»

— Потратился, что ли, в Москве? — уютно усаживаясь, спросил проводник.

Мол, хотя бы увлекательным рассказом о московском загуле ты можешь нас ублажить?

Во ситуация! Любая история о любом безобразии будет здесь лучше, чем правда. Правда тут — самое худшее, что может быть. Любая ложь будет возвышеннее, чем правда. Я молчал, чувствуя себя Богом, который из ничего создал Храм Любви и Добра… Все закусывали луком, но, наверное, не только лишь поэтому слезы стояли у всех на глазах. И одним лишь словом могу все разрушить! Но зачем?

— Обокрали! — неожиданно даже для себя вымолвил я. Ну даешь, мастер слова! Я испугался.

— Где? — цепко спросил безусый.

Да, сюжет удачный, слушателей заинтересовал.

— В поезде! — с изумлением услышал я свой голос. — По пути в Москву.

— Номер поезда какой? — спросил усатый, почти уже официально поправляя ремень и берет.

Да… Разговорился на свою голову! Мы все вместе летели в пропасть, и надо было успевать еще как-то рулить.

— Двадцать восьмой, — проговорил я, вспомнив историю, приключившуюся с моим другом. Что ж, и несчастья могут сгодиться, иначе куда их девать?

— Точно! — усатый торжествующе шлепнул себя по мощному колену. — Она! Какая из себя?

Так. Новая сложность.

— Ну… — произнес я.

— Ясно! — произнес безусый. Чувствовалось, что я им уже не нужен: вечер удался!

— Бутылочку со снотворным распили? — плотоядно улыбнулся проводник.

— Ну я же не знал, что со снотворным, — ответил я простодушно. Они радостно захохотали. Удачный ответ!

Уходя, я слышал за дверью возбужденные их голоса. Да, чувствую — с историей я им угодил. Моя красавица, стоя в коридоре, грустно глянула на меня: ну когда же?.. Работаем! Пока недосуг! Красавица вздохнула. С некоторым изумлением она увидела слезы на моих щеках. Главное — чтоб людям было хорошо! И кстати, лопоухий наконец-то оказался рядом с ней и, тыкая в абсолютно темное окошко, что-то бубнил. И здесь все будет складно! Я прошел мимо в свое купе… Вернее — в чужое, но оказавшееся моим. Сдвинул дверь и ударился о запах. Да, питание одним горохом сказывается! Я мужественно сел. К тому же царь-горох у себя на верхней полке еще и храпел. И это еще не все!

— Витя! Ну угомонись! Ну что ты делаешь? — донесся жаркий шепот из темноты.

Ладно! Глубокий, освежающий сон! Сдвинув одеяло, стреляющее зарницами, я улегся.

— Витя… Что же ты со мной делаешь? О-о-о… Ви-итенька!

Да, в этом купе можно спать, только гороху наевшись!

Спасибо Вите, что хоть он не проронил ни звука.

— О-о-о-о-о… — с постепенным затиханием.

В купе наконец-то воцарились покой и блаженство, которые каким-то образом перетекли и в меня. Снова горячий шепот! Я вздрогнул.

— Ничего, Витенька… Не горюй! С такой машинкой, как у тебя, мы нигде не пропадем!

Вот это верно. Главный инструмент в хозяйстве всегда при них. Значит, и за них могу быть спокоен? Я начал засыпать под уютное покачивание. По коридору мимо, как дуновение ветерка, пронеслось: тихий, но довольно уже напористый басок лопоухого, хохоток красавицы. И за них, стало быть, можно быть спокойным? Все. Я рухнул в сон.

Проснулся я в купе, освещенном неподвижным солнцем. Стоим? Видно, мои добрые ангелы не решились даже меня будить. Я сладко потянулся, выглянул в коридор: из вагона выходили последние пассажиры. Я быстро собрался. На ходу увидел, что я, оказывается, не последний в вагоне: в своем купе крепко спал лопоухий… Счастливец!

— Я думал, ты навсегда решил остаться! — усмехнулся проводник.

— Нет, все… Спасибо вам.

— Помни мою доброту! С Рождеством тебя! — проговорил он почти величественно.

— И ты этот случай запомни! — сказал я.

Мы неожиданно обнялись…

Звонок!

Нет — не на перроне… Дома у меня. Дома я! Работаю! Обо всем прочем как-то забыл. Кого еще черт принес?

Открываю — и входит кто-то. В знакомом пальто. Спортсмен! Бывший. Теперь уже солидный человек. Глазам своим не поверил.

— Вам кого?

— Мне адрес ваш дал… шеф… Велел передать.

— Что?

Он долго ковырялся в кармане. Сердце мое прыгало. Вдруг? Но он вытащил маленькую.

— Вот. Шеф приказал. Говорит — иначе помрет.

Так. Саныч гнет свою линию. Шеф!

Как бы ответить пообиднее? А впрочем — зачем? Я уже пережил обиды (сочинительство — лучшее лекарство), а теперь…

— Завязал, — сказал я. — Выпейте с ним. Ну как он?

— Отдыхает. Заночевали у него в гараже.

— Неслабо.

— На работу меня берет.

— …Видимо, ангелом? — съязвил я.

Гость поморщился:

— Ну почему сразу так?

Шеф, при его теперешних возможностях, взять может только скалывать лед. Так это и самое главное сейчас — все падают!

— Униформу обещал дать!

Задаривает всех, Дед Мороз!

Сказать гостю — отдай пальто? Выйдет неполиткорректно. Рождественские подарки не отнимают! И не передаривают… как я.

— Ну… с гордостью носи!

Он понял — про униформу. Хотя я-то прощался с пальто. Обшмонать его тоже не комильфо.

— Ну я пошел?

— Иди! — Я обнял его.

И тут нас пронзила… знакомая трель!

— О!

Он вытащил мой мобильник.

— Чей это?

— Мой! — я мягко вынул у него из руки. — Алло.

— С Рождеством тебя! — произнес Саныч.

Я гладил мобильник. Но наконец успокоился. Все же это не более чем орудие производства. А производство стоит. Конца-то у рассказа, что я сочиняю, еще нет. Работать! Работать!

…Я шел по платформе и вдруг впереди в толпе увидел ее! Она шла одна типичной раздолбанной походкой манекенщицы, так бодая воздух бедрами, что глаз не отвести. Вот она, моя Мария Магдалина! Раз уж у меня так хорошо получается — спасу и ее! Не одних же легионеров должен я обращать к добру. Я прибавил ходу и почти уже догнал, но тут вдруг перед ней возникли мои омоновцы. Они вежливо расступились, пропуская ее, и вдруг взяли ее за руки с обеих сторон. С разбегу я чуть не налетел на них.

— Так. Где же хахаль-то твой? — глядя на нее, усмехнулся усатый. И повернулся к напарнику: — Пойди разбуди его.

Тот пошел к нашему вагону. Усатый тем временем спокойно обшмонал ее, вынул из сумки стеклянную трубочку с таблетками, встряхнул перед правым глазом.

— Этим, что ли, угощаешь? — спросил он.

— Это я сама употребляю! — неожиданно дерзко и хрипло проговорила она.

Из вагона показался напарник со встрепанным «счастливцем», изумленно хлопающим себя по карманам.

Да, видно, Мария Магдалина еще не созрела для святых дел, а мир еще далек от совершенства. Я вошел в вокзал. Красавицу повели.

— Милок! С тобой вроде ехали?

Я быстро обернулся. Царь-горох!

— С чемоданом-то не поможешь ли? Да тут недалеко!

Всё! Я вышел прогуляться. Вышел на крыльцо и, чтобы шею размять, повернулся. О! Вот же она, снежная баба! На крыльцо ее отнесли. К той половинке двери, которая не открывается, поставили. Есть, оказывается, у людей душа! Стоит красавица, улыбается. Нос-морковку, правда, стырили у нее. Но морковь я куплю.