Чудовищная ложь

35

АРИЯ

Они не приходят за нами ни на следующий день, ни через день. Нас держат взаперти, и я бы решила, что о нас забыли, если бы не хлопнула дверь и не раздались быстро удаляющиеся шаги. Акуджи говорит, что от них пахнет страхом. Судя по тому, какие блюда люди приносят, ясно, что они знают многое о монстрах, которых создали. Акуджи подают сырое мясо, лучшее из того, что он когда-либо пробовал, а мне приносят шикарные блюда, которые наверняка богатые едят каждый день. Они хотят, чтобы мы были здоровы и счастливы.

Но запертыми.

Послушными.

Акуджи дремлет весь день, несмотря на то, что солнечный свет не проникает внутрь, я поглаживаю его, лежа в его объятиях. Я часто задаюсь вопросом, было ли так раньше, когда они были в заточении? Было ли им скучно? Одиноко? Неудивительно, что некоторые из них сошли с ума. Нам повезло. Мы нужны им только для того, чтобы трахаться и размножаться, и до сих пор они не причиняли нам серьезного вреда и не ставили над нами экспериментов, как это было тогда или даже сейчас с другими.

Однако трудно придумать план побега, когда мы даже не можем увидеть ничего дальше комнаты, в которой заперты. Они никогда не открывают дверь, не хотят рисковать, и единственный раз это было, когда Акуджи был прикован, что говорит о том, что они его боятся. Они думают, что их подопытные люди бесполезны и слабы, но они боятся монстров. Я могу использовать их неправильное мнение обо мне против них.

В конце концов, я — искатель. Я знаю, как проникать в места незамеченным.

Я знаю, что наступила ночь, потому что Акуджи просыпается, потягиваясь, как спящее животное. Это очаровательно, и когда он слегка вздрагивает, я ухмыляюсь, глядя в его черные глаза. На мгновение я забываю обо всем, кроме мужчины рядом со мной.

— Доброе утро, моя пара. — От его низкого, рычащего голоса я вздрагиваю. Акуджи притягивает меня к себе со знающей ухмылкой, просовывает свою ногу между моих бедер и нежно меня целует.

Он такой нежный, что у меня замирает сердце. Когда мы отстраняемся, реальность берет верх. Я не могу быть счастлива, пока мы здесь, пока Талия может страдать, и пока страдают остальные. Я вздыхаю. Мне не хочется портить момент, но я прижимаюсь губами к его уху, чтобы они не могли прочитать по губам через камеру.

— У меня есть идея, как выбраться отсюда, — бормочу я.

Он напрягается, но кивает.

Идея начинает формироваться, но Акуджи она не понравится. Я делаю ставку на то, что мы нужны ученым живыми. Это может не сработать, но попробовать стоит. Но прежде, чем я успеваю рассказать ему все, раздается жужжание. Я вскакиваю на ноги, но не так быстро, как Акуджи, который делает шаг впереди меня, а затем прижимает меня спиной к стене. Мы ждем, и сердце у меня трепещет в груди, когда дверь распахивается. Кто-то стреляет, и я знаю, что Акуджи мог бы избежать попадания, но тогда я бы оказалась уязвимой, поэтому он принимает удар на себя и раскачивается. Дверь снова захлопывается, и когда я поворачиваю Аку, то вижу дротик в его груди. Вытащив его, отбрасываю в сторону, пока он продолжает раскачиваться.

— Красный?

— Устал, — прошипел он. — Держись позади меня. — Его слова сложно разобрать, и я не могу не вскрикнуть, когда он наваливается на меня, прижимая к стене. С огромным усилием он откатывается в сторону и приземляется задницей на пол, с трудом удерживает глаза открытыми.

Ублюдки усыпили его дротиком.

Я приседаю перед ним.

— Я не позволю им причинить тебе вред, обещаю, — говорю я ему, когда он проигрывает схватку и начинает рычать во сне. Они ждут еще несколько минут, чтобы убедиться, что он в отключке, а я тем временем хватаю дротик и крепко сжимаю его в кулаке, прежде чем вспомнить о своем плане. Делаю вдох и выдох. Я не могу сейчас привести план в исполнение, потому что мне нужно, чтобы Акуджи бодрствовал, поэтому спрячу дротик под его телом и буду терпеливо ждать.

Интересно, что они сейчас замышляют?

Сердце колотится, а руки сжимаю в кулаки, когда борюсь с желанием наброситься на них и дать отпор. Мне нужно убаюкать их ложным чувством безопасности, дать им поверить, что я сдалась или что я даю им то, что они хотят, и тогда, когда придет время бежать, они будут расслаблены и удивлены. Входят четверо охранников с поднятыми пистолетами и направляют их на Акуджи.

— Ну и ну, вы не похожи на ссыкунов, — ухмыляюсь я. Один из них смотрит на меня с прищуром и выжидающе смотрит, прежде чем подойти поближе. Я отмечаю их форму и слабые места, когда они тычут Акуджи пистолетом, заставляя меня оскалиться. — Полегче, не разбуди зверя.

— Он спит. Берите ее, — приказывает один.

— Отлично, вы пришли за мной. Мы как раз тут устроили милое чаепитие… Эй не так грубо! Если синяки не во время секса, то оно того не стоит, — насмехаюсь я, когда они хватают меня и начинают тащить прочь. Я насмехаюсь над ними все это время, не в силах остановиться, потому что каждый мой инстинкт кричит мне бороться с ними. Почти невозможно бороться с собственными желаниями, но я пытаюсь ради него.

Ради них.

— Так это ваша основная работа? Ловить человеческих женщин для разведения? Должна сказать, что вам, вероятно, платят мало, особенно если учесть, что вы одеты как игрушечные солдатики Барби из Малибу. — Они игнорируют меня. — Ты смотришь на камеры и дрочишь? И все? По-другому не можешь? Эй, я не осуждаю вас, делайте что хотите. Мы не стыдимся… — От пощечины у меня закружилась голова.

— Заткнись, — прошипел он мне.

Облизывая свою разбитую губу, я ухмыляюсь.

— Честно говоря, я никогда не была хороша в этом, как и в командах. Забавно, что ты думаешь, что напугаешь меня, крепкий человечек, ведь я проходила за стену с тех пор, как была ребенком и жила с монстрами. А ты? Всего лишь мальчишка, играющий в жмурки. Ты в жизни не познал бы настоящей силы. Просто безликая толпа, выполняющая приказы на побегушках у тех, кто пытается играть в бога. Ударь меня еще раз, я не боюсь. — Я вскидываю бровь, и мы замираем, глядя друг на друга.

— Командир, — шепчет один.

— Ну надо же, командир, — насмехаюсь я. — Что ты сделал, чтобы стать командиром? Отсосал член ученого? — Я смотрю, как его ноздри раздуваются от гнева, а глаза наполняются ненавистью. — Я видела твой страх, мальчик. Ты боишься этих монстров, и не зря. Моя пара разорвет тебя на куски за то, что ты поднял на меня руку, и я ему это позволю. Черт, я даже буду наслаждаться зрелищем.

— Ты и твоя пара не выйдете отсюда живыми. Ты девчонка, за которой мы наблюдаем и смеемся.

Я слегка дергаюсь, прежде чем откинуть голову назад, чтобы посмеяться.

— Так значит ты все-таки смотришь и дрочишь! Скажи мне, командир, ты смотришь на меня или на внушительный член? Это потому что члены у монстров огромные и можно позавидовать?

Другой охранник оттаскивает меня, крепко сжав мою руку.

— Не провоцируй его, — шепчет он мне на ухо. — Он не будет с тобой церемониться, несмотря на то, что ты им нужна.

Я смотрю на командира, которого удерживает другой охранник, и вижу злобу в его глазах. Я нажила себе врага. Хорошо. Я могу использовать его гнев. Судя по предупреждению, которое я только что получила, похоже, командир имеет привычку плохо обращаться с женщинами в этом месте. Так даже лучше, и когда Акуджи разорвет его на куски, я обязательно порадуюсь над его расправой.

Меня ведут на короткое расстояние в лабораторию, и, к счастью, мне удается прикусить язык, пока меня привязывают. Привязки настолько тугие, что впиваются в кожу. Безусловно, это наказание, поэтому я притворно стону.

— Вы, парни, и правда знаете, как показать девушке, как хорошо провести время. Что дальше? Хлыст? Потому что, должна признаться, я не против. — С отвратительной усмешкой они оставляют меня там. Чтобы скоротать время, я насвистываю и пою про себя. Это ложная бравада.

Я чертовски боюсь того, что они собираются со мной сделать. У них нет морали. Ничто не помешает им зайти слишком далеко. Они могут вырезать мою матку и вырастить ее в чане, насколько я знаю. Так что свисти.

— Ты на самом деле спарилась с монстром? — говорит тоненький голосок.

Я поворачиваю голову под неестественным, болезненным углом и вижу маленького красного монстра в клетке под скамейкой. Он мог бы быть здесь, когда я была здесь в последний раз, и я бы не заметила. Я удивленно распахиваю глаза, а затем сужаю в гневе. Он принимает это и отворачивается, фыркнув, поэтому я заставляю себя успокоиться.

— Это то, что ты слышал? — спрашиваю я, делая свой голос как можно мягче, стараясь не показать свою ярость на ученого.

— Моя мама сказала, что человек собирается помочь нам, и что она спарилась с монстром. Я ей не поверил, — спустя мгновение отвечает мальчик, глядя на меня своими черными глазами, полными надежды.

— Да, малыш, я собираюсь помочь всем вам. Я спарилась с Акуджи, ты знаешь, кто это? — мягко спрашиваю я, не обращая внимания на хруст в шее.

Он качает головой и в страхе озирается по сторонам.

— Я родился здесь.

Мне приходится дышать сквозь гнев.

— Твои мама и папа здесь? — спрашиваю я.

— Только мама. Они поймали ее, когда я был у нее в животе. Мой папа где-то там. Мама говорит, что он будет очень расстроен без нас и что он любит меня.

— Я не сомневаюсь, что это правда, — честно говорю я ему, — и обещаю, что скоро ты увидишь своего папу. Но ты в порядке? Голоден? Устал?

— Им не нравится, когда я разговариваю, — внезапно шепчет он, — а когда я молчу, они не причиняют мне много боли.

Черт возьми.

Я собираюсь убить их.

Они причинили боль невинному гребаному ребенку.

— Я знаю, дружок. Меня зовут Ария, а тебя?

Он качает головой, его глаза расширяются, когда он смотрит на меня, обхватив решетку своими маленькими ручками. Крошечный хвостик взволнованно виляет позади него.

— Они идут. Мама всегда молчит, она говорит, что так будет лучше. Надеюсь, Ария, ты выживешь. Я очень хочу увидеться с папой вместе с тобой.

Мое сердце замирает, и я смотрю на дверь. Спустя несколько секунд я слышу их шаги.

Мой новый дружочек забегает в конец клетки и сворачивается в клубок, чтобы стать как можно меньше и незаметнее. Мне знакомо это чувство. Я так делала много раз, когда была ребенком на улице.

Несмотря на всю мою браваду, меня охватывает ужас, но я сглатываю его, когда группа ученых спешит внутрь, даже не взглянув на меня. Один из них бросает взгляд на ребенка и закатывает глаза, после чего пинает клетку и идет дальше. Я внимательно слежу за ним, зная, что он умрет первым.

— Хотите, чтобы я раздвинула ноги и подумала об Иисусе? — шучу я, но никто из них не реагирует. Они склоняются над планшетом, что-то рассматривают и перешептываются, а потом Балди, тот, что пинал клетку, обращает свой взгляд на меня.

— Мне интересно, что привлекает их к своим партнерам. Феромоны? Природный инстинкт? Могут ли они иметь больше одного? — пробормотал он, а затем встретился со мной взглядом. — Пожалуйста, опишите в деталях, что произошло, когда вы встретили объекта 10.

— Объект 10? Ему это понравится. Хотя он — десятка из десяти, так что я могу сказать?

— Пожалуйста, опишите подробно, — отвечает он, нахмурившись, — или мне придется поощрить вас говорить.

— Поощрить? Разве это хорошее слово для… Мать твою! — Электрический разряд пробегает по моему телу, тряся меня, как рыбу на столе, пока ток не прекращается, и я задыхаюсь.

— Пожалуйста, опишите…

— Да, поняла, долбаный робот, — сплюнула я. — Хочешь, я также опишу, как он трахается… — Я кричу, когда ток становится сильнее, но когда он заканчивается, я с прищуром смотрю на него. — Ну, сначала мы занимались сексом по-миссионерски… — Я сдерживаю вопль боли, зная, что если Акуджи услышит его, он сойдет с ума, не говоря уже о том, что слышу, как хнычет маленький ребенок. Ему не нужна еще одна травма, поэтому я подавляю ее.

Когда все закончилось, я заметила, что двое других ученых теперь наблюдают за мной.

— Говори, — требует Болди, отбросив любезности.

— Он знал, — прошептала я. — Я не знала, пока он не назвал меня своей парой. Сказал, что узнал с первого взгляда.

— Значит, дело может быть в биологии, зрении или запахе, а может быть просто в выборе — наиболее привлекательной пары с нужными им качествами. Как интересно. Пока вы были за стеной, вы видели кого-нибудь, у кого было больше одной пары, или кого-нибудь, кто потерял пару и нашел другую?

— Я не знаю, — процедила сквозь зубы я, не давая им ничего, что не относится ко мне. Я не буду помогать им причинять боль этим людям, даже если в процессе сама пострадаю. Я напоминаю себе, что я нужна им живой, а боль…она временно, даже когда вольт бьет по моему телу, вырывая крик из горла. Когда все закончилось, я на мгновение закрыла глаза, обессиленная.

— Сэр, она нам нужна…

— Она ответит на мой вопрос! — кричит он, и мужчина на мгновение замолкает.

— Сэр, она может не знать ответов, но она единственная успешная спаренная пара, которая у нас здесь есть. Она нужна нам живой. — Его голос мягче, неувереннее, но на мгновение мне хочется заплакать и поблагодарить его, пока я не понимаю, что он делает это не из доброты.

— Хорошо, мы допросим ее в другой день. Возьмите необходимые мне образцы и показания. Я думаю, что спаривание уже изменило ее тело…

— Меняет мое тело? — требую я, открывая глаза.

Он хмуро смотрит на меня.

— Ты не знала?

— Что не знала? — спрашиваю я.

— Спаривание между монстром и человеком, похоже, изменяет тело человека, чтобы сделать их более совместимыми для выживания в процессе родов.

— Как изменяет? — спрашиваю я. Удивительно, что он отвечает мне, потому что, похоже, его интересует моя неосведомленность.

— Пока что мы заметили небольшие изменения в вашей крови и в слизистой оболочке матки. Другие обсуждают, изменит ли это твою скорость, силу и зрение — все характеристики, которые достались тебе от твоей пары. Мы не знаем, что произойдет и будет ли это постоянным, но я не могу дождаться, когда ты забеременеешь. Я могу задокументировать каждый аспект… — Учёный прерывается, его глаза горят от возбуждения, и мне становится плохо.

Я меняюсь?

Я все еще человек?

Не все ли мне равно?

Нет, если это мой народ. Я сделала свой выбор. Я выбрала своих монстров, я выбрала Акуджи и все остальное, что с этим связано. Пока я не покраснею — не думаю, что смогу это сделать — я в порядке. Я молчу до конца осмотра. На руках у меня множество уколов после тестов, и я выгляжу как наркоман, которого можно увидеть в трущобах в отключке, в синяках, но присмотревшись, я замечаю, что они не такие страшные, как должны быть. Они также не так сильно болят.

Они правы?

Я меняюсь?

Я закрываю глаза от нежелательного гинекологического осмотра, напоминая себе, что это клиническая процедура, даже если от этого меня тошнит не меньше, чем от вторжения. Вместо этого я сосредоточилась на своем теле, пытаясь уловить любые изменения, но либо они настолько малы, что я не могу их почувствовать, либо он прав, и все только начинается.

Закончив анализы, они оставляют меня на столе, одетую только в халат. Я заставляю себя не обращать внимания на смущение и гнев. Это мелочь, за которую приходится расплачиваться ценой выживания. Откидываю голову, чтобы посмотреть на малыша.

— Все в порядке, теперь ты можешь смотреть, — тихонько воркую я. Он крепче обхватывает себя руками, и я гадаю, что, черт возьми, видел этот бедный ребенок. — Я обещаю.

— Обещаешь? — спрашивает он, глядя на меня.

— Это как клятва. Способ сказать, что я не лгу, но более серьезный, — объясняю я.

— Ты обещаешь? — Он придвигается к краю клетки. — Обещаешь помочь мамочке и мне?

— Обещаю. — Я киваю. — Даже если это будет последнее, что я сделаю.

— Почему? Почему ты хочешь нам помочь? Мама говорит, что люди нас ненавидят.

— Не все люди. Я не ненавижу вас. Я собираюсь помочь вам, потому что это правильно. Ваш вид заслуживает существования больше, чем мы, и вы заслуживаете свободы и счастья. Вы заслуживаете тех же прав, что и все, включая людей.

— Ты любишь нас. — Он серьезно кивает.

Это заставляет меня усмехнуться.

— Да, я люблю ваш мир и ваш народ.

Он снова кивает.

— Хорошо. Они возвращаются. Надеюсь, мы еще увидимся. Обещаю. — Это так очаровательно, что я стараюсь не заплакать, когда отворачиваюсь. В комнату заходят охранники. Мою одежду оставляют в лаборатории, а меня быстро торопят обратно в камеру и запихивают внутрь, где рычит и машет руками вышагивающий Акуджи.

Он поворачивается и бросается ко мне, заключая меня в свои объятия. Он говорит так быстро, что я не могу его понять, но я ничего не могу с собой поделать, я разрыдалась. За ребенка. За его мать. За его отца. За всех детей и людей, которым причинили боль. За то, что он сделал со мной. За то, как они прикасались ко мне и обращались со мной. За наше прошлое и наше будущее.

Я плачу обо всем, а Акуджи обнимает меня, гладит по спине и воркует, а потом садится и укачивает меня на коленях. Я чувствую, как гнев охватывает его тело, чем дольше я плачу, но я не могу его остановить. Каждая капля, каждая слезинка только усиливает решимость, которую я чувствую в его теле и сердце.

Когда я, наконец, заканчиваю, я изнемогаю и устало поднимаю голову. Мой монстр утирает мои слезы, очищая для меня лицо. Его глаза полностью красные, но они меня не пугают.

— Никто и никогда больше не заставит тебя плакать, пара, — рычит он. — Они все умрут за каждую твою пролитую слезинку.

Я не могу не улыбнуться.

— Ты всегда говоришь самые приятные слова. — Он целует меня так нежно, что слезы грозят пролиться. — Но ты не можешь убить всех на свете за то, что я плачу.

— Хочешь поспорить, моя малышка? — урчит он.

В этот момент я полностью, на сто процентов влюбляюсь в монстра, который держит меня на руках.