Чудо как предчувствие. Современные писатели о невероятном, простом, удивительном

Кот Блед

Кот пришел в день, когда исчез интернет.

Появился на дороге сам собой — огромный, черный, искрящийся, и степенно прошел в дом, щекотнув горячим боком голую Катичкину ногу. Они оба посторонились, чтобы не мешать. Боже, ну и зверюга! Катичка улыбнулась — первый раз за два месяца. Нет, за три.

За три месяца, четырнадцать дней, восемь часов, сорок пять минут.

Ты считаешь минуты?! Лучше бы канистры с бензином! Или макароны!

Он пожал плечами, пошел в дом за котом, подальше от Катички, от скандала. Канистры и макароны он тоже считал — шесть двадцатилитровых канистр, двадцать четыре четырехсотграммовые пачки пасты-пенне, Катичкиной любимой. Вообще он считал всё, привычка, дурацкая, как и положено привычке, и — опять же, как и положено привычке, успокаивающая. Катичка крикнула что-то обидное, как будто швырнула грязным комком, он непроизвольно пригнулся. Она стала непривычно вспыльчивая, гневливая. Лицо темнело, натягивались скулы, она щурилась, словно выбирая, куда ударить, и неприятно было видеть и понимать, что скалится и непроизвольно скрючивает дергающиеся пальцы не Катичка даже, а кто-то другой, чужой внутри нее, не страшный, а жалкий, перепуганный и потому особенно опасный. Примат, балансирующий на спине ящерицы. Ящерица тоже не хотела умирать.

Да никто не хотел. Честно говоря, и он тоже.

Кот проинспектировал все комнаты, но вердикт оставил при себе.

Он ходил следом, пытаясь оценить дом с кошачьей точки зрения. Волгло, гулко. Пахнет пылью, влажным деревом, мышами, карамелью и яблоками — это от Катичкиных духов, утренней глазуньей с молотым перцем, дымом, домом. Пятна плесени на стенах — словно капнули чернила на промокашку. Зимой тут всегда сыро, они всё собирались заказать на «Амазоне» напольный деумидификатор, да прособирались.

Olimpia Splendid 01958, 4,5 звезд, 4645 оценок, 159,99 евро, бесплатная доставка Prime.

«Амазон» отвалился чуть ли не первый. Вообще большая логистика рухнула почти сразу, да все рухнуло почти сразу, хотя выглядело несокрушимым, незыблемым, не, не, не. А вот хлебная лавка приезжала до сих пор, раз в неделю, совершенно пустая, но ведь — приезжала, как и было обещано в объявлении о продаже, вообще каждое слово в этом объявлении оказалось правдой, а они с Катичкой хохотали, как гиены, когда читали его в первый раз. Как гиены, как угорелые, как подорванные. Как угорелые подорванные гиены.

Три комнаты, четыре лестничных площадки, три с половиной этажа. Половинка — это чердак. Один этаж — одна комната. Трешка, поставленная на попа. На предпоследней лестничной площадке — ванная, которую Катичка называла — будка. Душ, раковина, унитаз, биде — все крошечное, как для гномов. Когда, простите, срешь, коленки до ушей. Пахнет хлоркой, химозным морским бризом из баллончика, еще каким-то ядреным очистителем, но на керамике все равно — ржавые потеки и плевки. Местная вода железная, но Катичка не сдается. Она чистюля. До сих пор.

Плинтуса везде отстают, штукатурка, больная, слабая, влажная, облетает тончайшими нежными пластами, даже лепестками — почти яблоневыми. Тут не растут. Жалко. Надо было, конечно, сделать ремонт, но местные ломили непотребно дорого, а научиться самим все было недосуг. Они безрукие. Рукожопы. Фрустрированные городские невротики, как говорила Катичка. И смеялась.

Ничего, научимся, как выйдем на пенсию.

Нет, не выйдем.

На кухне кот задержался, посмотрел на холодильник. Выразительно уркнул. Ненормально большой, конечно. Чернющий, прямо непроницаемый. Яйца с кулак. Мышцы так и ходят. Глаза рыжие, круглые. Не глаза, а блюдца. Как в сказке Андерсена. Желтый томик, третий справа на нижней полке в их с Катичкой комнате. В Москве. Картинки кружевные, словно кто-то вел пером чернильную линию, не отрывая руки. Единственная уцелевшая книжка из детской библиотеки. Родители начали собирать еще до того, как он родился. Мечтали, что он будет тихим воспитанным книгочеем. Но он, честно говоря, не особо, цифры были интереснее. Мама сперва боролась, потом злилась, потом долго надеялась на внуков, хоть детям твоим пригодится, раз сам дурак, а потом обиделась, она очень умела обижаться, и всё раздарила, раздала — книжки, игрушки, даже его первого зайца, голубого, старенького, родного. Сама же потом плакала, жалела. А вот Андерсен как-то приблудился, переехав с ним примерно десять? Нет, семь, семь с половиной раз. Буквенный кочевник.

Молоко, похоже, не прокисло. Будешь молоко?

Вошла Катичка, кот уркнул повторно — уже укоризненно. Он совсем, что ли, малахольный у тебя?

Вроде того.

Катичка, прости-прости-прости, сама не знаю, что на меня нашло, звонко чмокнула его в щеку, мог бы и побриться, это, кажется, уже подумала, убрала молоко, закрыла холодильник, снова открыла, взяла доску, желтую, пластмассовую, для сыра: для сырого мяса, для рыбы, для фруктов — доски другого цвета, отделила от параллелепипеда ветчины основательную грань, бросила коту — на, жри! Сполоснула доску, вытерла, убрала на место, снова хлопнула дверцей холодильника, погладила кота по остро выставленным лопаткам. Кот тряс головой, чавкал, роняя из розовой пасти розовые куски. Жрал.

Вообще-то это была моя ветчина.

Не жадничай. Мы же всегда хотели кота.

Может, это чей-то кот.

Больше нет ничего чьего-то.

Возразить было нечего.

Катичка еще раз погладила кота. Села на стул. И некрасиво, в голос, заплакала.

Вечером они долго сидели на террасе в плетеных пластмассовых креслах. Ноябрь, а так тепло. Даже куртки не нужны. Благословенная земля. Тебе подлить? Давай. Вино тоже было благословенное, почти синее, горькое, густое. Он разлил не на ощупь, а на звук — струйка, встретившись с тонким стеклом, пропела жалобно, нежно и истаяла в тишине. Птиц больше не было. Машин тоже. Лисица, которая каждую ночь то тявкала где-то в полях, то вдруг, задыхаясь, отрывисто истерично хохотала, замолчала еще в сентябре. Хотя, может, это и не лисица была вовсе.

Это разливное, из таверны? Угу. Надо будет купить литров десять, если они не закрылись. Он кивнул. Закрылись, конечно, но думать об этом не хотелось. Катичка потянулась погладить его по щеке, но угодила в глаз, ахнула, извинилась. Ничего, ничего. Мне не больно. Он нашел ее пальцы, поцеловал. Пахло мятным мылом и немного чесноком. На ужин были его любимые куриные отбивнушки.

Как хорошо, что мы вместе.

Катичка поцеловала его руку в ответ. Кресла поскрипывали, как будто озвучивали каждое невидимое движение.

Хочешь, свечку принесу?

Нет, не надо. Уже скоро.

И действительно, минут через пять луна вспухла над горизонтом — огромная, раздувшаяся, неприятная, темно-оранжевая. Ненормальная. Они знали, что это ненадолго, надо просто не смотреть, подождать. Все, уже нормальная, маленькая, белая, висит на положенном месте. И сразу, словно кто-то подбросил снизу целую пригоршню, появились звезды. Крупные, как прыщи, сказала Катичка — и они засмеялись.

Он встал, подошел к перилам. Темнота побледнела, расползлась, спряталась в ближайшей оливковой роще, темной, будто жестяной, и стало видно далеко-далеко. Долина лежала не шевелясь. Дремала. Ни огонька. Все оттенки серого. И черного. И синего. Очень красиво. Когда они в первый раз вышли на эту террасу, Катичка всплеснула руками и ахнула.

Как мы его назовем?

Катичка чуточку растягивала гласные, как всегда после второго бокала.

Кота?

Кота.

А зачем его называть? Пусть будет просто кот.

Он не просто кот. Ты что, не понимаешь? Это утешение. Господь послал его нам в утешение.

Кота?

И не только.

Катичка была права, конечно. Господь посылал им в утешение много всего. Солнце, виноградники, холмы, сыр, вино, оливки. Теперь вот кота. Сожрав ветчину, кот ушел из дома, оставил их растерянных, осиротелых, но к вечеру вернулся, притащил птицу, очевидно, задушенную самолично, спасибо, дружище, но не надо, ладно? Не надо никого убивать! Кот бодался, крутился вокруг ног, требуя ласки и еды, и, получив искомое, облюбовал на втором этаже кресло и задрых. Остался. Они с Катичкой тихонько выкинули птицу, маленькую, взъерошенную, длинноносую, подальше в лес. Чтобы кот не обиделся. Смешно, но в доме стало спокойней. И не только в доме. Весь мир стал безопасней.

Почему ты молчишь? Я чистую правду сказала. Иначе откуда этот кот вообще взялся? Это не кот. А знак. Знак Божий.

Кать, ты пьяная просто. Давай не будем?

В бога он не верил. Никогда. Даже не пробовал — как курить. Не из вредности. Просто нелегко было представить себе сущность, способную учитывать и удовлетворять все потребности каждого индивида, учитывая, что этих самых индивидов на планете примерно восемь миллиардов. С хвостиком. На всех — котов не напасешься. Или не восемь миллиардов? Он ткнулся прогуглить, но сети не было. Нажал перезагрузить. Пока на экране крутились песочные часы, сообразил, что теперь не восемь миллиардов уже, наверно. С учетом происходящего. Может, и миллионы давно. А то и меньше. Под ложечкой закрутилась тревога — так же механически, мерно, как песочные часы.

Он сглотнул. Машинально, словно беременная, положил ладонь на солнечное сплетение, успокаивая что? Катичка бы сказала — душу. Она всегда любила эту хрень — вибрации, эманации, чудеса. Разве наша с тобой встреча — не чудо? Охренеть, какое чудо. Наехала на меня самокатом своим, чуть ногу не сломала. А если бы я не взяла в тот день самокат? Это теория вероятности, а не чудо!

Он и сам не понимал, что́ Катичка в нем нашла. Она была изящная, шустрая, коротко, как мальчишка, стриженная — то, что называется, штучка. А он тюфяк, сырой, рыжеватый, лет с двадцати пяти плешивый. Они никак не должны были быть вместе. Но поди ж ты.

Очень не хотелось умирать.

Телефон наконец перезагрузился. Никаких сетей. Вообще что-то было не так. В целом. Он еще раз осмотрел долину. Горы. Призрачный драгоценный вид. В том месте, куда уводила дорога, не висела _звезда. Ну, их звезда. Всегда висела, а сегодня нет. Вместо нее серело пятно. Небольшое.

Облако?

Он снова перезагрузил телефон.

Нет, точно — облако.

Блед, — сказала Катичка из-за спины.

Что?

Мы назовем его — кот Блед.

И Катичка не то закашлялась, не то засмеялась.

Утром он вышел на террасу, и солнце немедленно придавило его, как бетонная плита. Господи. Который щас час вообще? Он потряс телефон. В голове катались красные и черные шары. Нельзя так нажираться в сорок лет, ей-богу. Он потряс телефон еще раз — интернета так и не было. Связи тоже.

Что ж. Этого следовало ожидать. И мы ожидали.

Он из-под руки, щурясь и моргая, посмотрел туда, где вчера было пятно. Серое, небольшое. Надоедливое. Как жирный отпечаток на очках.

Туман. Никаких сомнений. Это был туман.

Чертово солнце, слезы градом.

Он потер глаза. Еще. Ну, блин.

Снизу коротко, нежно, переливчато мяукнули.

Кот Блед сидел аккуратным кувшинчиком на дорожке. Перед ним лежала крыса. Без головы. Хвост у крысы дергался. Голова — с прикушенным страдальчески языком — валялась под кустом лаврушки.

Кот еще раз пропел свою нежную трель и исчез в живой изгороди, чтобы через секунду появиться на дороге, мягкой полупетлей затянувшей их дом. Направо дорога спускалась, постепенно твердея, скучнея, асфальтовея, и километров через сорок, извертевшись вконец, приводила к людям. Налево она оставалась, сколько видно глаз, обычной грунтовкой, тоже интересничала, крутилась, вилась, пока не упиралась в далекое, едва различимое поднебесье. Там утром и вечером стояло ровное медное пламя, которое ночью сгущалось в точку, в круглогодичную рождественскую звезду, сияющую над невидимым вертепом. Жуют волы, и длится ожиданье. Откуда ты знаешь, что это вертеп? Может, просто заброшенная ферма.

Они так ни разу и не дошли туда. Не проверили. Направо ездили регулярно, привозили еду и вино, друзей и гостей, энергосберегающие лампы и бумажные полотенца (12 рулонов всего за 3,99). И едва ли не каждый вечер, каждый отпуск, сидя на террасе, давали себе слово, что вот завтра непременно пойдем и разведаем, что там такое светится, но всякий раз отвлекались, четырнадцати дней не хватало ни на что, двадцати тоже не хватало, теперь, когда они здесь навсегда, не хватало сил.

Мы же сами купили этот дом.

Сами.

Теперь ты понимаешь — зачем?

Он не понимал, нет, все равно нет. Особенно сейчас.

Это было десять лет назад, они были молодые, глупые, тридцатилетние, даже еще не поженились, хотя уже год жили вместе, сперва короткими перебежками — то у него, то у нее, а потом и по-настоящему, в общеснятой двушке, для которой пришлось впервые слить бюджеты. И это оказалось интимнее и важнее, чем любое телесное слияние. Впрочем, в постели тоже все ладилось тогда, и не только в постели. По пятницам заказывали суши, в воскресенье ездили на бранчи, иногда даже в «Пушкин», много шопились, много путешествовали, много работали и вечерами много пили, успокаивая себя тем, что пьют только очень хорошее и очень сухое. И вообще — что бы мы все делали без вина и Голливуда?

Кино смотрели перед сном, на диване, обнявшись. Два бокала, тарелка с закусками, которую Катичка называла одним словом — колбасыр. Все чаще они выбирали не изощренные детективы, а романтические комедии, и к финалу Катичка обязательно плакала быстрыми, радостными слезами, а он говорил — боже, какая феерическая хрень! — и шел за новой бутылкой, чтобы она не видела, что он тоже плакал. Уже решено было, кому заказать обручальные кольца — чтоб не как у всех. Это было их жизненное кредо, нигде не записанное, никогда не сказанное вслух, но общее, очевидное — не как у всех. На самом деле они всегда были типичные представители. Обывательская масса.

На свадьбу оба собирались надеть джинсы и одинаковые футболки. И в свадебное путешествие поехать не после, а до. Долго выбирали — Прованс? Тоскана? Бали? — времена были сытые, лоснящиеся, глянцевые, они зарабатывали больше, чем можно и нужно, все в Москве так зарабатывали. В любую столицу мира легко было смотаться на пару недель или дней — и они мотались, поражаясь, что даже в Нью-Йорке все медленно и дешево по сравнению с Москвой.

Так куда?

Ну, я не знаю. Давай в Прованс. Камамберу поедим.

Да ну его. Были. А камамбер твой жопой воняет. Причем старой.

Баннер выплыл из угла, раскорячился на половину страницы. Катичка наклонилась, всмотрелась, щелкнула мышкой.

Вот тут не были! Смотри, прелесть какая! Давай?

А давай!

Очень маленькая страна. Очень маленькое место на самом ее краю. Зато гора здоровенная. Гостиничка горошиной лежала у ее подножия. Горошина была не фигурой речи, а концептом — все в отеле было круглое. В прямом смысле. Бетонная сфера — здание, внутри круглые номера, иллюминаторы вместо окон, круглая, бесстыже розовая кровать, круглое зеркало на потолке, круглое джакузи с видом на кругом очерченный садик, тяжелые шары гортензий на круглых клумбах, радужные мыльные пузыри в горячей воде, круглые, едва помещающиеся в ладонь бокалы, в которых шипели бусинки местного вина, чуть газированного, веселого, очень-очень молодого. От всего этого голова тоже шла кругом, они непрестанно, как от травы, смеялись, занимались любовью, спали, катались по окрестностям — как красиво! Ты только посмотри!

Действительно — очень красиво.

А давай дом тут купим!

Вроде, это Катичка сказала. Но мог и он. В любом случае — это была шутка, очень смешная. Им вообще не нужен был дом. Тем более тут. Они собирались пожениться и вписаться в московскую ипотеку. Все было просчитано минимум на сорок лет вперед.

В супермаркете они взяли вина, сыра, местных колбасок — смрадных, фантастически вкусных, по-особому спеленутых кабаньей кишкой. Еще дыню давай? Вон ту, зеленую. И виноград. Хочешь виноград? Ага. Каждая ягода размером с хорошую сливу. Все здесь было ненормально большое, сочное, непристойное. Деревья. Фрукты. Облака. Комары. Только люди были маленькие, шустрые, смуглявые, как муравейчики. Журчали на своем певучем непонятном языке, не вызывая никаких ассоциаций, и потому казались игрушечными. Заводными. Не люди, а нарочно. У них были непроницаемые, почти кошачьи мордочки, немножко злые. Нет, просто строгие. Откуда ты знаешь? Может, они наоборот — таким образом выражают свою приязнь. И вообще — френдли и хэппи. А тебе не все равно? В общем, да. Все равно. Нет, нет, не приставай. Мне с утра больно, все ободрал щетиной своей. Тащи лучше вино. Катичка скорчила ему рожицу, с размаху рухнула на круглую кровать и несколько раз сделала ангела, как в сугробе.

Он притащил, ощущая себя всемогущим Шивой, бутылку, два бокала, тарелку с нарезанной дыней, виноградную гроздь (пришлось в зубах). Катичка уже перевернулась на живот и, болтая голыми ногами, листала невзрачный журнальчик. Это что? Дом будем выбирать. Я каталог в супермаркете стащила. Слава богу, все по-английски. Смотри, четырехэтажная вилла с садом стоит меньше трешки в Бирюлево. Нам на трешку в Бирюлево и через сто лет не накопить. Поэтому давай купим виллу! Ну давай! Не жмись!

Они листали объявления, ржали, кидались виноградом, открыли вторую бутылку вина, позанимались любовью, да побрился я, клянусь, сама проверь, потом позанимались еще, оголодали, и он сбегал к холодильнику за колбасками и сыром. И еще вина прихвати, пожалуйста, милый! Он был милый, да. Счастливый. Тридцатилетний. За круглым окном все стало сперва серо-голубым, потом синим, и, наконец, стемнело полностью. Вместо ночника включили кособокую застенчивую луну. У Катички на шее и на бедрах, изнутри, там, где кожа была тонкая, как молочная пенка, и всегда прохладная, все было красное, натертое, и она требовала дуть, и он дул, да ты не дуешь, а щекочешь, так нечестно!

Девять спален, шесть ванных комнат, полностью реконструированный, с видом на холмы, кондиционированная кухня, частный сад, гараж на две машины, сорок пять квадратных метров, четыреста тридцать, в часе езды от аэропорта, в пяти минутах — общественный бассейн. Будем им жопу голую с террасы показывать. Кому им? Им всем! А потом гулять по этим тыщам квадратных метров.

Они смеялись так, что не услышали шагов судьбы. Кто первым заметил это объявление? Для ищущих романтического уединения! Читай — для круглых идиотов. Отдельно стоящий старый дом на вершине живописного высокого холма, к которому ведет асфальтированная дорога. Пристегните ремни, приготовьте блевательные пакетики — вам понравится на нашем серпантине. Площадь сто девять квадратных метров. Три этажа. Три жилых комнаты. Это вообще как? Про ванную ничего? Ничего. Значит, лейка на стене. Ну уж сразу лейка. Шланг могли протянуть. По живописному холму. Полностью оборудованная кухня. Терраса с ошеломляющим видом. Ошеломляет в основном количество комаров. А откуда комары? Написано — возле дома девственный лес. В лесу всегда комары. И грибы! Тоже девственные. Будем жареху делать вечерами. Ага, прям в камине! А там есть камин? Обижаешь! Вот — в доме имеется дровяной камин. Просторная мастерская. Место для машины под навесом. Частный садик. Дом полностью меблирован в винтажном стиле. То есть бабка-стайл. И мумия бабки наверняка до сих пор на чердаке. Там нет чердака. Все, без чердака не берем, без чердака — не жизнь. Что там еще? Раз в неделю приезжает хлебная лавка. Они покатились со смеху, и он, еле отдышавшись, дочитал — по соседству всего три обитаемых дома, жители которых живут напряженной духовной жизнью.

От напряженной духовной жизни они буквально взвыли. Почему-то это было уморительно смешно. Луна уже разрядилась, ее унесли, должно быть, на склад. Небо побледнело, как Катичка. Под глазами — синяки. Ты так красиво утомлена. Иди сюда. Он смог в четвертый раз, хотя уже немножко через силу. Коленки и локти саднило, как будто по наждачке проехался. Как молодой, ну. Да почему как? Вполне себе молодой.

Проснулся он после полудня. В иллюминаторе плескало, переливалось голубое, зеленое, круглое. Последняя бутылка вина была определенно лишней. Катичка спала, придавив щеку, на подушке — пятно слюны. Неожиданно некрасивая. По-настоящему родная. Он заморгал часто-часто, все задрожало, сияя, едва не перелилось через край. Завтракали в саду вчерашними объедками, упоительно вкусными, пахло гиацинтами, зеленью, землей, столик, за которым они сидели, был черный и горячий, как кофе.

Поедем? Тут километров сорок всего.

Они посмотрели друг на друга, хором радуясь тому, что думают хором, и засмеялись.

Как выяснилось, не сорок километров, а шестьдесят. Сорок — только по той самой дороге, вверх на холм. Действительно — очень живописная. Уши закладывало, рентованная малолитражка взрыкивала, дергалась, еле тянула. Лес был непривычный: курчавый, невысокий, ни одного знакомого дерева, даже запах чужой, крепкий, неразбавленный. Иногда на очередном повороте мелькала в прогалах зеленого огромная, чуть подернутая дымкой, долина, Катичка верещала восхищенно, хватала его за локоть, мешала вести.

Дом оказался больше, чем на фотке в объявлении. И лучше. Когда-то давно — розовый. Черепичная крыша заросла мхом. На пороге, упираясь плечом в косяк, стоял невысокий мужик в выгоревших шортах и смотрел, как они подъезжают. Как будто знал. Слава богу, не местный. Говорил по-английски быстро, раскатисто, иногда даже Катичка не понимала. После иняза, на секундочку. Вы американец? Зыркнул хмуро, глаза почти белые и прозрачные, как у хаски. В некотором роде — да. Дальше расспрашивать было неловко. Тощий, морщинистый, дубленый, словно скрученный весь из медной проволоки. На животе — крепкие кирпичики пресса. Он машинально втянул живот, мягкий, тестяной, непропеченный. Сколько ему? Пятьдесят? Шестьдесят? Молодец. Хорошо выглядит.

Мужик провел их по дому — совершенно чудесному. Дверь на террасу придерживал камешек в форме сердца. На камне была нарисована забавная кошачья морда в растопыренных усах. Наверно, какой-то ребенок постарался. С террасы не хотелось уходить. Вообще из дома не хотелось.

Мужик принес им кофе в оранжевых чашках, неровных, горячих, ручных. Всегда мечтала покраситься в такой же цвет! — сказала Катичка, любуясь. Так потом и сделала, кстати. Мужик поймал ее взгляд, сказал, что чашки может оставить. Вообще все, что внутри. Дому скоро сто лет. Мебель в вашей спальне — его ровесница. Будете спать на настоящем антиквариате.

Он так и сказал — в вашей спальне.

И сколько вы хотите? В объявлении сказано — цена по запросу. Только имейте в виду — мы не олигархи. Ну и тут все ветхое, конечно. Надо вкладываться в ремонт. Катичка ковырнула пузырь краски на перилах террасы. Она считала, что умеет торговаться, поэтому они вечно покупали все втридорога.

Мужик смотрел на них в упор, чуть прищурившись, словно читал то, что написано мелким шрифтом. На щеках у него, на выбритом черепе лежала едва заметная серебристая тень. Да он седой совсем. Может, и не шестьдесят, а все семьдесят.

Двадцать тысяч евро.

Ровно столько у них было отложено на первый взнос по ипотеке.

Солнце собиралось садиться, вдали, слева, вспыхнуло медное ровное пламя.

Что это?

Узнаете. Это очень любопытное место. Оно недалеко. Минут двадцать пешком.

Они смотрели и смотрели, а свет, переливающийся, неугасимый, густой, все стоял и стоял вдали.

Еще я оставлю вам свой джип. Бесплатно. Это японец, старый, но очень надежный. Сузуки Самурай. Без него вы просто не спуститесь вниз, когда будет дождь. Или туман.

То есть в плохую погоду отсюда не выбраться?

Зато сюда не добраться чужим. Это важнее.

Катичка поставила оранжевую чашку на пластмассовый столик. Первым делом купим сюда что-нибудь изящное. Кованое. И два кресла. А вот тут я посажу цветы.

Ты помнишь, он тогда сказал — когда будет туман?

Улетали 15 августа, Катичке 1 сентября надо было в универ, к студентам, ему — в контору, пялиться в мониторы. Училка и сисадмин, очень смешно. Они стояли в очереди на паспортный контроль, Катичка скролила ленту, мелькали селфи, котики, виды, а он зевал так, что щелкало за ушами, и все цеплялся взглядом — как будто задравшимся ногтем — за соседку, подтянутую белокурую девку в красной майке. Девка озиралась, тоже зевала, то и дело ныряла в рюкзак, шуршала там чем-то, проверяла паспорт, искала шоколадку, и сиськи ее, тяжелые, загорелые, дынные, толкались и перекатывались, как поросята. Интересно — свои или силиконовые? Силиконовые. Нет, неинтересно.

Он чмокнул Катичку в душноватую рыжую шерстку на макушке. У корней блеснуло коротко, ярко — седина. Катичка начала седеть лет пять назад и почему-то отчаянно этого стеснялась, пряталась. Волосы красила чуть не раз в неделю. Он делал вид, что не замечает. Концепция жить долго и счастливо и умереть в один день устраивала его совершенно. Старость была всего лишь частью этого плана.

Скорей бы в самолет — и спать.

Рейс был ранний, чтобы добраться до аэропорта, пришлось бы вставать в два часа ночи, в итоге решили не ложиться совсем. Сперва бродили по дому, проверяли розетки, краны и щитки, хлопали дверцами, заглядывали в ящики, радуясь, что ничего не надо тащить с собой. Дом привязал их к одному месту, но взамен позволил путешествовать налегке, даже без зубных щеток. Теперь они уезжали из дома и возвращались тоже домой.

Тут были свои плюсы и минусы, конечно. Дом оказался изрядным обременением — вроде больного диабетом кота. Надо было дистанционно платить налоги и коммуналку, возиться с видом на жительство, осваивать местную бюрократию. Про ипотеку в Москве пришлось забыть, новые двадцать тысяч никак не накапливались, Катичка тратила по мелочи, но много, безалаберно, там блузочка, тут ложечки, все со скидкой, но на выходе улетали в трубу дикие тыщи. Ему никак не удавалось взять это под контроль. Они так и жили в съемной двушке, при том, что где-то, на вершине холма, пустовало сто квадратных метров. Бездомные домовладельцы.

Идиотизм.

То он, то она требовали продать дом немедленно, да кто его купит, ищи теперь таких же дураков. Они стали чаще ссориться — из-за всего подряд, но из-за денег особенно азартно. Но стоило им приехать, отпереть дом своим ключом и войти в сумеречную, засиженную гекконами прихожую, как все менялось. Они любили этот несносный дом. На пенсии переедем сюда совсем. Может, раньше? Может, и раньше.

В полночь, перед отъездом, сели на террасе с бокалами вина. Молчали, смотрели на долину, прощались. Пахло белыми грибами — совсем как в Подмосковье, трещали невидимые жуки.

Цари горы. Мы — цари горы.

Катичка не ответила. Она не любила уезжать, всегда беспокоилась, суетилась, как грызун перед грозой. Перекладывала бессмысленно барахлишко. В этот раз — прям на нервах была, всерьез.

Он еще раз поцеловал ее в макушку. Наш рейс объявили, идем уже. Не хватало опоздать. Катичка подняла голову от телефона — зрачки у нее были громадные, во всю радужку, как у кокаиновой наркоманки.

Началось. Началось.

Да что началось?

Вместо ответа Катичка схватила рюкзак, оранжевый, синтетический, веселый, и, оступаясь, растопырив руки, словно слепая или слабоумная, побежала к выходу.

К обеду они уже снова сидели на террасе, каждый — в своей ленте новостей. Рюкзаки валялись неразобранные. Холодильник никто так и не удосужился включить. Дом, не успевший осознать, что они уехали, молчал неловко, словно не знал, о чем говорить. Ну что там у тебя? Новая Зеландия. Уже треть. Это бред, бред, абсолютный бред. Не могло такого случиться, это фейки, Кать, зря только билеты пропали.

К вечеру Новой Зеландии не стало. Вообще. Совсем.

Ее полностью покрыл туман.

Первые дни они читали новости безостановочно, все подряд, на всех, спасибо ИИ, языках. Спали по два-три часа, меняя друг друга, как на посту — боялись пропустить важное, и, засыпая, а потом (по ощущениям — через несколько секунд) просыпаясь, он видел в темноте Катичкино лицо, подсвеченное снизу экраном, синеватое, страшное, как будто уже мертвое.

Новостные агентства. Агрегаторы новостей. New York Times Washington Post Guardian BBC News CNN Al Jazeera Reuters Associated Press Le Monde ТАСС. Ты веришь ТАСС? А ты видишь разницу? Официальные новости и правда у всех были одинаковые — сухие, короткие, хрустели, как хворост, вспыхивали так же — на мгновение, ни толку, ни света, ни тепла. Сохраняйте спокойствие не поддавайтесь панике спецслужбы ведут тщательную проверку все на личном контроле президента премьер-министра правительства его королевского величества главнокомандующего верховного вождя.

Эксперты мямлили невразумительное, смотрели мимо телесуфлера, терли очки. Их было по-человечески жалко — данных для экспертной оценки было действительно ничтожно мало, да для какой угодно оценки. Зато диванные эксперты из соцсетей слов не жалели. Инопланетяне, второе и далее по счету пришествие Будды/Магомета/Христа, внеземные споры, сверхсекретное оружие, сбежавшее из засекреченной лаборатории Китая/России/США, происки иллюминатов, поиски атлантов, заговор мировой закулисы, лично Билла Гейтса-отца и сына его Цукерберга. Миллионы просмотров, миллиарды лайков, плач, скрежет зубовный, шапочки из фольги. Настоящий маховик беспримесного невежества и зла.

Туман отбросил всех в средневековье.

Он понимал, что людям просто страшно, он сам боялся, но совсем другого. Прошел месяц. Примерно треть планеты была покрыта туманом. По сути — не существовала больше. Счет беженцев шел на миллионы. И при этом никто, совершенно никто не понимал, что это за туман. Откуда он взялся. Что в нем происходит. Никто не понимал даже, из чего этот чертов туман состоит.

Почему ты думаешь, что он чертов? — тихо спросила Катичка. А если наоборот?

Что — наоборот?

Если этот туман от Бога?

Ты тик-тока пересмотрела? Давай еще Макаронному монстру поклоняться начнем. Концепция бога вообще никакой критики не выдерживает. У тебя же вроде высшее образование, Кать.

У тебя вроде тоже. А толку?

Обычно он не реагировал ни на Катечкины подколки, ни на перемены ее настроения, ни на вспышки злости. Оплотом здравомыслия и спокойствия в семье был он. С — стабильность. А все почему? А все потому, что он мямля. Мама так и говорила — ты не мужчина, а мямля! Тряпка! Все об тебя ноги будут вытирать.

Он встал. Рванул себя за ворот футболки. Хрустнуло. Гнев, круглый, горячий, красный, быстро поднялся изнутри, подрожал секунду и вдруг лопнул. Не смей! Бдыщ! Он саданул кулаком по столу. Вскрикнули и переполошились чашки. Не смей! Так! Со мной! Разговаривать! И еще раз — бдыщ! Кровь, кишки, распидорасило. Мышцы подергивались даже на лице, возле губ.

Стало почему-то весело. Жарко. Круто. Не страшно совсем.

Вот почему она так часто орет.

Катичка поднялась, пожала плечами и ушла разбирать шкаф. Как только стало ясно, что туман — это новая реальность, она затеяла генеральную уборку. Каждый день расхламляла новый угол, отдраивала, отчищала, откладывала ненужное, нужное проветривала, встряхивала, крепко держа за углы, складывала аккуратно. Очень вовремя!

Помирились они только ночью. Нет, не секс. Вообще мыслей таких больше не возникало. У Катички, похоже, тоже. Он просто обнял ее и целую секунду ждал, что она сердито оттолкнет его руку. Не оттолкнула.

Утром он сделал экселевскую табличку под названием TUMAN и заполнял ее ежедневно. Нет, легче не стало. И понятнее тоже. Просто спокойней. Его версия разбирания шкафов.

Никакой логики в происходящем не было. Вообще никакой. Туман появлялся рандомно, на всех континентах — возле мегаполисов, возле маленьких деревень, в необитаемых местах, вроде пустыни Гоби. И постепенно — всегда с разной скоростью — поглощал все. Никто не знал, что происходит внутри тумана. Вообще никто. Он был непроницаем для любых сигналов и неуязвим для любых воздействий. На него распыляли специальные вещества, пускали огонь, устанавливали ветродуйки, даже создали торнадо — но туман не исчезал. Ни роботы, ни дроны, ни армейские, ни гражданские добровольцы из тумана не возвращались.

К туману можно было подойти. До него можно было дотронуться. Сунуть в него руку уже было нельзя. Человек исчезал. Да что человек — исчезали целые города, страны. Надо думать, следующими будут континенты.

РФ, первая и единственная, даже применила против тумана ТЯО — они с Катичкой смотрели запись, схватившись за руки так, что побелели пальцы. Бомбардировщик, тяжелый, пузатый, зашел над туманом, сделал пару кругов, приноравливаясь. За штурвалом был дважды Герой России, летчик-испытатель, бла-бла-бла, он не запомнил, только лицо — простое, но хорошей лепки. Скулы, губы, нос. Хоть на семя, хоть на племя. Новый спаситель мира. Сообразили, могут же, когда захотят, что его теперь вечно по всем каналам крутить будут. Гагарин 2.0. Красивый какой, прошептала Катичка. Хоть бы получилось, хоть бы получилось, ну, пожалуйста, родненький!

Бомбардировщик лег на крыло, неторопливо разомкнул бомболюк. Блеснула бомба, почему-то нежно-голубая, похожая на игрушечную рыбку. Писали, что ее освятили и благословили священники всех мировых конфессий. Бомба нырнула в туман. Катичка зажмурилась. Пальцам стало совсем больно. Горячо. Девять. Восемь. Семь. Шесть. Взрыв! Ничего не произошло. Бомба просто исчезла в тумане. Совершенно беззвучно. Бомбардировщик сделал еще один круг и, накренив нос, спикировал в туман. Никто так и не узнал — добровольно или.

От России к тому времени осталось несколько полуобглоданных кусков — за Уралом, на Дальнем Востоке, около Питера, почему-то еще Центральный округ Москвы, который туман взял в циркульно ровное неподвижное кольцо. Пятое московское. По этому поводу было много мемов. Некоторые даже смешные.

Единственным местом, где тумана не было вообще, оказался остров Науру — и его немедленно назвали новый Ноев ковчег. Кусочек суши площадью 21 квадратный километр превратился в землю обетованную. Недвижка взлетела до небес, остров облепили яхты, бизнес-джеты роились в воздухе, как мошкара, самые богатые люди мира мечтали купить хоть пару здешних квадратных метров. Новый Ноев ковчег исчез в прямом эфире с рекордной скоростью — за десять минут. Все эти десять минут люди выли. Просто выли. И все. Он еле успел выключить звук на ноутбуке, но все равно слышал этот вой еще много дней.

Потом он бросил заполнять таблицу. Надоело. Какой смысл. Они с Катичкой, не сговариваясь, перестали следить за новостями каждую минуту, а главное — больше не говорили про туман. Вообще. Он был пока далеко, в другой части страны. Они начали готовиться к зимовке — сняли наличные, сколько смогли, запаслись продуктами с хорошим сроком годности, теплой одеждой. Курс обмена был ужасный, но все какое-то время работало, и связь, и свет, и канализация, не было никакого мародерства, как в других местах, возможно, потому что на каждом перекрестке стоял хмурый приземистый БТР. В общем, местные человечки были крепкими ребятами. Кто б мог подумать. Катичка училась делать солонину и сушить грибы. Выходило не очень, но она старалась. Он перебрал старый генератор, купленный тоже вместе с домом, и раз примерно тысячу пожалел, что у них нет оружия. Разве что кочерга. Зато вода есть. Колодец. Слева по дороге.

Осень была тихая, долгая, первая их осень тут, в доме. Обычно они прилетали летом и зимой, когда у Катичкиных студентов были каникулы. И жизнь была тихая, почти бессловесная. Вся в настоящем времени. Они обменивались только действительно важными словами — их оказалось на удивление мало. Передай, пожалуйста. Не надо. Спасибо. Я тебя люблю.

Только один раз Катичка сказала странным голосом — я не хочу умереть здесь. Хочу дома. Он собирался спросить — а какая, собственно, разница, но не спросил. Разница была. Для него тоже. А в другой раз сказала еще — как ты думаешь, будет очень больно? И он не знал, что сказать, просто обнял ее, и все.

Они все так же сидели вечерами на террасе, пили вино. Все так же сиял слева медный свет, ночью превращающийся в звезду. Надо наконец сходить туда. Пока есть время.

Катичка кивнула.

Завтра?

Завтра.

Завтра исчезла связь. Послезавтра — свет. Закрылись заправки. Исчезли БТРы.

Так продолжалось до ноября.

В ноябре пришел кот и стало полегче.

А потом он впервые увидел туман.

Вычислить скорость было нетрудно — и он вычислил. Прикинул, щурясь, расстояние — приблизительно, конечно. До супермаркета от них было сорок три километра, но это по дороге, по прямой определенно короче, засек время — пришлось просидеть на террасе почти час. Катичка крикнула сердито — что ты там торчишь? Он пошутил что-то про солнечные ванны. Не хотел ее расстраивать. Тем более что солнца теперь было действительно в избытке — ровного, бледного, зимнего солнца.

В местах, куда приходил туман, погода переставала меняться. Становилось ясно, безветренно, тихо, как в детстве, на весенних каникулах, в лучшие дни. Это выяснили в самом начале еще. В первые недели. Внешние наблюдения — авиация, дроны, спутники. Ну и люди с мест передавали, пока могли. Туман приходил понизу, сразу со всех сторон и, неторопливо вздуваясь, начинал подниматься. Это было похоже на то, как закипает молоко в ковшике. Дольше всего держались высокие места — всякие башни, небоскребы, природные возвышенности. Потом туман заливал их тоже, смыкался с небом, которое до самой последней секунды было светлым, безоблачным.

И место, куда туман пришел, переставало существовать.

Он вспомнил коротенький дергающийся ролик из телеграма, снятый с Эйфелевой башни, облепленной людьми. Парижа уже не было — только шевелящийся, поднимающийся туман, из которого еще торчала верхушка башни Монпарнаса, этакий обугленный фак. Снимавший медленно поворачивался, телефон в его руках дергался, и сквозь рев воздуха и человеческие вопли слышно было, как он безостановочно и восхищенно повторяет — oh mon dieu[9], oh mon dieu, oh mon dieu. Мелькали головы, плечи, вздернутые руки. Кто-то держал над головой собачонку в ярко-красном вязаном кардиганчике. Собачонка жмурилась, тряслась, и глаза у нее были тоскливые, заплаканные, совсем человеческие.

Потом камера замерла.

Часть ограждения была выломана с мясом, нет, похоже, выдавлена, и к рваной прорехе стояла очередь, плотная, черная, удивительно организованная. В очереди никто не кричал, не молился, она тяжело, как удав, ворочалась, и каждые несколько секунд совершала мускульное почти, тоже очень удавье сокращение. Это вниз, в прореху, выбрасывались люди. Деловито, быстро, молча, словно выходили из вагона метро и торопились, чтоб не мешать другим.

Прыгали по двое, по трое, крепко держась за руки. Замешкавшимся молча помогали — подсаживали, подталкивали, подставляли спины, передавали из рук в руки детей. Очень многие были с детьми. Дети тоже почему-то молчали.

Снимавшего прижало к сетке недалеко от прорехи, он наклонил телефон — туман был совсем близко, метрах в полутора, и казалось, что люди прыгают в бассейн, полный молока. Это было совсем не страшно, даже забавно. Жужжикнул зум, туман приблизился, и стало видно, с какой страшной скоростью он поднимается.

Oh mon dieu! — сказал снимавший последний раз и вдруг засмеялся. Он переключил камеру на себя — возможно, случайно, и целую секунду видно было разбитое, окровавленное лицо, оскаленное и такое страшное, что непонятно было — мужское оно или женское.

А потом все исчезло.

Подписывайтесь, это Baza.

Он тогда, наоборот, отписался и долго, не попадая по кнопкам, чистил кеш, чтобы Катичка не увидела ролик даже случайно.

Последнее сообщение из Саратова, от мамы с папой, пришло в WhatsApp — переливающаяся пульсирующая гифка с сусальным Христом, раскинувшим просторные объятия. Храни вас Господь от всех бед! Надпись тоже дергалась, мерцала, делал ее кто-то удивительно рукожопый. Школьник. Или пенсионер. Или просто идиот.

Он покрутил головой, чтобы прогнать это все, забыть. Нет, нет и нет. Нет, я сказал! Шея неприятно хрустнула. Посмотрел на супермаркет. На смартфон.

v = s ÷ t

Пересчитал для верности еще раз.

Туман должен был сожрать их 31 декабря.

Он пересчитал в третий раз и засмеялся.

Очень символично.

Он проснулся от негромкого мерного мурчания. Поискал кота, но наткнулся только на Катичкино бедро и виновато отдернул руку. Катичка сварливо забормотала, потянула на себя одеяло, еще, еще и, не просыпаясь, победила. Отобрала. Волосы у нее отросли за эти месяцы, краски купить было негде, и Катичка стала рыже-серая. Пегая. Почти совсем седая. Ей даже шло — загорелое угловатое лицо, черные резкие брови. И седина. Оба делали вид, что так и надо.

Кота не было. В комнате стоял странный, белесый, шевелящийся свет. Он привстал, по привычке схватился за телефон, уже неделю разряженный, черный, мертвый. Черт! Будильник, слава богу, ламповый, точнее — кварцевый, купленный вместе с домом, показывал шесть утра. Интересно, как долго работают кварцевые батарейки? Он снова схватился за телефон, чтобы погуглить, и только теперь проснулся окончательно.

Шесть утра. Декабрь. Должно быть совершенно темно!

Мррррррр-мрррррр-мррррррр-мррррррр…

Он пометался в поисках джинсов, не нашел и вышел на террасу так.

Все стало белым. Вообще все. Мир исчез. Не было больше долины, трех соседних домов ниже на уступ, заброшенной виллы, лего-городка внизу, супермаркета, похожего на красную сигаретную пачку, заправки, блестящей линии озера у дальнего шоссе, африканских косичек виноградников, зонтиков пиний, плавной синусоиды горизонта. Гор вдали тоже не было. Самой дали тоже. Мир был залит ровным тихим белым туманом, как будто кто-то не спеша, аккуратно наполнил громадное блюдце молоком. Почти до краев.

Торчал только их дом на макушке холма. Все остальное съел туман.

Небо, тоже белое, тихое, непроницаемое, сливалось с туманом, и на мгновение ему показалось, что он стоит внутри громадного, неторопливо сжимающегося шара.

Он подошел к перилам, посмотрел вниз и сразу, как в детстве, когда по телику крутили страшное, зажмурился. Внизу тоже не было ничего. Даже дороги. Только пятачок прошлогодней нечесаной травы и несколько метров каменной тропки.

Мурчание стало громче. Это был странный звук, не живой и не техногенный. Он повторялся раз за разом, не заканчиваясь и не начинаясь, словно закольцованная фраза на незнакомом языке. Это туман — вдруг понял он. Это звучит туман. Перила, в которые он вцепился, мелко, но ощутимо вибрировали.

Я хочу домой!

Он заставил себя открыть глаза. Обернулся.

Катичка стояла на террасе, замотавшись в одеяло.

Я хочу домой! Собирайся! — повторила она. Глаза у нее были белые, как туман, и совершенно ничего не видели. Он кивнул, словно все было нормально, и действительно пора собирать рюкзаки. Трусы-носки, мыльно-рыльные, полкило санкционки родителям, магнитики на работу, не забыть прихватить в дьюти-фри вина Ленке и Саше. Ленка любит красное, будет рассказывать анекдоты и сама же над ними смеяться. Саша после второго бокала подмигнет и, благословясь, попросит чего покрепче. Потому что, ты уж прости, но этот ваш шмурдяк — ересь богомерзкая. А водочку и монахи приемлют. Надо пригласить их в ближайшую субботу, как вернемся. Купить на Дорогомиловском баранины хорошей. Тархунчика. Овощи на решетке запечь.

Катичка хлопнула дверью. Ушла.

Он постоял еще немного, впервые в жизни жалея, что не курит. И ведь не пробовал ни разу. Жалко. Сейчас было бы очень к месту. Хотелось вдохнуть поглубже, но было нечем, как будто туман забрал и воздух тоже. Было не светло, а просто бело, и только разноцветные Катичкины трусики рядком висели на проволоке, словно праздничные флажки. Красные трусики — красная прищепка. Белые — белая. Даже сейчас ей не было лень сделать красиво. Блин, а я-то носки забыл вчера постирать. Вот же болван. Наверно, чистых уже не осталось. Он машинально протянул руку, пощупал — трусики были сухие, почему-то немного хрусткие. Странно. Обычно зимой белье тут сохло по неделе. Особенно если туман. Все было волглое, тяжелое. Все было.

Он снял белье, похожее на шкурки бабочек (Катичка все носилась с этой книжкой, а он так и не прочитал), бросил прищепки в корзинку и тоже вернулся в дом.

Катичка лежала молча, накрывшись с головой. Он лег рядом, обнял ее прямо поверх одеяла, прижал к себе.

Я люблю тебя, слышишь?

Катичка не ответила.

Туман снаружи мурчал. Ровно, мерно, как будто дышал. Потолок был белый, и все за дверью на террасу тоже было белое, и только Катичкины трусики лежали на кресле, тревожные, яркие. Так и будут лежать тут еще долго-долго, а ни его, ни Катечки больше не будет. Он не додумал эту мысль до конца, не посмел. Уткнулся носом в Катичкину спину и стал повторять в такт туману: ялюблютебя, ялюблютебя, ялюблютебя, ялюблютебя, ялюблю…

Он проснулся мокрый, с разинутым черствым ртом. Катичка еще спала. Должно быть, она хотела скинуть одеяло, но не смогла, запуталась и лежала теперь, наполовину вылупившаяся из кокона. Лицо у нее было красное, потное. Чужое.

В одеяльной одури, — вспомнил он, но не вспомнил, откуда это. В одеяльной одури, в подушечной глуши. Он посмотрел на часы — половина двенадцатого. Дня? Ночи?

Комната была все такая же белая. Туман все так же мурчал.

Кать, позвал он, Кать, вставай, засоня!

Катичка шевельнулась, и от нее почти видимой волной пришел жар, сухой, плотный, страшный.

Ты заболела, что ли?!

Катичка, не открывая глаз, приподнялась, и ее вырвало.

Градусник он так и не нашел, только пенталгин, правда, просроченный, еще из позапрошлогодних запасов. Катичка болела очень редко, легко: пару дней была смешная, вялая, громыхала полупрозрачным розовым носом, и все проходило. Ну, мигрень еще иногда. Да, живот болел на второй день месячных сильно. Но она прекрасно сама с этим справлялась. А вот он любил свалиться недельки на две — с ознобом, с тридцать девять и две, с сухим выколачивающим кашлем и уродливыми температурными кошмарами, внутри которых распускался бесконечно один и тот же мясистый вьюнок, белый, циклопически огромный, и, когда тот наконец разворачивал лепестки до предела, внутри обнаруживалась кошмарная алая пасть, и он просыпался, подавившись собственным криком, и Катичка говорила шшшш, милый, шшшш, и давала ему попить морса из разлохмаченной клюквы или воды с лимоном, реальной, прохладной и потому утешающе вкусной. Он это все, конечно, любил, а не саму болезнь. Тревогу в Катичкиных глазах. То, как она щупала его лоб — сперва нежным предплечьем, потом такими же нежными губами. Свежие простыни. Куриный бульон со звездочками. Игрушку с дракончиками на планшете. Легальный сон до обеда, и после обеда еще часик — запросто. Чур-чур, я в домике.

Теперь главный в домике был он сам.

После первой таблетки Катичку снова стошнило, и он еще раз переменил постель и снова затер полы, тяжело шлепая поганой тряпкой по смуглой плитке и удивляясь, что ему вообще ни разу не противно. Может, потому что рвота ничем не пахла. Или он не чувствовал запаха? Может, у них снова ковид, как четыре года назад? Как они бесились тогда взаперти, как не верили ни в чох, ни во вздох, пока не заразились. Слава богу, легкая форма. А вот Катичкина мама умерла до того, как появилась вакцина. И все равно — старые, добрые, беззаботные времена. Сейчас он проснется и скажет Катичке — ты не поверишь, какой бред мне приснился. Он поскользнулся на мокрой плитке, опрокинул пластиковое ведро, чертыхнулся. Воды и так почти не осталось. Колодца в конце улицы, к которому они ходили последние две недели, видимо, не было больше вообще. Он заставил себя не думать об этом — и действительно перестал. Обтер руки влажной салфеткой — их тоже почти не осталось. Дал Катичке вторую таблетку, и она, не открывая глаз, просвистела сухими губами — спасибо. Собрал мутную лужу. Вышел на террасу, отжал тряпку вниз, в туман, повесил на перила. Расправил. Подумал, расправил еще раз.

Пусть Катичка поправится, пусть поправится, пожалуйста! А еще, пожалуйста, пусть придет кот.

Говорить это в туман было неловко. Поэтому он закрыл глаза и сказал это внутри себя. Было очень тихо, даже туман замолчал, и только тяжело и часто капала с тряпки вода, ударяясь о невидимые листья плюща.

А потом в доме, внутри, закричала Катичка.

Кровь была везде, на постели, на стенах, на потолке, ненормально яркая, красная, живая, текла у Катички между пальцев, фонтаном выплескивалась изо рта, Катичка металась, и он никак не мог их остановить, ни Катичку, ни кровь, и все прыгало, пятнами, вспышками, и Катичка все кричала на одной ноте — аааааааааа! — пока он не догадался и не заткнул ей рот трусиками. Красными. Чистыми. Сухими. И она наконец замолчала.

Он присел на край кровати, растерянно глядя на окровавленные пальцы. Он не знал, что делать. Вот Катичка всегда знала — кому позвонить, что купить, как сказать, даже если в результате получалась херня, она все равно знала, как поступить. Надо спросить у Катички, что делать с Катичкой. Он коротко засмеялся, и Катичка захрипела. Она мотала головой по подушке, и он перепугался, что она задыхается. Вытащил чертовы трусики, сунул куда-то.

Кровь, слава богу, больше не шла, только обметала Катичкин рот ржавой темной коркой.

В Древнем Египте считали, что мышь…

Что?

В Древнем Египте считали, что мышь напрямую связана с вечной жизнью, и лекарь, пытаясь добавить жизненных сил ребенку, давал ему съесть мышку.

Она не говорила, а скрипела.

Что? Что такое?!

Увидеть мышь двенадцатого числа месяца тиби считалось большим несчастьем, те, кому не повезло, спешили отвратить взгляд в другую сторону. В некоторых рукописях египетской книги мертвых богиня с мышиной головой олицетворяет преисподнюю и смерть.

Веки у Катички были закрыты, но глазные яблоки под ними дергались, бегали, как будто она читала невидимую Википедию.

Птица ибис считалась священной. Она символизировала письмо и знание, а также врачевание и интеллект. Считалось, что Аполлон может превращаться в ибиса, чтобы лечить людей.

Змея во многих культурах считается символом смерти и возрождения.

Катичка вдруг засмеялась и сказала, не открывая глаз, своим обычным голосом — смотри, какая картинка прикольная.

И тут же снова заскрипела — бог Ра в образе кота отсекает голову змею Апепу, рисунок из книги мертвых Хунефера, XIV век до нашей эры. Змея часто обладает целительной силой и символизирует освобождение от старых форм существования и принятие новых начинаний.

Мы получили мышь. Мы получили птицу. Он принес послание. Последняя будет змея.

Последняя будет змея.

Катичка глубоко вздохнула, глаза под веками перестали дергаться. Она спала. По-настоящему. По-человечески. Тихо. Глубоко.

Постель, Катичка, он сам — да все вокруг было в крови, умирающей, подсыхающей. Пахло железом, гранатовым соком, чем-то сладковатым. Где-то внизу, в тумане, коротко мяукнул кот. Он знал уже, что́ увидит, когда спустится. Но, когда взялся за ручку, неожиданно теплую, летнюю, вдруг испугался. А вдруг туман войдет, когда дверь откроется? Он видел с террасы, что это невозможно. Дом стоял слишком высоко. Пока слишком высоко. Ладно. Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять. И еще раз — но в обратном порядке.

Кот сидел на пороге, прижав лапой дергающуюся, извивающуюся змею. Змея время от времени судорожно, до предела, разевала пасть, как будто давилась. Так же делал цветок из его температурных кошмаров. Вьюнок. Голова змеи была похожа на вьюнок.

Кот мяукнул нежно, переливчато, просительно.

В дом с этой пакостью не пущу. И не проси.

Кот сделал короткое движение, почти незаметное — и змеиная голова отлетела в сторону, все еще продолжая распахивать челюсти.

Ну? Доволен? А мне теперь убирать. Где ты взял ее вообще, засранец?

Кот развернулся, проскользнул сквозь ограду и пошел налево, вниз, прямо в туман. У самой кромки остановился. Оглянулся, словно ждал. Глаза у него были оранжевые, круглые, совиные.

Нет, сказал он. Ну уж нет! Это хренушки тебе, не дождешься.

Кот исчез.

Он вытер лоб — оказалось, Катиными трусиками. Теми самыми. Красными. Считается, что кровь на красном не видна. Абсолютная хрень. Кровь невозможно спрятать. Он пошел в котельную, аккуратно положил трусики в мертвую стиральную машину. Подумал. Взял пластмассовое ведро радостного цыплячьего цвета. Воды хоть принесу. Может, с колодцем и не случилось ничего. Может, вообще ничего не случилось.

Он так устал, что даже не зажмурился. Просто шагнул, в самый последний момент инстинктивно выставив руки. Ведро дернулось, качнулось, будто боялось вместо него.

Внутри тумана было тихо и не видно ни пса, как в самом обыкновенном тумане. Только он был не влажный, а сухой. Как если бы распылили в воздухе тонко молотую белую пудру. Или школьный мел. Дышать это немного мешало — и все. Больше ничего не произошло. Он постоял немного, ошеломленный. Под ногами — дорога, та самая, их дорога. Справа и слева темнел неясный, словно наполовину проявившийся лес. Кот, сперва тоже неясный, подбежал, тряся боками, потерся, воплотился окончательно. Мяукнул, снова побежал вперед. Остановился. Оглянулся. Звал за собой.

Он покрепче сжал свое желтое ведро и пошел вслед за котом. Просто лес. Просто дорога. Просто туман. Самый обычный. Он вдруг почувствовал, что злится. Да какого хрена! Какого хрена! Это что — реалити-шоу, что ли, такое? Гипноз? Я вас тогда, суки подлые, по миру пущу, всю жизнь, блин, будете иски от меня получать, по два в день, пока не сдохнете! Он запел, размахивая в такт ведром, — в полный голос, ужасно фальшивя и впервые совершенно этого не стесняясь.

Мы в город изумрудный! Идем! Дорогой! Трудной!

Ужас трех последних месяцев выходил из него с этим криком, почти визгом — словно из раненого воздушного шарика.

Идем! Дорогой! Трудной! Дорогой! Непрямой!

И еще громче! И еще!

Он закашлялся, еле перевел дух и понял, что осип.

Туман молча стоял вокруг.

Сейчас принесу воды, и смотаюсь вниз, за врачом. Туда горючки точно хватит. А там заправлюсь. В супермаркет еще надо. Позвонить родителям. И посмотреть, что там с билетами в Москву. Блин, да нас обоих уволили давно, наверно! Ладно, лишь бы с Катичкой ничего страшного. Сосудик просто лопнул, должно быть.

Стоп, а где колодец-то? Вроде ближе был существенно.

Грунтовка повернула, он повернул вместе с ней и едва не споткнулся о кота. Кот сидел, подняв голову, и смотрел куда-то серьезно, даже устало. Как человек, ждущий своего автобуса на пустой остановке.

Ты чего?

Кот ничего не сказал. Только смотрел и смотрел, и тогда он тоже наконец увидел. Прямо перед ним — метрах в двух — в тумане стоял человек. Спиной. Самый обычный человек, в длинной белой рубахе. Вроде ночной. Ему из-за этого показалось, что женщина. Ну точно — женщина. Волосы длинные, чуть-чуть вьющиеся, до лопаток. Мокрые, что ли? Руки у женщины были раскинуты крестом, и она слегка поворачивала корпус то туда, то сюда. Не похоже, что местная. Физкультурой, что ли, занимается.

Женщина! — сказал он по-русски. И, спохватившись, перешел на английский, не очень ловкий, но обычно хватало. Простите, женщина! Будьте добры, тут где-то колодец был. Для воды.

Женщина все поворачивалась легонько, распахнув руки — туда, сюда, туда, сюда, ее было не очень хорошо видно, в белом-то, но туман вдруг колыхнулся — и он коротко, страшно вскрикнул, словно кто-то ударил его с размаху в незащищенный живот.

Это была не женщина. Мужчина. Из-под белой рубашки видны были крепкие волосатые икры, крупные грязные ступни висели, не касаясь земли. Весь мужчина висел, распахнув руки и покачиваясь, на чем-то невидимом. Руки тоже были мужские, сильные, мосластые. Пальцы царапали воздух, словно пытаясь что-то схватить. Он был не спиной, нет. Просто уронил голову на грудь. Волосы действительно были мокрые, и с них беззвучно капало на дорогу что-то медленное, темное.

Вы… Что… Что здесь происходит?

Кот повернул голову и посмотрел на него. Глаза у него были не рыжие. Вообще никаких. Две красные запекшиеся дыры.

Он снова вскрикнул.

И в этот момент мужчина начал медленно, с усилием поднимать голову.

Он не помнил, как добежал до дома, вообще не помнил, что бежал, сразу оказался в спальне, тяжеленный комод стоял вплотную к двери, а он все толкал его и толкал — руками, коленями, даже животом. Кто-то дотронулся до него сзади, мягко, нежно, и он забился, как юродивый, боясь обернуться, замолотил в воздухе, пытаясь закричать, а Катичкин голос все повторял нежно и тревожно — милый, милый, милый, ты что? И все громче — так же нежно и тревожно — мурчал кот.

Он открыл глаза, сел. Может, наоборот.

Кота не было. В комнате стоял странный, белесый, шевелящийся свет. На циферблате будильника — шесть утра. Катичка лежала, замотавшись в одеяло, дышала тихо, медленно, мерно. Он осторожно пощупал ее лоб — прохладный, немного влажный. Пахло по́том, духами, глубоководным спокойным сном. Не было ни крови, ни тряпок, ни трусиков в кресле.

Мрррррр-мррррр-мррррр-мррррр…

Он встал, поискал джинсы, не нашел, вышел на террасу так. Дежавю. Какое мерзкое слово. Я сплю. Я не сплю. Я сплю. Туман был на том же месте. Катины трусики висели радостным разноцветным рядком. Сухие, да. Абсолютно сухие. Даже хрустят. Он собрал их, бросил прищепки в корзинку. Посмотрел вниз — слава богу, кота не было. Ни кота, ни змеи. Надеюсь, у него все в порядке с глазами. Надеюсь, сегодня мы наконец умрем. Невыносимо больше ждать. Совершенно невыносимо.

Но что-то было все равно не так. Не так, как в прошлый раз. Непонятно, что именно. Это раздражало, как попавшая в глаз ресница. Он потер глаза. Нет, не помогло.

Ладно. Надо пойти, обнять Катичку и заснуть. Желательно до обеда. Туман сомкнется раньше, часов в одиннадцать утра. Они проснутся уже на том свете. Там мама, папа, бабушка. Все-все-все. Или наоборот — ничего. Только банька с пауками. И лопух. Как в школе говорили. В школе, небось, плохому не научат. Ну и пусть лопух. Все равно. Обнять Катичку и заснуть. Отличный план.

Он зевнул, чуть не вывихнув челюсть. Вытер слезящиеся глаза. И вдруг увидел — там, слева, в тумане, был свет. На том самом месте, куда они так и не дошли. Тихий, ровный, медный свет, запудренный туманом, но все равно — очевидный. Он прищурился, не веря. Да, точно, свет. И прекрасно. И очень хорошо. Свет — значит, свет. Фонарь, наверно, стоит здоровенный. Или зеркало большое. Неизвестно зачем. В следующий раз дойдем и узнаем обязательно.

В этот момент туман замолчал. По нему прошла рябь — нет, даже волна, словно по спине кота, если почесать ему репицу. Раздался звук — длинный, тяжелый, будто где-то ударили в огромный гонг. И туман одним рывком поднялся — весь сразу — и прыгнул.

Он стоял на дороге, сжимая в руке желтое пластмассовое ведро. На том же самом месте. Внутри тумана. Только никакого висящего человека, слава богу, не было. Очень хотелось спать. И еще почему-то плакать. Почему это все? За что? Он вспомнил бесконечные споры с Катичкой в первые дни. Она считала, что туман — это уничтожение вида Sapiens. Биологическая катастрофа планетарного масштаба. Нас стало слишком много, планета просто встряхивается. Как дворняга, на которой слишком много блох. Во-первых, не так уж нас и много, если сравнивать с насекомыми. А, во-вторых, остальные виды тут при чем? Ни одна муха из тумана пока назад не вылетала. С остальными видами ничего плохого не случится. Это тебе эсэмэс прислали? Персонально? От ноосферы Земли?

Потом еще была интересная теория о том, что человечество стало нарушать некие механизмы бытия. Глобальное потепление, озоновый слой. Боже, ну какие механизмы, Катя, я тебя умоляю, не говори со мной про механизмы, ладно, я все-таки инженер. Озоновый слой и потепление твое — это просто модная повестка. Мы стали составлять богу конкуренцию, понимаешь? Он не понимал, нет. Одно время он предполагал, что это цивилизационное — очередные темные времена, но для наступления возрождения требовались хоть какие-то живые носители. Туман этого явно не предполагал.

Что же тогда? А хз.

Смысла в конце света просто не было. Ни малейшего.

Ну что ж, тогда просто пойдем и посмотрим, что там за свет. В самом конце.

Он перехватил ведро и пошел по дороге, не сожалея, не злясь, самым обычным прогулочным шагом. В тумане справа и слева что-то вздыхало, перемещалось — беззвучно, медленно, словно он шел под водой. Мелькнуло что-то высокое, он посторонился, и из тумана на длинной пятнистой шее выплыла морда, пятнистая, узкая, со смешными мягкими рожками. Как у улитки. Шевельнула ушами. Выпустила из ноздрей теплый, сдобный воздух. Жираф, господи боже мой! Жираф! Он засмеялся, хотел погладить, но жираф исчез. Зато появился кот — рыжеглазый, горячий, черный, потрусил рядом, приноравливаясь к неуклюжему человеческому шагу. Он на ходу наклонился, почесал кота между ушей. Зараза ты, зараза! Как там тебя Катичка назвала? Кот Блед? Бледина ты и есть. Шлялся неизвестно где. Всех напугал.

Когда дорогу мелко перебежал похожий на здоровенный репейник дикобраз, он даже не удивился. Звери шли в ту же сторону, что и он, параллельно, и он рад был, что это так и что их не видно, только слышно. Туман теперь не мурчал, он был полон вздохов, шелестения, тихо похрустывали ветки, шуршали перья, шкуры, чешуя. Над головой мелькнула тень, он задрал голову — рыбы. Ну, разумеется. Куда же без них.

За очередным поворотом его догнала Катичка. Взяла за руку. На секунду потерлась виском о плечо, несколько раз подпрыгнула, как маленькая, чтобы вышло в ногу. Получилось. Он стиснул ее пальцы изо всех сил. Теплые. Сухие. Кот теперь бежал у другой ноги, и он с размаху забросил в туман желтое ведро, чтоб коту было удобнее. Катичка засмеялась, и он тоже засмеялся.

Дорога ощутимо забирала вверх, а они всё шли и шли, и он чувствовал, что сзади тоже идут, и надеялся, что это люди. Свет впереди приближался, изгибаясь вместе с дорогой, это было чудно, и он не понимал, почему так, а потом кот вдруг побежал вперед и резко остановился, будто впереди было невидимое препятствие. Он отпустил Катичкину руку. Погоди. Я сам посмотрю.

Кот сидел перед прозрачной стеной. Он задрал голову — стена, нет, не стена, плева, заворачивалась вверху, образуя сферу. Они были внутри нее — и он, и Катичка, и дом, и жираф, дикобраз, и кот. Никакого тумана больше не было. И никакого конца света тоже — только сам свет. Свет был вокруг и внутри, и вне его ничего не было.

Господь. Свет мой. И спасение мое. Кого мне бояться.

Он стоял, улыбаясь, и смотрел на свет. Все они смотрели. Щеки были мокрые от слез, он сперва вытирал их, а потом перестал. И тогда Господь тихо-тихо потряс крошечный прозрачный шарик — и пошел снег.

Снег шел снаружи, налипал на прозрачную оболочку, таял, собираясь каплями, стекал. Человечек внутри шара, маленький, рыжеватый, некрасивый, вдруг замахал руками, запрыгал и радостно завопил что-то едва слышное.

Господь прислушался.

С Рождеством! — кричал человечек. С Рождеством!

Женщина рядом с ним тоже прыгала и кричала. И звери, и птицы, и рыбы, и скоты, и пресмыкающиеся, и гады, — все пели осанну.

Ребенка мне разбудят, а. Вот же полоумные.

Господь встряхнул шарик в последний раз.

И все исчезло.