Чужую ниву жала (Буймир - 1)

Роман Маркович, такой приветливый, простой, осведомил сватов, что уже с батюшкой договорился. Едва выторговал, насилу уломал батюшку. Все девчата у него на счету - никто замуж не идет. И умирать не умирают люди. Нет заработков, доходов, так за Орину батюшка хотел пятьдесят карбованцев, и Роман Маркович насилу уломал святого отца...

Чумак с уважением выслушал и еще раз убедился - великое дело старшина. Что смог бы сделать Чумак? Разве послушал бы его батюшка? Знатного родича послала судьба Чумакам, и через это Иван Чумак отныне заметный человек в обществе.

Орина стояла за перегородкой в кухоньке беспомощная, беззащитная, сердце девичье ранили спесивые речи старшины.

Лукия наказывает дочери: выйди, посмотри на свекра, пусть и он на тебя поглядит. Сам, старшина становится нам родней, чего еще на свете ждать от бога? Достойные люди. Не знаешь, за что нам счастье выпало...

Орина с досадой натягивает новую юбку. Только мать, стоящая у нее над душой, могла принудить предстать пред очи ненавистного Калитки.

Девушка перешагивает порог, трижды кланяется, как положено, целует руку свекру, - кто посмеет пренебречь материнскими наставлениями, нарушить извечный обычай?

Старшина смотрит на девушку осоловелыми глазами и ласково говорит:

- Это моя сноха такая? А ты мне отработаешь двадцать пять рублей, что я дал за венчанье батюшке?

Вопрос этот задан, бесспорно, в шутку. Надо же что-нибудь сказать человеку.

Вместо того чтобы принять невинное слово старшины, как надлежит скромной дивчине, Орина вся покраснела от оскорбления и обиды.

- По экономиям ходила, отцовскую аренду отрабатывала, и тут придется? - сквозь слезы промолвила она и с плачем выбежала из горницы.

Навек осрамила родителей. Иван Чумак попросил прощения у старшины, обещал отцовской рукой проучить дочку, выбить из нее дурь.

Старшина и так знал - не по своей воле замуж идет девка, оттого и бунтует.

Вот и пришли к согласию Чумак со старшиной, отчего, казалось, вся хата повеселела. Даже на душе полегчало. Не чужой человек теперь Чумак старшине, не какая-то там обычная податная душа! На короткой ноге теперь Чумак со старшиной. Говорил как равный с равным.

На следующий же день Лукия с праздничным чувством в душе понесла в Лебедин шить теплую кофту дочери, не простую черкасиновую или ситцевую, а ламбоковую. Наказывала портному, чтобы сшил просторную, с длинными полами.

- Это на что? - возражала Орина.

- Потом узнаешь, - строго ответила мать.

Видно, невдомек дочери. А смысл такой - появится дитя, так завернуть в полы.

Вслед за отцом навестить невесту решил Яков. Надо было задобрить Чумаков, а при удаче поговорить с Ориной.

Надо сказать, что Чумаки люди бывалые, знали, как держаться со знатным зятем. Приветливо встретили дорогого гостя. Впрочем, угощать не стали. Расспросив о здоровье паниматки, сестры, Лукия вдруг вспомнила, что ей нужно навестить больную соседку. А Чумаку понадобилось задать коням овса. Ушли из хаты.

Небезопасно, правда, и покидать молодых, того и гляди, дочь нагрубит Якову, наговорит чего-нибудь худого, как давеча свекру. Однако кто не знает, что при родителях язык вообще связан.

Яков остался наедине с Ориной, которую скоро запряжет... Плотоядно разглядывал он круглые девичьи плечи, налитые груди своей будущей жены. Помутилось у него в голове, и сердце гулко забилось. Такого с ним еще не бывало. Это не на посиделках, где можно было как угодно с девушкой держаться. К тому же Орина не просто дивчина, а невеста, нареченная, в воскресенье они должны повенчаться.

Орина, молчаливая, хмурая, по девичьему обычаю вышивала на полотне.

Кто его знает, как девушку развлечь, чтобы оставить по себе добрую память, чтобы забылись все неприятности, которые произошли на посиделках. Мало ли недругов у Якова, что старались его охулить. Павло первый рад был его высмеять.

Не каждый, известно, сможет вызвать хотя бы на разговор дивчину, не говоря уже о том, чтобы развеселить ее, если девушка закусила губы, никак не оторвется от полотна.

После долгого раздумья Яков, взглянув в окно, проговорил:

- Завтра будет снег...

- Может, и будет, - нехотя отвечала девушка.

На этом разговор оборвался, снова наступила нудная тишина. Что было Якову делать? Он не нашелся, что сказать, а дивчина, должно быть нарочно, не начинает сама разговора, проверяет его, что ли?

Несмелым Яков, правда, никогда не был, однако бывают случаи в жизни, когда человек дуреет, голова словно набита паклей и язык еле ворочается. Наконец Яков таки надумал.

- А теперь ваша собака меня не кусает, - с облегчением сказал он.

На этот раз - удивительная вещь! - девушка ничего не ответила, наверное, не нашлась что сказать, застенчивая какая-то.

Орине стало не по себе, и она ни с того ни с сего дала Якову в руки полотнище. Яков как взял это вышивание, как начал рассматривать, начал любоваться - не зная, что с ним делать, - лучше бы ему сквозь землю провалиться.

Потом он принялся то напяливать, то снимать свою сивую, островерхую косматую шапку (чудесные шапки шьют в Зинькове!), посматривал в окно, ерзал на лавке... Неожиданная мысль пришла ему в голову, и он спросил:

- А ваш кабан не привередлив?

На этот раз девушка не смолчала:

- Яков, а не пора ли тебе домой?

- И в самом деле. - Яков напялил шапку, подался из хаты и, выйдя за порог, будто на свет родился. До чего душная хата и привередливая дивчина! Даже упарился, пока там сидел. Легче было бы навоз нагружать или пеньки корчевать. Вот и разбери, как держать себя с дивчиной. И что дивчине нужно...

Яков брел домой с плохим чувством. Нелегко будет, девка, справиться с тобой! Однако Яков знал: как бы девушка ни ворожила - не будет по ее.

Вернулись в хату родители, не могли ничего понять. Хоть бы слово вырвать у дочки.

- Ты хоть пристойно себя держала с женихом? - строго спросила мать.

- Пристойно, - невнятно ответила дочь. Что могла она добавить к тому, что уже говорила? Лишний раз убедилась, какой олух этот Яков.

"Вероятно, поговорила дочь с женихом по душе", - решила мать, поглядев на хмурое лицо девушки. Видно, дочь скрытничает - девичья стыдливость.

Чумаки были довольны.

И отныне Яков считает негожим горланить да выплясывать по улице, прошли беспечные дни, озабоченный парень поверяет звездам свои печали.

Ой, не видно Шкарупiвки,

Самi видно верби.

Туди мою голiвоньку

Щовечора верне...

Не выходит из головы дивчина, сердце у парня разрывается...

10

Приближались бурные свадебные дни, заботы и тревоги насели на Чумаков. Кого отрядить с приданым к Калиткам? Нужно взять таких людей, чтобы сумели показать товар лицом. Кто не знает сложности этих дел? Иной раз бывает столько добра, что даже сани трещат, да поставь неопытных людей, которые не умеют ни похвалить, ни выставить все в лучшем виде, - и пошла гулять по селу злоязычная молва: батько скупой, пожалел добра за дочерью. Бывает иногда наоборот: по одной одежине на санях, а разговору, а славы! Зная, что в таком важном деле нужны надежные люди, Чумак пригласил Грицка Хрина. А тот уже уговорил Захара.

Захар сначала и мялся и отказывался - разве ж не известно, как сын переживает разлуку с Ориной?

- Впервой, что ли? Мало ли разлучают? Одна разве дивчина на селе? убеждал Грицко Хрин.

А тут перед глазами великий соблазн... Захар с Хрином приметные люди! И сколько будет разговоров, магарычей! Кто откажется от того, чтобы прополоскать душу? Захар махнул рукой...

И теперь он восседал в Чумаковой хате, где собрался совет.

- Мы уж не ударим лицом в грязь! - заверяет Грицко Хрин, поглаживая усы.

- Доставим в самом лучшем виде, - заверяет, в свою очередь, Захар, расправляя бороду.

По всему видно, что соседи готовы услужить Чумаку. Притом выяснилось, что Грицко Хрин даже родич Чумакам, по деду - кому же и поручить такое важное дело, как не ему! Ну, а Захар за компанию... Не обошлось без того, чтобы и на столе не было кое-что поставлено.

Захар подает мысль... Кто не знает важной, зажиточной семьи Калиток? Заносчивой да всех осуждающей? Чванливой и бранчливой?.. Тут и Захар спохватился, что перешел меру, - как-никак, Калитка теперь родич Чумакам. А все же надо так доставить приданое, чтобы не было нареканий. Иной, смотришь, возьмется, чтобы чарку выпить, а потом сраму не оберешься...

В это время прибыли посланцы от жениха - румяные лица, бороды намерзли, - поздоровались. Жених просил узнать: сколько саней прислать под добро?

Лукия сажает гостей к столу, потчует, упрашивает откушать со всеми.

Чумак колеблется, мнется.

- Четверо, - отвечает.

- Что? Четверо? - удивляется Грицко Хрин. - И пяти не хватит...

- Пять? - поражается Захар. - Вы что, смеетесь? Хватит ли шести?

Грицко Хрин:

- У Чумака добра найдется...

Захар:

- Разве он пожалеет для двора Калитки?

Грицко:

- За такой дочкой?

Чумак оторопел. Страх берет человека. Он предостерегающе поглядывает на соседей, которые хотят услужить таким опасным способом. Зачем целых шесть саней? Разве будет у него столько добра? Не думают ли они выставить Чумака на посмешище?

Однако Грицко и Захара не надо учить. Они знают, что нужно делать, наказывают завтра доставить шесть саней...

Сами хозяева, да и посланцы были поражены.

С усмешкой на пухлых лицах посланцы даже выразили недоумение:

- Где Калитка наберет столько подвод? Это нужно собирать со всего села!

- Да чтоб кони были крепкие, - добавляет Захар.

До рассвета молва о таком диве облетела все село. И когда ко двору Чумака прибыли сани, тут уже собралась немалая толпа. У людей даже спирало дыхание от любопытства - глазели, сколько добра Чумак отдает с дочкой на двор Калитки.

Грицко Хрин с Захаром распоряжались во дворе, снаряжали поезд.

- Растягивай, растягивай одежину по всем саням! - подмигивает Захар приятелю.

Но надо ли Грицка учить, он и сам знает, что следует делать.

- Разве такая куча одежи поместится на двух санях?

А уж как взялись за сундук, на что крепки Захар и Грицко, чуть не надорвались с натуги - не могли сдвинуть с места. Стали звать на подмогу. От саней притопал мужичище.

- Еще! - кричит Захар.

Через толпу протискался второй.

- Еще! - Грицко Хрин машет рукой.

Сквозь гурьбу людей пробирается третий.

- Не выдюжим! - собирает еще подмогу Захар.

- Не под силу! - добавляет Грицко Хрин.

Шестеро мужиков, кряжистых, сильных, едва поставили сундук на сани. Нечего говорить, что Захар с Грицком только придерживали.

На вторых санях поместилась одна березовая кровать, застланная цветастым одеялом. А при постели, уж как водится, стала Чумакова родня пожилая Пивниха.

Едва разместили на шести санях все имущество.

- С богом! - напутствует Чумак.

Бегут люди со всех закоулков, кричат:

- Приданое повезли!

Заманчивое зрелище! Длинный обоз вьется по заснеженной улице, - мало ли добра у Чумаковой Орины, есть на что поглядеть. Не осудят, не осрамят, как бывает, иную девушку, которая идет замуж с бедного двора:

- Молодая голой поехала!

На этот раз женщины завистливыми глазами следили за санями. Запыхавшиеся, упаренные, перекликались:

- Сколько добра привалило на двор Калитки!

Румяная молодайка (а кто тут не разрумянится на морозе?) даже пригибалась, высматривала, объявляла:

- Кожух праздничный, кожух рабочий, кофты шелковые, бархатные, кубовые, ламбоковые...

- Хутор можно одеть! - добавила вторая.

А тут пожилая Пивниха с молодухами, девчатами, что везли добро, завели свадебную, чтобы "вороги не переходили дороги", а чтобы перешла "родина и щаслива була година"...

Зрелище хоть куда!

Сколько событий выпало на этот день! В церкви новый батюшка служит... У старшины свадьба... В Лебедине ярмарка... У кума крестины... Сколько событий, сколько событий! Вышли хозяева в новых кожухах за ворота, посмотрели на небо. Какой широкий свет! Подались в шинок.

Возницы шагали за санями с веселой душой - люди, известно, во хмелю. Грицко Хрин приказывает, чтобы открыли сундук: еще, может, додумают, что пустой везут.

Захар велит ехать не напрямик, а в объезд по всему селу, через улицы, базарную площадь, выгон, мимо церкви, пусть люди убедятся - не с пустыми руками дочь Чумака замуж идет. А увидевши, пусть удивляются, сколько накоплено... Да въезжать во двор надо с правой стороны, чтобы правильная жизнь была.

Все село выбежало смотреть на достаток Чумака. Сундук, крытый вишневым лаком, блестит на всю улицу, сияет, разукрашенный, в цветах... А уж в сундуке - нетрудно догадаться: тяжелые свертки полотна, сорочки, кофты, рядна расписанные и белые, плахты, платки, рушники, сапоги...

Теплая одежда, правда, разбросана на санях - кожухи, свитки, ватные кофты... Люди считали свертки полотна, смушки, подушки, рядна - на три дня будет разговора.

Возницы навеселе, припевают, приплясывают, веселый поезд вьется по улице, сворачивает во двор Калитки. На передних санях на столе образ "неопалимой купины" - в рушниках. А возле образа - богомольный дед Савка.

Калитка, хмельной, празднично чинный, пышнобородый, раскрывает ворота, хлебом-солью встречает дорогих гостей. Во дворе полно народа соседи, родные, и на улице толпа.

Захар и Грицко тоже с хлебом-солью подступают к панотцу:

- Примите наше добро.

Затем начали поднимать сундук, - кряхтят, стонут, толкаются, чуть не лопнут.

- Люди добрые, да помогите!! - взывает Захар. - Тяжелый сундук напасла Орина! - нахваливает он Чумакову дочку.

- Дивчина работящая, - добавляет Грицко Хрин.

К сундуку подходит Калитка, пробует столкнуть его с места.

- А не кирпича ли сюда наложили?

Знает, что сказать.

С помощью Грицка и Захара сняли наконец сундук, поставили поперек дверей.

- Давайте топор, будем рубить дверь, потому что не влезает этот сундук, - приказывает Захар.

Знает, как держать себя.

Калитка просит-упрашивает, чтобы не рушили хату, но люди неумолимы.

Уже вытащили топор, уже заходили возле дверей, да Калитка загораживает двери с бутылкой в руках, и лица просияли - хозяин на морозе угощает людей. Возницы выпили по чарке, после чего сундук влез...

Захар с Грицком вносят одежду в хату, кряхтят, гнутся под ношей.

Хозяйки, румяные, заносчивые, стоят у порога, судят-пересуживают.

Мамаиха:

- Разве это хозяйские кожухи? Не сукном, крыты, а простые.

Морозиха:

- Рядна не перетканные, а с простого вала... Разве это подушки? Недраное перо.

Мамаиха:

- Может быть, топором посеченное. Скатерти не льняные... И рядна без прошивки.

Морозиха:

- Из девятки тканые, грубые...

Мамаиха:

- Из матерки, а не из поскони...*

_______________

* М а т е р к а - конопля женского рода; п о с к о н ь - конопля мужского рода с более тонким волокном.

Морозиха:

- И сорочки, должно быть, тоже не посконные...

Мамаиха:

- Обдерет шкуру...

Морозиха:

- А ты льняных захотела? И рукава без узоров, не цветастые и не собраны...

Мамаиха:

- Вставки узенькие... Не выбелена нитка... Сорочка как луб.

Морозиха:

- Куриным следом расшиты рукава...

Вероятно, слова эти разойдутся по всему селу, разлезутся по всем уголкам, дойдут и до Ганны Калитки, и та уж получит утеху. Будет знать, как привечать невестку! Немало охотников навостряли уши, прислушивались к осуждающим разговорам спесивых хозяек. Наверное, расскажут Чумаковой Лукии, заставят ее призадуматься.

Нельзя сказать, чтобы девчата были в стороне от этих пересудов. Разве они ничего не понимают? Они тоже присмотрелись к достатку молодой. Как начали сносить теплую одежду, девчата натешились вволю над простецкими кофтами - глушевскими да чупаховскими... Но наибольший смех и издевки вызвали сорочки.

- Наборных сорочек совсем нет, - пренебрежительно заметила золовка Ульяна.

Подруга Настя, пробившись сквозь толпу, заверила:

- Есть цельнокройные.

- Они подточены, смотри лучше, - презрительно возразила Ульяна. Разве это добротные сорочки?

Чем дальше, тем больше - девчата подняли шум и гам. Острые на язык, меткие, они все замечали, обо всем вели пересуды.

- Сорочки рубчиком подрублены!

- Хоть бы одна была с оторочкой.

- И как Орина выйдет на улицу?

А когда Наталка попробовала заметить, что сорочки таки наборные, девчата сразу загомонили:

- Да разве я не сделала бы мережку в наборной? - сказала одна.

- Не оторочила бы? - добавила вторая.

- Не подбавила бы красного? - бросила третья.

Когда о сорочках переговорили, на глаза попались рядна.

- Рядна полотняные, есть и ковровые, - заметила Наталка.

- Не взаймы ли взяты? - насмешливо отозвалась Ульяна.

Разве, мол, Орина способна наткать добротные рядна?

Полные спеси девчата презрительно посматривали на белые как снег душистые полотна...

Так, несмотря на все старания Грицка и Захара выставить в наилучшем свете добро, угодить Чумаку, их усердие не увенчалось успехом.

11

Посиделки давно заметили - не та стала Орина. Не было на селе веселее ее - заводила в девичьем кругу, - теперь понурила голову, жаловалась на девичью долю:

...Кажуть вороги - вiночка* не доношу...

О, дай же, боже, вiночка доносити,

Буду вороги на весiлля просити...

_______________

* В i н о ч о к - образ девственности (авт.).

Тревогой, видно, угнетена Орина.

Ноет, болит девичье сердце. Орина вырвалась на часочек из хаты, а сказать нечего. Может, это последняя встреча. Придется навеки разлучиться. В отчаянии кинулась она Павлу на грудь, выплакивала свое горе несчастливая ее доля, что ей делать?

Бесталанный парень стоял под обмерзлой грушей, обнимая холодной рукой Орину. Слова, мысли не шли в голову, угнетала тяжкая весть. Чем он может помочь девушке? Себе? Свыклись, сроднились, думали век прожить в любви... Разве они не выбились бы из нужды, не стали бы на ноги, не собрались бы со средствами, не заработали бы? Они молоды, сильны... Но безжалостны отцы, к мукам девичьего сердца глухи. Они расчетливы, корыстолюбивы, не уважают чувства своих детей. Везде отцовское право над детьми, отцовская воля. Пусть кривой, слепой, недалекий, лишь бы хозяйский зажиточный сын!

...Глухими вечерами Павло блуждал по закуткам, выслеживая Якова, хотел прибить, хоть знал, что это ничему не поможет. К тому же сынки хозяев-богатеев ходят везде ватагой, остерегаются.

Померк в глазах девушки свет, перемучилась она сердцем. Рвалась встретиться с Павлом, словно ожидала помощи, спасения. Как может она жить с ненавистным Калиткой? Не дождалась радостного дня. Когда же придет воля?

...А тут плохие слухи заходили о Павле - будто запивает. Что он надумал? Глаза всматривались с укором, печалью, тревогой.

Путались мысли парня - что ему делать? Дышать нечем. Тоска разрывает сердце. Ничего не придумаешь, ничем не поможешь. Беспомощен он, и нет воли у девушки в доме.

Когда узнал, что Орину посватали за Якова, Павло задумал идти куда глаза глядят. Отец поначалу отговаривал, а потом понял, что сыну нет жизни на селе, и отпустил его в волость. Мать тоже благословила, - может, в чужих людях, на далекой стороне, он найдет свое счастье, вернется живой, здоровый и при деньгах...

Старшина выругал отца: единственный сын у него, и того отпускает в шахту. Укорял за сына: плохо о нем говорят, мутит народ, знается с пришлыми людьми, которые шатаются по селам, подбивают народ против правителей и помещиков. Старшине жалко отца, а то бы давно обломал сыну рога. Дойдет до земского, тот не пощадит. Насилу отец упросил старшину, чтобы смилостивился, - парень молодой, что он понимает? А паспорта старшина не дал. Молод. Кроме того, придется еще семье Скибы летом снова отрабатывать. Сын поступит внаймы в экономию на срок, а отец будет управляться на поле Калитки. Старшина не хочет терять дарового работника.

Да и куда Павлу податься, всюду заводские машины стоят, заводы закрываются, люди из городов возвращаются в деревню. Жить не на что, ремеслом никто в семье Скибы не владеет. Надо стараться наладить хозяйство. И вот бьются, задыхаются, а толку мало. Нет выхода. Треклятое время! И так всегда. Все неудачи и неудачи. И куда деться? А тут еще дивчину-подругу отнимают, калечат душу, глумятся...

Орина упрекает его. А легко ли ему это слушать? Томишься, томишься, на душе тяжко, - ну и зальешь душу...

В этих словах девушка почувствовала безмерное горе любимого. Она была бы рада всей своей жизнью помочь, защитить его от всех напастей. Горячо забилось ее верное сердце, затуманилась голова, девушка припала к милому...

...Мерцали, расплывались печальные звезды в синеве неба...

12

Стояла за столом, людей не видела, поневоле вышла замуж, отец через стол звучно хлещет, бьет по лицу, молодой на посаде* сидит как пень, а она кланяется:

_______________

* П о с а д - место, куда сажают жениха и невесту.

- Простите, батечку, простите, матинко...

Тряпье висит на ней, солома, мочало - глумление, посмешище.

Орина кланяется отцу, матери, всему кругу гостей, произносит положенные слова, чтобы простили.

Отец через стол бьет дочку, покорный вековым обычаям.

- Прочь с моих глаз.

Девушки стоят у порога, болеют сердцем за Орину. Загрустили свадебные подруги. Сколько было хлопот, пока убрали молодую, украсили цветами, заплели, выложили, распустили густые русые косы, вплели широкие яркие ленты, рассыпали монисто, с жалобными песнями провожали:

Ой, загули голубоньки на водах

Час тобi, Орино, на посад...

Все сверкало на ней, горело, сияло. Люди в церкви не могли насмотреться, налюбоваться, когда она, бледная, красивая, стояла под венцом. Сколько затаенных завистливых взглядов, вздохов вызывала молодая! Сошлись из всех окрестных хуторов, сел - ведь у самого старшины свадьба! Иные завидовали молодой, что идет в богатый двор, но едва ли не больше всего молодому - неказистый желтолицый парняга, недалекий, взял этакую кралю!..

И вот теперь хула. Осмеяли, выставили на глумление, сделали пугалом, бабы нацепили тряпье. Больше всего старалась пышная Секлетея Мамаева, да с ней еще откормленная Мотря Морозиха.

Ульяна Калитка, Мамаева Наталка, Настя Морозиха, девушки хозяйские, злорадствуют: пришла на хозяйский двор голая, на сытый кусок польстилась, на легкий хлеб, соблазнилась богатством, да еще и гулящая, нечестная...

Лукия бога молила, чтоб мать-земля ее поглотила, укрыла от страшного надругательства. Она не смела смотреть людям в глаза. Позорище, срам упали на ее голову - недоглядела дочку. Совсем занемогла женщина - на все село хула, хоть не выходи на люди.

Тем временем пьяные буйные гости исписали рогачами, обколупали всю печь - большую печь богатого дома, издолбили глиняный пол, намешали в ведре с водой пепла, вылили молодой под ноги... Знатные люди к Калиткам съехались на свадьбу, а тут оказалось, что молодая нечестная. Гости, родня в пьяном угаре перевернули все вверх дном, и важный хозяин должен был терпеть, покоряться, - издеваясь над молодой, потешаясь над отцом, свекром, гости чтут славные прадедовские обычаи, чтоб другим было неповадно...

Лукия вытирала кончиком платка красные глаза, тужила, горевала: ославила родителей дочка. Разве же мать за ней не глядела, разве же она ее не холила? Иван Чумак, праздничный, нарядный, в вышитой рубашке, в фабричном сукне, карает отцовской рукою дочь за тяжкую провинность перед миром. Дочь медленно кланяется, покорная, суровая, молчаливая. Знает, что натворила.

Жестокое людское презрение, глумление выпали на ее молодую долю. Орина от стыда не чувствовала боли, не видела света, лицо ее посинело, опухло от ударов отцовской руки. А отцу-то разве легко переносить надругательство? Приехали к Калиткам после первой брачной ночи, смотрят на воротах не красная хоругвь веселит отцовское сердце, а помело висит на тычке, и ветер его треплет... Лукия так и оцепенела, Иван очумел. А гости Калитки ревели, шумели, чуть хата не рушилась. Встретили Чумака на пороге выкриками, гвалтом, надели хомут на шею - срам! Смех, гам на всю улицу. Дебелая, как ступа, Морозиха, а с нею дородная Мамаевна завели глумливую песню:

Батьковi - вовка i матерi - вовка,

А в нас молода не ловка...

Тянули, выводили, назойливо непристойно... Дружки, шафера сорвали красные ленты, по всей хате наделали беспорядка, в сенях били горшки, залезли по дверям на чердак, сбросили ульи с сухими грушами, по всем сеням разбросали кукурузные венки, лук. Разгоряченная страстями хата жестоко мстила девушке. Мамай толкался в хате, мотался во дворе, потешался, веселился, ругал свою красавицу дочь, предостерегал:

- Смотри, сукина дочь!..

Наталка едва не сгорела со стыда, замешалась среди подруг, спряталась, - ловкая дивчина, хитрая, умная, такую никто не обманет, выглядывала из-за спин, смеялась до слез...

Конечно, Остапу Герасимовичу нечего самому заниматься всякими затеями, потешать народ, ему достаточно только моргнуть парням, и те уже сообразят, что надо делать, - хату перевернут.

Гладкая, сердитая Ганна сидит на подушках, воет, косит хмурый глаз на сватью, Чумакову Лукию.

- Это не то!.. Это не по-моему!.. Я этого знать не хочу! Не ожидала я, чтоб такое в моем хозяйстве случилось... Какая-то напасть. Опоганили, осрамили род наш!

Батько Чумак не может простить дочке, свекровь на всю хату воет, корит, распаляет отцовский гнев, и когда Орина поклонилась, нагнулась, батько так полоснул ее по налитой спине палкой, что даже выгнулась дочь. Здорово треснул!.. Гости одобрительно тряхнули чубами.

Тут дружка Мамаев Левко по-приятельски нагнулся к Якову, стал доказывать, убеждать молодого, обращался и к родителям с довольно правильной мыслью:

- Что делает Чумак? Мы взяли Орину, а батько поперебивает ей кости, переломит поясницу - как тогда быть? Будем с калекой возиться?..

Левко Мамай хоть и молодой, но парень рассудительный. Люди решили хороший совет дает, все с ним согласились, остановили отца.

- Будет уж, довольно! Поучил - и оставь. Покалечить хочешь дочь? закричали кругом.

Люди убедились - сурового нрава отец, да надо было раньше дочку учить уму-разуму, держать в руках. Иные возражали: разве удержишь?

Чумак, возможно, рад был оставить дочку, да не смел, чтобы, случаем, не сказали - распустил девку. И теперь он растерянно переминался с ноги на ногу, не зная, что дальше делать. Выпить бы нужно да закусить с родными, но вокруг насмешливые, недружелюбные взгляды.

Якову Калитке тоже не легко. Парни над ним потешаются, высмеивают: гулящую жену взял! Яков докажет, что он в дураках не останется. Не простит Орине обмана. Все к тому же знают - она с Павлом водилась. Иван Чумак учит дочку, чтобы она была верной женой. Но соображения дружки дельны, Яков, тоже рассудительный парень, сказал тестю - и это все слышали, - чтобы перестал бить дочку, а то еще покалечит. На что ему калека? Ни мужу жена, ни в хозяйстве работница. Хозяйственные рассуждения молодого понравились всем - человек с головой и не без сердца. Зря только наговаривают на этого Якова...

Из-за Чумаков поднялась эта великая кутерьма, и теперь вмешался сам Роман Маркович. Синее сукно лоснится на нем, тешит глаз, вишневый воротник врезается зубчиками в шею. Хозяин дома уговаривает гостей, любезно просит к столу, есть, пить, веселиться. Роман Маркович хоть и падок на выпивку, зато счастливого склада - никогда не хмелеет. Большая голова с широкой, во всю грудь, бородой довольно крепко сидит на короткой шее, высокий лоб светится, блестит довольством сытое лицо.

Чтобы заглушить шум, крики, по приказу хозяина заиграла музыка.

- Люди добрые, сваты! - призывает к порядку хозяин.

Да где там! Гости еще не натешились, не нагулялись. Жгучее питье взбаламутило душу, разгорячило кровь. Неизвестные силы кроются в человеке, толкают на странные затеи. Что трезвому не придет в голову, вынырнет у хмельного в мыслях. В печи горел огонь, и беспечный, как повеса, Лука Евсеевич Мороз тихонько набросал в печь кизяков, крайне довольный своей выдумкой. Люди почувствовали, что к ним словно вернулись молодые годы, забавляли хату причудливыми затеями. Остроумный, неповоротливый Остап Герасимович Мамай, достав из глубокого кармана горсть махорки, сыпанул в печь. Веселая Морозиха, незаметно собрав на столе стручки красного перца, тоже бросила в жар. Мамаиха к тому же закрыла трубу. Чадный смрад пошел по хате, дым выедает глаза, из печи так и валит, дышать нечем, кизяки стреляют, выгоняют из хаты Чумакову родню. Не по сердцу пришелся людям сват Калитки, вперся с важными людьми за один стол да еще и сбыл дочь, нечестную, гулящую. Гости надумали также проучить Чумака, чтобы не зазнавался. Кто попало у Калитки на свадьбе гулять не станет - все народ важный, родня, выборные, зажиточные хозяева из окрестных хуторов и сел.

А тут еще искусный на выдумки Лука Мороз привел в хату "поливать" барана, которого отец дал за дочерью на двор Калитки. Баран, черный до блеска, кучерявый, круторогий красавец, мечется среди хаты, смотрит на людей, не разберет, что тут делается, назад в кошару просится. Люди за бока держатся, с удивлением обступили барана - до чего же забавная тварь! Долго будут помнить свадьбу у Романа Марковича!

Но на этом еще не конец.

Еще малая кара выпала девушке, еще не натешились люди. Чего без толку болтаться на дворе? Гости пьют на морозе чарки, веселятся, а Орина носит воду, наливает бездонную кадку среди двора. Неугомонный Мамай и тут нашел себе забаву - понукает, прикрикивает на молодую, чтобы быстрее управлялась. Что-то очень уж неповоротлива молодая, как она хозяйничать будет. Едва движется. Кадка неполная, доливай проворней! И молодая не смеет не подчиниться - виновата перед всем светом. Она покорно носит воду, наливает кадку без дна под людской лай, хохот - длинный ручеек бежит до самой улицы.

Дочь носит воду, а отец с матерью смотрят, терпят смех, глумление. Пусть знают, как за дочерью смотреть. Недоглядели, осуждение всего мира тяготеет над Чумаком, и он не знает, что делать, за что взяться, не рад на свет смотреть, бестолково толчется возле хаты. Девчата, милые подруги, прячутся за спинами людей, чтобы не увеличить горя Орины, вытирают платками глаза, всхлипывают...

Орина стоит над глубоким колодцем, и грешная мысль тянет кинуться вниз головой. Потемнело в глазах, не отважилась - врагам на смех таскает тяжелые ведра с водой, кто знает, на что надеется...

А тут еще парни пришли под ворота колыхать дитя - плыви, плыви, дитятко, реками, а я пойду, погуляю с парубками. Пение, свист, выкрики немало нашлось охотников посмеяться над Яковом. Люди качались от смеха.

Павло, чтобы ничего не видеть, не слышать, ушел из села в экономию. Сестра Маланка с подругами стали упрашивать парубков, обещали им поставить магарыч, чтобы не издевались над Ориной.

Ганна на людях выплакивала свое горе, а люди сочувственно утешали паниматку, умоляли не мучить своего сердечка. Секлетея заботливо уговаривала куму, чтоб не грустила, не печалила гостей. Но свекровь была не в силах вынести позора, продолжала горько плакать, без слез, неутешно скулить:

- Эта грешница запоганила мою хату...

- А ты не такой выходила? - неожиданно раздался из толпы зычный голос. В головах у всех не то прояснилось, не то еще сильней затуманилось. И чей это мог быть голос, злой, хриплый, кто осмелился отозваться с неуважением о паниматке? Неслыханная наглая выходка ошеломила людей, - кто это отважился?.. Захар с Грицком Хрином шатаются по улице - может, случаем, кто-нибудь из них?

Люди словно бы спохватились, опомнились, вступились за молодую. И в самом деле, до каких пор будем издеваться? Стой, повеселились - и довольно! Всех вдруг обуяла жалость. Странное человеческое сердце, заступились за Орину, дали ей чарку, а некоторые даже прослезились...

Дым выгнал всех из хаты. Пришлось отворить двери. Чумаки мялись во дворе, но выходки против них не прекращались, и потому они уселись в сани. А перед этим впотьмах шутники перепрягли лошадей. С возгласами, выкриками Чумаки были отправлены со двора. Кони рванули, но вожжи оказались привязаны к гужам, конь куда хочет, туда и мчит - сани налетали на тыны и переворачивались в сугробах.

С нелегкой душой возвращались Чумаки со свадьбы. На всю жизнь срама хлебнули, посмешищем на миру были! Дочка все дело испортила - не захотело честное товарищество принять отца, мать молодой. Осмеянные, возвращались домой. Не пришлось посидеть в достойном кружке, повеселиться, о чем так давно мечтал Чумак. Нелегкое дело выбиться в люди.

Тем временем в хате Калитки навели порядок, прибрали сени, выгребли жар из печи, проветрили хату. Остап Герасимович, помогая хозяину, скликал оставшихся гостей со двора:

- Люди добрые! Заходите, божьей милостью вас прошу!

Гостям хватит развлечения на всю жизнь, натешились, нахохотались досыта над сватом Калитки. Запыхавшиеся, растрепанные, они усаживались за стол, доедали откормленного кабана в капусте, допивали десятое ведро. Остап Герасимович неистово выкрикивал:

- Пей до отвала, играй до отказа!

Снова кружится пьяное гульбище, играет музыка, а свекровь сидит на подушке, причитает, плачет:

- Да не так же... Не по-моему! Не так, как у людей!

- Мама, замолчите! - кричит сын, которому, очевидно, надоело это зрелище.

Роман Маркович неустанно напевает "Да пахал мужик у дороги"... Затем с вытаращенными глазами неистово выкрикивает: "Гей, тпрру!" - и застывает, пораженный необычайной музыкой слов.

Морозиха с Мамаихой машут цветастыми рукавами, вихляют полными телами, плывут по хате, обвевают широкими юбками сидящих, задевают, приговаривают, быстрые и острые на язык, увеселяют народ. Насмешничают, растравляют сердце паниматки, припевают: "де ж наша весiльна мати, обiцяла горiлочки дати, на сливках, на грушках, на червоних ягiдках"... До песен ли Ганне, до веселья ли? Музыканты рвут струны, дед Илько выбивает в ногу на басу, скрипка поддает веселья. Чего только не выкидывает косматый, но подвижной дед Тетько! Он и на скрипке играет, и по хате, играя на скрипке, вприсядку пляшет, а то и на месте притопывает, выгибается, выпевает... Возможно, не так уж и весело деду Тетько пиликать с утра до вечера, без счета наигрывать песни, от которых краснеют стены, трещит потолок, лопаются струны, - удовольствия эти кому хочешь могут наскучить, да надо развлекать зажиточный род, важных гостей, увеселять пьяное гульбище. Чтобы никто не сказал: "У старшины на свадьбе не было весело", - чтобы долго вспоминали, а вспомнив, утешились... "Ой, дивчина Кукузина..." Хата ложилась от хохота, народ бывалый, привычный ко всяким шуткам, брался за бока, тряслись животы, от смеха вспухали лица... Ну и отколол старый штукарь! Самый выдающийся музыкант в Буймире. Ни одна свадьба не обойдется без него.

И дети толпились у порога, с увлечением смотря на любопытное зрелище, навострив уши, прислушивались, присматривались ко всему. На этих свадьбах столько грамоты наберутся, наслушаются - вовек не забыть!

А свекровь никак не может угомониться - сидит на кровати под образами, причитает, выматывает из невестки жилы, не хочет к гостям идти, садиться за один стол с невесткой. Секлетея сильная, а никак не стащит с подушек тяжелую Ганну.

- Ганна Петровна, идите к столу, - просят гости.

- Да замолчите, мама! - просит сын.

Дочь Ульяна надрывает сердце матери упреками. Разве она не говорила, что это за "счастье" - Орина? Пусть теперь мать знает, еще не такое будет - не послушала!..

Достойная женщина упрямо тянет свое:

- Век работала, никого не судила, а теперь мне такое поношение...

Гости пьют, едят, веселятся. Орина сидит за столом как неприкаянная, думает горькую думу.

Бабы не понесли сорочки молодой к отцу с матерью с радостной песней: "Во саду ходила, калину ломала, в пелену складала..." Молодая не пела перед свекровью: "Не бiйся, матiнко, не бiйся, в червонi чобiтки обуйся..." Понурая, молчаливая вышла к людям... Гвалт, шум, позор оглушили, одурманили голову. Секлетея с Морозихой проворно метнулись во двор, размалевали хату Калитки желтой глиной, нарисовали солдат. Люди спозаранок идут, смотрят, знают: молодая нечестная. Сажи натолкли, поразмазали. У Орины навернулись слезы, когда она ранним утром увидела страшную срамную хату. Чтоб им глаза позамазывало... Свекровь клянет невестку, ругает: запаскудила ей хату, осрамила честный двор. Родня Калитки высмеивает Орину.

Теперь гости к Орине не обращаются, - сидит она никому не нужная среди людей. Яков, чужой, ненавистный, качает головой на ослабевшей тонкой шее, что-то бормочет, хлещет чарку за чаркой - с горя. Девчата, парни с порога, из-за окоп уставились на Орину. Много взглядов - любопытных, грустных, насмешливых - чувствует на себе Орина.

Когда вся хата в диком угаре бесновалась, судила молодую, пьяно горланила, распевала непристойные песни, а вокруг не было никакого просвета, никакой отрады, Орина думала о Павле. Счастье, что он не видит, не знает, какой срам и надругательство она вынесла... При этой мысли на нее находило доброе чувство, и она набиралась сил, терпела надругательство, оскорбления людей...

Обычно на третий день после венчания молодая, повязанная красной лентой - если честная, - и люди в красных лентах идут в церковь. Несут попу рубль, бутылку, курицу и рушник. Ведут надевать на голову новобрачной женский головной убор. Пшеничный свадебный хлеб обмотан красной вышивкой, утыкан калиной. У Орины голый хлеб, и нигде нет красной ленты.

Отец Онуфрий посмотрел на молодую и сразу понял: честь утратила.

- Это христианину не подобает, ты опозорила мать, отца, на себя приняла хулу. Как ты будешь своих детей учить? - в присутствии людей стыдит, отчитывает батюшка Орину, которая стоит перед аналоем на коленях. Людей набилась полная церковь, только на молодую и смотрят, слушают, тяжело вздыхают и перешептываются.

В жар бросало Орину, в глазах темнело, горело лицо. Она низко опустила голову, тряслась, молила, чтоб расступилась земля, поглотила ее, - нет сил переносить, терпеть страшное надругательство, нечеловеческие муки. Стала против божьей матери, горячо молилась: мать-покровительница и заступница, избавь от поругания, осуждений... Набегали слезы: одинокая, бесправная, беспомощная... Едва дождалась, достояла, пока накрыли белой накидкой. Как в огне побывала, утратила волю, разум, не помня себя вернулась домой, к Калиткам.

Великое гульбище стояло в жаркой, чадной избе, от запаха водки, сытной пищи, дыма спирало грудь. Пьяная беседа с гиком, шумом встретила Орину, завихрилась, завопила:

- Молодая нечестная!..

Нельзя сказать, чтобы многочисленная родня Калитки чуждалась Чумака, чтобы никто не оказал чести его хате. Калитку знают по всем окрестным ярам, буеракам, мало ли общин под его рукой, каждый зажиточный хозяин рад приветствовать Калитку в своей хате... Теперь и сват старшины у всех на примете... На следующий день после свадьбы в хату Чумака пришли молотильщики - знатные хозяева: пособирали все пучки жита, которыми разукрашены иконы, стены, начали скалками, веселками молотить на лавке хлеб, аж зерно по стеклам защелкало... А наработались, сели к столу плати, хозяин, за работу. На столе бутылки, миски, молотильщики пьют, едят, веселятся, как после трудов, известное дело, бывает. Чумак теперь не последний человек, каждый хозяин теперь с Чумаком запанибрата: может, когда-нибудь поможет подступиться к старшине.

Но это еще не все. Еще мало гости натешились, еще не покончили со своими буйными затеями. Знаменитый Остап Герасимович Мамай - до чего же веселый затейник - притащил в хату веялку и стал веять золу. Пыль столбом из веялки, света не видно, нечем дышать.

- Вы мне всю хату закоптите, - горюет Лукия.

- Ничего, - утешает Остап Герасимович, - завтра побелим.

Иван Чумак наполнился самоуважением. Только породнился со старшиной уважаемые люди, гости в его хате гуляют, развлекаются. Раньше и порога не перешагнули бы. Сам Остап Герасимович Мамай, который держит в своем кулаке все село (ветрячок, маслобойка, лавка), которого, как лиха, не обойти, не избежать, он и староста в церкви, и в суде заседатель, знаменитый гуляка, выдумщик, бражник, теперь с Чумаком на равной ноге! Оно правда после этой свадьбы век из долгов не выпутаешься, да кто об этом думает...

На третий день, как уже было сказано, пришли к Чумакам в белых кожухах, в высоких смушковых шапках маляры и встали у порога. В глаза малярам сразу бросилась большая разукрашенная печь. Остап Мамай как мазнул щеткой из горшка с разведенной сажей - диво! Приветливая Лукия благодарит маляров за усердие, сажает за стол, кладет на колени вышитые рушники, ставит на стол бутылки, миски, маляры веселятся, пьют, гуляют, как, известно, бывает после трудов.

Нельзя сказать, чтобы никто не почтил Чумакову хату. На четвертый день пришли извозчики, снарядили роскошные сани, натянули шатер, настлали сена, сажают Чумака - повезли к сватам в гости... Да неизвестно, вывезут ли кони, - кабы дорога была ровной, а то надо въезжать на крутую гору, что над Пслом. А если, не дай бог, кони не вытянут, выдохнутся, придется сбросить в овраг... Чумаки мнутся, топчутся - разве они не знают, как надо задобрить возниц, чтобы кони вытянули? Еще и в дорогу не забыли прихватить штоф, чтобы кони не притомились. Все обошлось счастливо, Чумаки предстали перед опухшими глазами хмельного старшины, который несказанно обрадовался сватам. А уж что за гульба тут пошла - трудно рассказать. Гости снова пили, гуляли, роднились растроганные души, плакали и пели веселые песни, пели веселые песни и плакали...

Утром Лукия горевала:

- В печь заглянуть невозможно. Как только гляну на огонь, меня словно подымает над хатой, так и качает на волнах, и голова идет кругом.

13

Кажется, весь Буймир в сборе.

Причесанные в скобку волосы, черные чинарки, подпоясанные красными поясами, набивной ткани штаны, новые сапоги. Умащенные головы блестят, горят пояса, густо пахнут дегтем сапоги. Приметные хозяева Буймира сняли смушковые шапки, задумчивые, суровые, оперлись на клюки... Напротив картина - дебелый царь обращается с речью к бородачам старшинам, которые, сытые, крепкие, пришли на поклон с хлебом-солью. Большая картина сверкает красками, сияет, торжественный дух стоит в присутствии, для важного дела сошелся сегодня народ. Позади столпился латаный-перелатаный люд в свитках, сермягах, стоят костлявые, поблекшие люди. Пояса их не горят, кожухи не пахнут новой кожей, только кое у кого выглядывает белый воротничок чистой сорочки, свидетельствуя о том, что на миру выдался не будничный день.

В стороне стоят деды - покорные, согбенные, как посох.

Пара коней примчалась и остановилась под окном. Из саней вылезает старшина. На конях шлеи не тканые, а ременные, на старшине чинарка не черкасиновая, а суконная, синяя, блестит, подбита не овчиной, а дорогим мехом. Вишневый пояс облегает полный стан.

Вошел в присутствие старшина - люди поклонились. Известно, не всем почесть, кого попало вперед не выпустят. Иван Чумак, к примеру, стоит в первом ряду, а где ему быть?

Надев медаль, старшина приковал к себе глаза присутствующих - высшая власть, закон, сила отблескивали в медали. Старшина сел за стол, а десятники, тоже при медалях, стали до обе руки старшины.

Прежде всего старшина спросил, все ли собрались. Иван Чумак ответил, что все. Старшине нужно было сказать собранию что-нибудь веселое.

- А Грицко Хрин тут?

Люди со смехом сказали, что тут.

- Ну, полный сход! - объявил тогда старшина, вызвав общее расположение - запанибрата старшина с селянами.

Грицко Хрии на остроту старшины промолчал, только хмуро, неприязненно посматривал на мясистые довольные лица да дергал рыжий ус.

- Господа сход! - обратился старшина торжественно, важно к людям. Не впервой он выступает, знает, что и как сказать. И на этот раз старшина повел искусную речь о том, что нужно обществу выбрать руководство, но прежде всего надо наметить выборщиков. Это люди хорошо знают, выбирают ежегодно от общества троих, в волости шестнадцать обществ, в нужное время выборщики сходятся, выбирают старшину. Так должно быть и в этот год. Важный в сельской жизни, решающий день, хлопотливая пора. Людям выпало счастье - сам старшина был выбран от их общества. Мамай, Мороз, Калитка трое выборщиков вели общественные дела, выносили решения. Роман Маркович, бесспорно, хочет избавить людей от лишней мороки, он просто советует утвердить тех выборных, которые уже имеются. Они знают порядок, не один год состоят при этом деле, нужно их утвердить без проволочек да поскорее отпраздновать это важное решение, отдохнуть от трудов...

Что можно было ответить на эти слова старшины? Утвердить и с миром разойтись, почтив выборных уже за столом.

- Согласны! - выкрикивал первый ряд, причем больше всех старался Иван Чумак.

- Пусть будут! - одобрила совет старшины зажиточная верхушка.

Но, надо сказать, выкрики эти были очень жидкими. В волостном правлении стояла упорная тишина, и сразу нельзя было понять - люди молчали в знак согласия или просто раздумывали над советом. Уже писарь взялся за перо... Но есть еще на миру неспокойные люди. Старшина недаром вспомнил Грицка Хрина - коли он на сходке, без бучи не обойдется. Он и на этот раз подал мысль (достойно, умело обратился к людям: "Господа сход!") - надо переменить выборных. До каких пор Мороз с Мамаем будут вершить сельские дела? Разве уж нет людей... Совсем ошеломил Грицко старшину, остановил неуместным своим вмешательством руку писаря. Настойчивые, дружные выкрики: "Согласны! Правда!" - свидетельствовали, что людские головы не трудно сбить с панталыку даже Грицку.

Роману Марковичу не терпится узнать, кого ж они советуют выбрать. Он усмехается, обводит ясными глазами собрание - выходит, кажись, некого... Ну, кого же? Сами видят - некого!

- Грицка Хрина! - довольно отчетливо произносит не кто иной, как Захар Скиба. И этот до тошноты знакомый голос, бесспорно, поразил старшину. У него захватило дух, даже глаза налились кровью, он вытягивает голову и угрожающе хлопает глазами.

- Это кто такой?

- Да это ж я, - совсем обыкновенно отвечает Захар.

- Что? Ты? Ты уже грамотным стал?

Не верит своим ушам Роман Маркович. Не может постичь этого, не хватает у него слов... Всегда послушный, молчаливый, тот самый Захар Скиба, что дня не проживет без займов, вдруг осмелел, проявляет строптивость, неуважение к видным хозяевам, которые не раз выручали его в беде!

Не успел старшина опомниться, а уже Грицко Хрин завел новую канитель - на удивление всем он выкликает имя Захара Скибы, предлагает его тоже в выборные. Наверно, он ради смеха, для развлечения схода выдвинул Захара... День неожиданностей! Передний ряд, зажиточные хозяева, искренне потешались, у них тряслись животы, пьянели от смеха лица, они выкрикивали с важной умудренностью:

- Пусти козла в огород!..

- Чтоб запутали общество?!

- Что с них взять?!

Рев стоял в волостном правлении, звенели стекла, сыпалась штукатурка.

Тем временем Захар и Грицко, вызвавшие такую сумятицу, а с ними и Павло уговаривали людей, чтоб они сбросили Мамая, Мороза, иначе снова выберут Калитку старшиной, а бедняк никогда не вылезет из хомута... Будут гнать на казенщину, на работы, хозяева будут заботиться о своих выгодах, приберут к рукам лучшие земли, панскую аренду...

Нечего и говорить, понимающие люди - Мамай, Мороз - подняли на смех Грицка и Захара: с тех пор как свет стоит, никогда сермяжники не правили в волости. Им по экономиям нужно ходить да зарабатывать, некогда им об общественных делах печься.

Шум, гам прорезали выкрики:

- Богачи затыкают рот!

Старшина долго не мог угомонить разбушевавшийся народ, покраснел от натуги. Роман Маркович, настоящий радетель села, желает добра обществу: надо таких людей выбирать, чтобы не пропили мирских денег, не растратили, не растащили склады, чтоб их уважали люди, а главное - чтобы было что с них взять. И земский начальник наказал выбирать понимающих хозяев, которые сумели бы навести порядок.

Яснее вряд ли можно выложить, растолковать, почему не годятся Грицко и Захар, одновременно доказать и большую выгоду для общества, если будут руководить важные, зажиточные хозяева. Кто лучше всего отвечает этим требованиям? Кого люди уважают? Остап Герасимович Мамай, который старостой в церкви, перед богом и перед людьми - первый человек... Благочестиво поблескивает его умащенная голова... Когда совершается крестный ход в престольный праздник, кому дают нести Евангелие? Кто свечи продает, с тарелкой ходит? Чья хоругвь стоит в церкви? Кому батюшка поручает купить колокол, золотить иконостас? А когда несут плащаницу, кому дозволено прикоснуться к святыне? Кому посылает батюшка просфору на глазах всех прихожан? Столько почета у человека, трудно счесть...

Но вот сильный голос в людской гуще сквозь шум, гам и рев, забыв о всякой пристойности, выкрикивает, что церковный староста на подаяния прихожан пятнадцать десятин купил... Срамотища! У людей дух занялся. Надо сказать, в Буймире давно ходили нечестивые слухи, будто церковный староста вместе с отцом Онуфрием завели в божьем храме коммерцию. Люди примечали, что церковный староста, собирая с тарелкой доброхотные даяния на божий храм, деньги себе за воротник бросал. Будто липкой свечкой вытягивал из кружки-копилки церковные деньги. Да еще продает свечи не восковые, а всякую нечисть. В воскресенье, выйдя из церкви, прихожане на людях стыдили хапугу Мамая. Пчела собирает ароматный взяток на полях, в лесах, цветочный мед, воск носит. Разве из собачьего сала свеча угодна богу? Свечи, что дают батюшке на исповеди, староста снова перепродает и деньги отдает батюшке. Когда плотники делали голгофу и золотили иконостас, уж староста с батюшкой позолотили себе руки. На проскомидных свечах зарабатывают, каждое лето - на божьем храме, когда его белят, красят. Сам батюшка, такой акробат, архиерея хочет получить... Всего не пересказать, что говорили злые языки. Вот Грицко Хрин и выкрикивает сквозь гам, напоминает людям об этом, берет слово, пробует перечить старшине:

- Я бы так сказал: взять-таки Захара. Выберем его старостой!

- А расписываться кто будет? - резко спросил Иван Чумак.

Лица знатных людей прояснились. Они давно видели - разбирается в общественных делах человек, сват старшины, и порешили: если не выберут Мороза, быть Ивану Чумаку старостой.

- А печать на что? - не долго думая, ответил Грицко Хрин. - Вдарил и подписываться не надо. Приставь к нему писаря... Захар Скиба человек непьющий (среди людей смех)... общество не обкрутит, не обманет...

Роман Маркович с грустью убедился: хотел он вывести сход на ясную дорогу, а опасный горлан снова сбивает людей с ходку. Да, не те времена наступили. Переводятся покорные люди. На прошлых выборах, только три года тому назад, Грицко Хрин тоже вздумал было драть горло, выступил против хозяев, возводил бесчестие, хотел сам в выборные пролезть, этакий смутьян. Но Роман Маркович тогда только моргнул десятникам - схватили его, скрутили, набили шею, одним духом вытолкнули за двери, а там еще помяли и посадили в холодную, чтобы поостыл, не мутил народ. Тогда боялись слово сказать против хозяина, потому что знали - люди не послушают, все равно выберут старшиной его, Романа Марковича, и будет горлану горько... Прошло три года, и уж не те люди стали, осмелели. И самый затурканный Захар Скиба осмеливается вспоминать о своих мозолях, говорить о несправедливости. Земским теперь не запугаешь, непокорному не заткнешь глотку, не скрутишь его...

У Романа Марковича екает сердце: неужели он не пройдет на третьих выборах, не получит царского кафтана? Нелегкое дело быть старшиной, но тяжко и поста лишиться. Как-никак бесчестие... Люди сейчас уважают, подчиняются, приходят к нему, зазывают в гости. А как тогда посмотрят на него земский, эконом - все? Сам Харитоненко, бесспорно, спросит: кого старшиной выбрали, не Романа ли Марковича?

Впрочем, Роман Маркович знает, как подчинить, как повлиять на общество. Какой же он иначе был бы старшина? С дельным словом обращается к людям. Разве он против Захара или против Грицка? Старшина пожимает круглыми плечами, удивленно смотрит на всех, и все смотрят на него и удивляются - напрасно только нападали на человека. Роман Маркович целиком полагается на общество. Как скажут, так и будет. Разве он возражает? Кого выберут, тот и будет. Он только дает совет. Пусть хорошенько подумают, кого выбирать. Надо, чтобы люди с головой были. Опытные в мирских делах. Пусть попробуют... Земский, знаете, какой строгий? Скор на руку! Не потерпит непорядка! С каждого спросит. Виноватого найдет, из-под земли выкопает! Опять-таки перед обществом стоят важные дела... Аренда у людей в печенках сидит. Надо защитить интересы села перед паном, вырвать у него луга, пастбища, выгоны. Скоро ведь деваться некуда будет, нечем дышать. Лето придет - туда не езжай, здесь не поворачивай, сюда не выгоняй. Немало будет забот, работы, не оберешься хлопот. Надо, чтобы пан сбавил цену на аренду, - разве Калитке или Мамаю не приходится арендовать у пана землю? Надо, чтобы пан не брал дорого за луга, за выпас. А то, может, вовсе вернул бы сельские выгоны. Чтоб не кружили люди по полям, не объезжали панскую землю, не морили себя и скотину. Выгодные для села дороги надо вырезать, чтобы удобно было выезжать на поле. Надо таких людей, которые смогут к самому Харитоненке подступиться или к эконому и с земским поговорят, если понадобится.

Рассудительная речь старшины утихомирила народ. Все увидели полезную мысль подает старшина, добра обществу желает, болеет за сельские дела. Ну и голова у Романа Марковича! Недаром он на таком высоком посту сидит, волостью управляет. Что, если бы его в городах обучили?.. Земельным министром стал бы!

Не оценил этих попечений один лишь Грицко Хрин и принялся злословить: Калитка, мол, сбивает с толку, говорит-то он красно, а почему же он не добился этого вместе с выборными, не выхлопотал, не отстоял сельские интересы перед паном? Девять лет правит, а есть ли людям хоть какое-нибудь облегчение от этого? Чего, мол, ожидать от Калитки и выборных, коли они до сих пор не смогли даже отодвинуть панские межи?

Грицко насмехался над старшиной довольно-таки громко, все услышали это, наверно, а возможно, что и до ушей Романа Марковича долетело острое слово.

- Богу молись, а черта не гневи! - без всякого стеснения крикнул Грицко в ответ на слова старшины. Едким словом он сорвал смех, развеял чинность, нарушил спокойствие, которое с такими трудностями восстановил старшина. До чего же смел Грицко Хрин, он не побоялся высмеять старшину даже при его медали!

Из задних рядов, где стояли латаные кожухи, сермяги, свитки, посыпалось немало неучтивых слов на голову волости, выкриков, которых не следовало бы и слушать: панский, мол, прихвостень Калитка обманывает село, печется только о своих выгодах.

- Грицко Хрин такой, что он и с самим чертом поговорит, лишь бы тот только слушал! - осмелел, разошелся Захар Скиба, открыто стал на защиту неудачника, извечного работника по чужим людям... Может, кто думал, что Захар побоится открыть рот при волостных людях, богатеях, как бывало когда-то? Беда только - понахватывал взаймы, в долгу он у хозяев, придется летом отрабатывать. Сын отца наставлял: не толстосумы, а добрые люди ему помогут, те люди, что сами не имеют ничего, которые на заводах работают, дерутся на баррикадах за свободу. Вот чью руку надо держать! Добиваться своего права. Не поймет только Захар, кто сына наставляет... И Захар уже не один, немалая кучка вместе с ним, отважный Грицко Хрин... А может, и прав сын - доберутся люди до панов, прикрутят Харитоненку, обломают рога и толстосумам. Может, придет такое время! Отберут у панов землю, раздадут людям. Дома Захар не без удовольствия расскажет жене, как парили хозяев и что он сам не промах - сказал пару добрых слов. А пока что он знает, какой ему партии держаться - не за Калитку и Мамая...

Старшина обессилел, обмяк, пот оросил высокий красный его лоб, катился по густой бороде, падал каплями на медаль. Он растерянно разводил руками:

- Хорошо... как люди скажут, так и будет... Только Захар и Грицко неграмотные, земский начальник может не признать.

После этих слов все примолкли, наступила напряженная тишина.

- А и правда! - пропел мясистый Мамай.

Против этого никто не мог возразить, немалое препятствие выставил старшина перед людьми. Все убедились - не быть Захару и Грицку выборными, потому что действительно они не знают ни одной буквы, не могут ведать общественными делами, принимать участие в таком важном деле, как выборы старшины. Это было очень горько для людей, которые старались выдвинуть своих выборных. Загрустили чубы, бороды, свитки, сермяги.

Вот тут-то новый, надо сказать, прямо-таки странный для уха молодой голос наперекор старшине недвусмысленно заметил:

- И Лука Овсеевич неграмотный, да и Остап Герасимович... Старые выборные.

Старшина от неожиданности оторопел.

Прояснил людям головы молодой голос.

Старшина развел руками.

- Вот и додумался сказать!..

Вдруг он спохватился. Непривычный для слуха голос поразил Калитку.

- Кто это? Кто это такой?

Люди указали на Павла, - этот безусый, дерзкий малый стоял между бородачами, где-то сзади. Старшина вскипел и напустился на парня:

- Ты? Ты чего тут?! Ты как смеешь? Батько жив, а ты на сходе? Невыделенный? А уже в дела мира ввязываешься? Тебе какое дело? Вон отсюда! Чтоб духу твоего здесь не было!

Хозяева, в свою очередь, набросились на парня, который осмелился нарушить давно заведенный обычай. Еще не выделенный, отец не умер, сам не женат, живет на отцовском дворе, а уже в обществе трется, поучает бородатых хозяев, на честных людей взводит поклеп! Волочился бы себе за девчатами и не лез, куда не следует. Никто этого не потерпит!..

Вслед за этим хозяева тяжко задумались. И было отчего. Сколько прожили, и в уме такого не было, никогда не ожидали - спокон веку имели дело с зерном, салом, считали, что на этом свет держится, и никогда не думали, что человеку может понадобиться грамота, что бессовестный парень может использовать эту грамоту таким постыдным образом!

Одни встали против Павла, другие вступались за него. Снова поднялась большая заваруха: завели, заспорили, закричали, особенно возмущались зажиточные мужики - взбунтовал людей голодранец! Под натиском угроз, бурных выкриков Павел вынужден был уйти, но брошенная им мысль крепко засела в головах. Сермяги, свитки похвалили парня: до чего вовремя отозвался. Когда станут выборными молодые грамотные мужики, то уж богачам не править и старшине не удержаться!

Смятение долго не стихало, люди горячились, кричали, выкрикивали. Мамай обращался к людям, - блестело красное, как маков цвет, лицо, половицы шатались под ним - отчаянно призывал сход одуматься, опамятоваться:

- Люди добрые! Не выбрасывайте меня за тын! Еще пригожусь.

- Василь бабе тетка! - отозвался Грицко Хрии остротой. Не даст он Мамаю морочить голову.

Никто не остался равнодушным, не промолчал. В бурном споре, которому не видно было конца, каждый высказал свое мнение. Иван Чумак - ему на этих выборах принадлежало не последнее слово - глубокомысленно заметил:

- Эге, тут нужно семьдесят семь человек и чтобы у каждого было по семь голов! - До того безнадежным показалось ему положение.

На старшине будто потемнела медаль от этих неожиданностей, случившихся в волости. Государев знак, словно святыня повешенный на шею, не оправдал надежд. Правда, открыто никто не посмел оскорбить старшину при медали - можно было и этого ожидать, - да разве все непристойное сборище, где взяла верх голытьба, сермяги, не дает понять? А перед старшиной еще не одно общество, не одно собрание.

...Роман Маркович выходил из волостного правления, как из парильни, ошеломленный, опущенный, опечаленный. Он закончил собрание посрамленным, осмеянным. Сегодня не как у людей... И эта превратность - только начало, а еще не одно общество надо объехать. Неспокойно сердце - в этом году выборы будут постыдные.

Остап Герасимович Мамай, который сегодня больше всех перестрадал, наслушался злых слов, узнал столько несправедливости, глумления, безнадежно сказал:

- Раз Грицко Хрин да Захар попали в выборные, добра не жди.

Старшина убедился - плохо подготовились. Мысленно корил себя, не подмагарычили хорошенько бедняков-крикунов.

Надежда на Захара не оправдалась, - видно, Грицко Хрин да сын Павло сбили его, руководят им. Надо, чтобы в других обществах такого не случилось. Несколько утешало старшину, что третьим выбрали Луку Евсеевича.

14

Свекровь еще лежала, когда Орина выдоила коров, процедила молоко. Всю ночь она промучилась - отвратительная, плюгавая нечисть то и дело храпела, сопела, хрюкала. Орина забилась к самой стенке, не помнила, как задремала, уже к самому утру... Вздрогнула, проснулась, - свекор уже стучит в двери, будит молодых:

- А ну, не пора ли молодым вставать? До каких пор спать? Бока пооблезут. Со спанья не купишь коня!

Старшина заботится о хозяйстве, не заснет спокойно, не поест. Конечно, это о снохе отозвался свекор резким словом.

Невестка подходит к печи, целует руку свекрови, принимает благословение на день грядущий. Ключи бренчат на поясе свекрови, большая связка ключей - везде понавешаны замки. Ганна проворно слезла на пол, доски под ней согнулись, наказывает Орине, что делать.

Орина наносила дров, вычистила хлев, задала корм свиньям и теперь стала чистить картофель. Дочь Ульяна, ленивая, румяная, раскинулась на своей постели, разоспалась, вылеживается. В хате появилась невестка дочке можно полежать подольше, поспать. Издавна так заведено, что на невестку выпадает забота по хозяйству. Теперь дочь свободна, ничем не связана. Недолги девичьи дни, пусть хоть немного побалуется, понежится. День начинался. Ганна пошла в светлицу проведать мужа, спросить панотца, что прикажут сегодня готовить, какое кушанье варить.

- Кныши, - торжественно осведомила она домашних. - Роман Маркович велели напечь кнышей.

Он на таком высоком посту, медаль носит, ест кныши. А когда идет из волостного правления, все дрожат... Разве старшина будет хлебать одну юшку?

Каждое утро Ганна заботливо спрашивает заспанного мужа:

- Панотец, что будем сегодня варить?

Старшина иной раз не отзовется, не то спит, не то надсадно думает. Известно, до того ли ему! У человека немало хлопот в голове, важные заботы, как блохи, обсели, а тут еще докучная домашняя дребедень не дает отдохнуть, собраться с мыслями. Иногда старшина срывается со сна, гремит, налитые кровью, вытаращенные глаза нагоняют страх на жену, она возвращается к печи, укоряя себя, что разгневала мужа. И поэтому, переступая порог светлицы, жена обращалась прежде всего к пресвятой деве.

На этот раз все обошлось спокойно. Старшина долго не думал, не тревожил жену, наказал на обед сварить борщ, на завтрак галушки, а то обойдется огурцом, картофелем, что придется по вкусу.

- А вам что? - рада она угодить мужу.

Хвала богу, муж у нее неприхотливый. Что приготовит, то и будет есть. Сегодня ему кнышей захотелось. Об обеде он не сильно заботится - в Буймире гостеприимный народ, всегда рады видеть старшину за своим столом, будут считать честью.

День перед Ганной ясный, сегодня муж обошелся с ней приветливо, обласкал, похлопал по гладким бокам, не сказал скверного слова, велел только, чтобы сноха минутки не сидела без дела, и Ганна успокоила его - об этом уж пусть не думает.

В кладовую свекровь идет сама, даже дочке не доверяет ключа. Немало там всякого добра, как бы не растрясли... Чтобы пореже утруждать себя, чтобы все у нее было под рукой, свекровь под изголовными подушками держит рыбу, сахар.

Ганна трясет боками, сеет муку, вымешивает, мнет тесто. Орина сзывает кур, уток, гусей, кормит их. Нелюбую невестку свекровь отсылает в хлев, к скоту, не допускает к тесту. Вместе с дочкой хозяйничает около печи, и обе осуждают Орину:

- По экономиям ходила. Выкинуть навоз, ухаживать за скотиной - это по ней. А для теста, да еще белого, нет у нее хватки, понимания...

Невестка появилась в хате - есть кого осудить, обругать, о ком почесать языки, - облегчение дочке и матери.

Не приспособилась невестка, с первого дня не сумела угодить свекрови, неловкая, неповоротливая, угловатая. Не знает, где стать, где сесть, только сердит свекровь: то под ногами мотается, крутится по хате, то положит платок не на место, Ганна схватит, швырнет - там нельзя... Невестка голову повесила, ходит как черница, чтоб люди видели... На все село прославилась, запаскудила честный двор.

Орина находила себе покой, укрывалась от нападок и брани свекрови только в хлеву, около скотины, возле навоза. Мало и в хату заглядывала. Когда Орина принесла в хлев большой оберемок овсяной соломы, неожиданно прибежал Яков. Орина бросила оберемок. Помутневшими глазами смотрел Яков на жену. В хлеву стояли испарения свежего навоза. Плотоядно раздулись у Якова ноздри. Он накинулся на жену, пытался бросить на солому. Орина с силой толкнула его. Яков еще больше распалился. Он хрипел, хватая ее за груди, бил, поминал Павла, обзывал скверными словами. Орина вырвалась, выбежала из хлева. На дворе, перед окнами хаты, он не посмел тронуть ее, люто шипел, ругал, грозил при случае расправиться с ней. Навеки обозлила она мужа... Стоя у хлева, вытирала слезы.

Горластая свекровь стала звать невестку, дочку - пусть идут завтракать и дадут ей покой. Старшина поехал в волость, теперь жена полновластна в хозяйстве. Куда Ульяна делась, исчезла с глаз? Пропала пропадом! Ульяна! Исчезла девка. Матери ничего не сказала. Гуляет где-то...

Орина знала - золовка к подруге подалась. Языком трепать, судачить да охаивать невестку - хватит теперь пересудов для болтливых языков. Однако когда Ганна, встретив возвращавшуюся по улице Ульяну, напустилась на нее с руганью, Орина стала просить свекровь:

- Мама, ругайте и меня... - Побоялась, чтобы золовка на нее не обозлилась.

Свекровь обмочила перышко в бутылке с маслом, накапала на огурцы. Сдобренные душистым конопляным маслом огурцы хрустят на зубах, от картофеля пар идет, вся семья сошлась за столом, чавкает, полднюет. Орина стоит возле стола, не смеет сесть, тянет из миски огурчик, рука у нее дрожит. На столе стоят горячие пшеничные кныши, и от запаха их захватывает дух.

Не вовремя вернулся из присутствия старшина, обвел взглядом хату, сразу же приметил - зоркий был глаз. Ненасытная семья за столом, от горячих кнышей идет пар. Он наставительно сказал:

- Что это? Напекли булок? Такие булки есть, вовек земельки не купить и хозяином не быть.

У Романа Марковича был мудрый обычай - никогда не спускать глаз с домашних. Семья всегда должна чувствовать, что над ней есть старший, глава домашнего достояния. Повелитель. И семья это чувствовала, торопливо догрызала огурцы, но наиболее виноватой была, конечно, Орина.

Ганна, ласковая жена, напекла мужу пшеничных булочек, захотела угодить. Щеки ее блестели, словно пухлые, румяные, смазанные маслом, булочки. Однако старшина вернулся сегодня сердитый, не утешить его даже кнышами. Должно быть, снова неприятности какие-нибудь с земским. Как настращает земский, накричит за эти недоимки, так - жена это знает - муж целые дни ходит хмурый, грызет его досада, ночи не спит, вертится, тревожится. Неспокойно становится в хате, Роман Маркович гоняет старост, не попадайся ему тогда на глаза - на всех срывает гнев. Немало крови испортили старшине эти недоимки. Старосты гонят людей в волость, старшина налетает, кричит, угрожает, ну, и не без того - иногда руку приложит, в запале даст тумака наиболее упрямому. Вразумляет каждого. Нелегкое дело управлять волостью. Ходить по дворам, оценивать, продавать - врагов наживать. Людей пожалеешь, не рад будешь. Беды наделаешь. Приходят, просят, молят: "Да смилуйся, жена, дети..." Как тут отказать? А потом ты перед земским в ответе - кричит, срамит, грозит в порошок стереть.

Ничего Ганна так не хотела бы, как увидеть мужа в царском кафтане! Тогда можно и умереть спокойно. На всю округу слава. Под ноги ей тогда стлались бы все села, боялись бы, соседки полопались бы от зависти. В предчувствии всего этого Ганна даже зажмурилась, приятное томление разлилось по ее пышному телу...

К тому же надвигаются выборы старшины, везде сходы - в такие дни, Ганна знает, муж всегда встревожен, сердит. Легко ли Ганне ухаживать за ним, постоянно угождать, заботливо, умеючи следить за тем, чтобы не рассердить старшину? Молодые жены, девчата, что они понимают, они еще не знают беды. Жена - верная помощница, советчица мужу. Надо угостить, уважить выборных, чтобы за старшину шар бросили, немало хлопот...

Тем временем старшина сосредоточенно расчесывал широкую густую бороду, бросая хмурый взгляд на домашних. Молодая дара, молча уминавшая горячую картошку с огурцами, раздражала старшину. Яков рядом с Ориной чавкает, нарядный такой, в новых сапогах - тоже хозяин! Он обозлил отца, и тот напустился на молодых:

- Вам только бы любезничать! Работать надо! Целый день чавкают!

Как свекор крикнет, так у Орины под ногтями кольнет, в руках и ногах заломит, оцепенеет вся, от сердца по всему телу словно иголки заскачут. С облегчением вышла она во двор, подалась в хлев, присела на ясли. Коровы обогревали женщину паркими, теплыми телами, ласкались тупыми мордами чтоб погладила... Орину охватили невеселые мысли. С Павлом разлучили, из дома выставили на чужой двор - на глумление, издевательство, безродная, глаза завязаны, чего ожидать? Всем должна подчиняться, сносить чужие прихоти, не может никуда пойти, с кем-нибудь встретиться. Да и пойти, по правде сказать, некуда, встретиться не с кем, поговорить не о чем, опостылела родная хата, отцовские тумаки.

Орина положила корму в ясли и начала доить корову. Неожиданно появился свекор, загородил тучной фигурой дверь. Молча стоял он и смотрел, - может, хотел узнать, справляется ли сноха с работой, умеет ли доить? Орине дышать трудно, старшина не сводит с нее глаз, топчется в дверях, сопит, пыхтит. Она отошла от одной коровы, присела к другой, а свекор вернул ее:

- Еще тяни!

Сноха возразила:

- Пусть теленку.

Непослушная сноха рассердила свекра.

- Теленку хватит! Тяни, тяни, а то я вытяну! - крикнул он на невестку.

Орина подчинилась, давит вымя, корова бьет ногой, чуть не перевернула подойник, в него брызнуло еще несколько капель молока...

Зимний день короток, разве справишься со всей работой в большом хозяйстве? Хоть на дворе Калитки и немало рук, да нужно ведь со всем управиться: напечь, сварить, убрать скотину, пошить, попрясть, - разве все успеешь?

Орина собрала полотняное белье, пошла на Псел стирать - так свекровь велела.

...Ясный месяц светил над горой, снежная дремотная долина манила, густой бор тянул к себе, играло звездное синее небо, искрился снег... Женщина опустила голову над темной прорубью. В тихой святой ночи растворялись муки женского сердца...

А воли все нет...

Орина встряхнулась от дум, пробила молодой лед коромыслом, намочила сорочки и начала стирать. Вода студеная, руки прилипают к полотну, застыли, задубели пальцы, ими не пошевелить без острой боли. Орина потерла шерстью, но руки все равно ломит, дергает, словно нарывают концы пальцев. Забрызганная юбка смерзлась, как луб. А выстирать надо как следует, чтобы свекровь не осудила, не ворчала.

Отогревая руки в кожухе, Орина снова засмотрелась на снежную долину. Не хотелось возвращаться в хату. Вспомнилась песня невестки, жалоба невестки... Чтобы попробовать голос - Орина давно его не слышала, скоро совсем отвыкнет от собственного голоса, - она тихонько запела: "Велика сiм'я вечерять сiда, а мене, молоду, посилають по воду".

Вышла Орина замуж, свекровь наказывает:

- Не заплетай косы - мужу разум заплетаешь!

Кто поможет, кому пожалуешься? У матери своя наука: муж бьет привыкай, муж к другой ходит - привыкай...

Песенная девичья кручина стелется по долине: "А ти, доченько, привикай, у вишневий садочок утiкай..."

Работает Орина у Калиток, оборвалась, обносилась, юбку нитками стягивает. Свекровь все чужих невесток нахваливает:

- Вот у боровенского старшины невестка хороша, послушна, уже сафьяновые сапожки ей справили!

А ты, мол, жди, Орина. А сама держит одежду невестки под замком.

Подмял Орину муж...

Истосковавшаяся невестка пела о своей беде, снова жаловалась матери на неизбывную свою долю в хате свекрови:

Наварю борщу - недобрий,

Хлiба напечу - невгодний,

Примажу грубу - не бiло,

Побiлю хату - не в дiло...

Студеные ветры гуляют по свету, веют, воют, разносят вековые девичьи жалобы.

Ледащо, невiстка, ледащо,

Не спече хлiба нiзащо...

Она уже собралась нести назад тяжелое мокрое белье, когда пришел Яков. Он топтался, мялся, видно, хотел что-то сказать и не нашелся. Жена упорно молчала. Он спросил, не сердится ли она на него. Он пришел помочь. Боялся, чтобы не увидели отец, мать, а то будут ругать. Взял на плечо коромысло, заковылял по снегу на шатких кривых ногах. Пожалел ли он жену или хотел подольститься?

15

Грицко и Захар возвращались подгорьем понурые, утомленные. Не хотелось думать, не хотелось и вспоминать. И выборному иногда свет не мил! С какими трудностями, спорами выбирали на волостной сход Грицка и Захара! Перемучились, перепотели, нажили врагов, перессорились с богачами. Сколько надежд, ожиданий возлагали люди на новых выборных. На селе им почет и уважение, ведь за сельские интересы будут стоять.

Соседи верили - эти не обкрутят, не обманут общества, не станут прислуживаться к богачам, не сдадутся пану! О Грицке и Захаре пошли повсюду разговоры, их зазывали, угощали, советовались с ними. Заботы всего мира свалились на их головы. Еще, чего доброго, в люди выбьются! Соседки охотнее стали давать взаймы Татьяне муки, круп. Как же, муж выборный, скорее дойдет до волости, скажет свое веское слово... Выборные такими орлиными глазами смотрели на свет, так уверенно давали каждому советы! И вот теперь они возвращались с опущенными головами, обманутые. Все село, казалось, насмехалось над ними. Иван Чумак еще в волости в глаза потешался: "А что? Ваша взяла?" У хозяев головы кружились от удовольствия. Теперь будут пить, гулять, чествовать старшину - Калитку Романа Марковича, будут "обмывать" пожалованный ему царский кафтан.

Встречались по селу люди, здоровались, пытливо вглядывались, но выборные не останавливались для разговоров, отмалчивались. Все ясно. С неудачей возвращались из волости. Завернули к Захару согреть душу, разогнать тоску. По хмурым лицам домашние поняли - с недобрыми вестями вернулись.

Сухонький дед Ивко присел к столу, задумчивый Павло смотрел в печатное слово, тщедушная мать возилась с горшками, Маланка побежала в погреб.

Да, видно, неплохо Ганна Калитка угощала хозяев-выборных. Старшина с ними уже два дня пьет, гуляет, а жена печет, варит. У Калитки полный двор подвод, каждый привозит с собой по мешку пшеницы - подарок старшине. Справляют гульбу. Хозяева наперебой зазывают к себе старшину: "У нас хватит... и мед, и рыба, и мясо..." Пьяные, веселые, с песнями, выкриками возвращаются каждую ночь, когда село уже спит, - в гостях у старшины были. Давний обычай. Захар и Грицко не понесут подарков, не пойдут к старшине. На смех, на глумление? Не того они круга, нести нечего, да и задабривать, угождать Калитке не будут. Если старшина побывал в хате у зажиточного хозяина, жена, дети счастливы, на все село слава. К бедному Калитка зайдет - сразу все всполошатся: с чего бы это? Не описывать ли?

Домашние молча слушали Захара с Грицком.

Невеселые мысли толпились в головах. Разве дед Ивко не говорил беспомощно село перед этими богачами. Павла беспокоят свои горести: милая, любимая Орина мучится в семье ненавистного Калитки! Павла гнетет его бессилие. Покорна ли, однако, Орина?

А тем временем от стола пошел вкусный пар, мать поставила неизменную еду - картофель, капусту, огурцы, все присели к столу, и по кругу пошла чарка.

Грицко Хрин едва ли не первый гость, наведавшийся в убогую Захарову хату, и потому хозяин пьет за его здоровье. Дружная семья Захара понравилась Грицку, согрела его. Вытирая ладонью усы, он приязненно смотрит на всех. Постыдные выборы были... Захар в знак согласия мотнул чубатой головой, даже усмехнулся, вспомнив диковинное зрелище, то есть выборы...

Всем неймется узнать подробности, но не решаются докучать выборным. Чарка вторично обошла круг, обласкала души, и Захара уже не нужно было тянуть за язык. Запальчиво, перебивая друг друга, выборные рассказали, как все происходило.

- ...Старшина при медали перед тобой стоит, ест глазами, ему слышно и видно, кто куда бросает и где тарахтит шар. Люди боятся и бросают шар за старшину. Кто такие выборные? Либо богачи, либо те, что берут в кассе ссуды, не вылезают из долгов. Вот и стараются старшину задобрить.

Грицко Хрин зло усмехнулся:

- А уж мы ему накидали!

Бритое ради торжественного дня лицо Захара проясняется, веселеет:

- И чего только не бросали люди!.. И овечьи кизяки и цибулю.

Хата заходится от хохота, люди даже ногами топают от удовольствия, не натешатся, не нахвалятся выборными. Переполненный веселыми чувствами, дед Ивко старается разохотить выборных к дальнейшим рассказам. Грицко с Захаром продолжают разговор:

- Без слов дали понять - ты нам горек, как цибуля!

- А уж как бросили пробку от бутылки!..

- И старшина при медали?! - не в силах уняться, пытается уяснить себе необычайное зрелище дед Ивко, и кашель давит тщедушную его грудь.

- Натешились над старшиной здорово. Что будет, когда он узнает?

- И старшина при медали стоит, топчется, смотрит, как вынимают шары, кизяки, чеснок, цибулю, пробку...

- Последнее дело - пьяница, значит!

- Мы ему накидали!

- И помогло? - словно вылил ушат холодной воды на голову повеселевшим людям Павло.

Выборные сразу опомнились, помрачнели. Захар строго смотрит на сына, досказывает.

...В это время заходит в волостное правление лысоголовый усатый земский начальник.

Люди от неожиданности все окаменели. Затем сообразили - Калитке конец. К земскому подступил Грицко Хрин - все выложил. Земский гневным оком обвел людей - и слушать не хочет. "Быть Калитке старшиной!"

Тогда именно мясистая, красная Мамаева морда, глумливая, веселая, нахально заблестела перед выборными. "Ну что? По-вашему вышло?"

Казалось, всю дорогу за посрамленными выборными тянулись эти глумливые слова.

Бессильны люди против старшин - Харченко в Бобрике, Боровеньке лет двадцать правит, и ничего с ним не могут сделать. Люди возили навоз в экономию, жаловались пану: обратите внимание, нет житья от старшины...

- Помогло?

Словно дразнит сын отца. Захар молчит. Опечалил домашних Захар. Дед Ивко в полной тишине заметил:

- По нраву пришелся старшина земскому и помещику.

16

Снег сошел, пригревало солнце, дымилась теплая пашня.

Картофель, бурак прорастают в погребе, лук пускает ростки, все оживает, просится в землю - сади меня!..

Кровь возбужденно, беспокойно струится в жилах. Ясный, прозрачный день пахнет набухшими кореньями, прелым листом, молодым молоком. Горланят, звенят, перекликаются голоса, дразнящие, дурманные запахи туманят голову, торжественно-озабоченно светятся лица, весенний дух будоражит даже плохонького хлебороба. Светлая прозелень озимых хлебов манит взгляд.

Побелевший, похудевший за зиму, стоял Захар среди поля, втыкал палку в талую землю, нагибался, брал комок земли, сосредоточенно поводил серыми глазами.

Рассыпался комок - поспела почва, пора пахать, сеять!

Сколько забот, волнений весной!

Целую зиму перебивался Захар с сыном случайными заработками, добывали на пропитание, накопили на коня, а когда вернулись, призаняли еще денег и купили клячу. Без коня ты не человек, только конь поможет выбиться из нужды... А дальше что делать? Надо позаботиться о корме, об инвентаре, и со своим полем управиться, я Калитке отпахать, отборонить за заем - ведь брал зерно, деньги. Еще и в экономии велели с конем отработать за выпас, за клочок аренды, от которой никакой пользы. Борону эта кляча еще потянет, а в плуге ходить не сможет. Богачи возьмут себе самый лучший участок аренды, тебе достанется самое негодное. От нужды-горя, что ли, арендуют Калитка, Мамай панские земли. Для наживы. Наймут за себя работников, договорятся с экономом, мало ли кто должен хозяевам? Захар первый. Хорошо, что работящие дети - надежда Захара - пособят ему в беде.

Сколько замыслов, расчетов приходит весной в голову!..

Дед Ивко, выйдя из хаты в полотняной рубахе и штанах, только прищурил на солнце глаз и сразу признал: "В этом году будут арбузы..." Откуда это он узнал - никому не ведомо. Не каждому раскрыты тайны света, не каждому вещают слепящие красные лучи. Не иначе как с дедом Ивком сам бог разговаривает. Он на Черноморье в степях был пастухом, в небе по звездам читает, как в книге. Звезды играют, мерцают, ясно блеснул луч, вода воронеет в Псле - и дед Ивко знает: надо сеять просо.

А скоро весна, в подтверждение дедовых слов, выкинула еще просяной цвет - выгон зацвел. Если бы выкинула белый цвет, на гречиху урожай. Весна, словно лихая чародейка, морочит людям головы красками, запахами, путает мысли. А уже как зацвела рано груша, густой запах дегтя перебил медовые ароматы - никто ничего не мог разобрать...

Захар, тоже разбирающийся в приметах, горячо спорил с отцом:

- Майские жуки еще не летали, а вы говорите - сей просо! - И тут же хмуро, беспокойно добавлял: - Когда на Евдоху ветер с востока, заберет все с тока... Среднее яровое может удаться.

На что дед Ивко выдвигал свои рассуждения: иней выпал на святвечер, это тоже означало, что будет славная гречиха и просо.

Павло с Маланкой, как ни прислушивались к горячим спорам между отцом и дедом, не могли решить, кто прав, - грамота хлебороба до того сложна и запутанна, что неопытному человеку все равно не понять.

Куры еще грелись на солнце у порога, высматривали весну, а Захара уже обступили тревожные мысли. Каждый вечер собирался домашний совет, подолгу спорили, обдумывали, как управиться с полем. Закрученны, запутанны полевые дела в Буймире.

Один надел - полдесятины - на три части разбит: толока, озимые, яровые. Каждая часть порезана на четыре клина - четыре нивки в каждой части. Поперек не вспашешь - узки полосы, вдоль пойдет борона - один зуб задевает соседнюю нивку.

Мать Татьяна свой совет подала: вода сбегает в ложбинку, заносится илом, надо по ложбинке коноплю посеять, позже можно будет полотна наткать, а то оборванные все ходят.

На взгорье дед Ивко советует гречки брызнуть - клинок на равнине для хлеба подойдет, для ячменя. На косогоре только буркун растет. Одна корова в хозяйстве, весной будет с теленком, да еще конь - и то выгонять некуда, негде попасти. Будут крутиться на толоке - затопчут, собьют ее в кремень. Разве что снова снимут выпас у Харитоненки за отработку, чтоб он ему боком вышел, давнишний сельский выпас!

- Нужно сена, картофеля, всего надо. - Захар в сердцах бьет себя по колену. - Лихо его знает, где взять земли! Была одна путная нивка около Косых Ярков, и ту пришлось сбыть Калитке, уплатить недоимку, которая гирей на шее висела.

Три десятины земли Захар берет в аренду у помещика, а есть нечего. Семья Скибы не вылезает из долгов и отработок у пана, хозяев. Приходится покупать хлеб, корм скотине. Перезимовали на бураковом квасе, огурцах, капусте, картофеле, луке, хрене. Весновать придется в экономии, у хозяев.

Женщины стирали на речке сорочки и ссорились. Выросла молодая сочная трава, корм скотине, и вот принесла нелады между соседями.

Рослая Чумакова Лукия, разрумяненная, запыхавшаяся, гневно хлопала вальком, выбивала мокрые рядна и наказывала соседке:

- Не паси против нашей хаты, паси против своей!

Лукия стирает добротные сорочки, рядна, выкручивает их, - пестрят расшитые полотна.

Сухая Скибина Татьяна не смолчала, не смирилась и очень дерзко отвечала жадной соседке:

- А куда я денусь на буграх? Нет у меня лужка, в закоулке хата стоит. Хорошо тебе, что у тебя хата на улице, а у меня в хвосте, курицы выпустить некуда, одна коровенка, и с той некуда деться. На какой-нибудь там часок утром или вечером выскочит, пощиплет травки - целая морока!

Никак не хотела Татьяна признавать своей вины, мало того - с упреками напала. Могла ли Лукия смолчать, стерпеть?

- Как бельмо на глазу вы у меня! Куры твои перед моим двором роются! Не ходите мимо моей хаты и скотины не пускайте!

- А вы зачем прихватили улицу, притачали ее ко двору? Рады, что породнились со старшиной? - довольно хлестко ответила Татьяна. Наверно, она хотела осрамить Чумаков. Соседки вышли на огороды, слушали, как Татьяна отчитывала сватью старшины, и одобряли - уж слишком стали зазнаваться эти Чумаки. Из-под кнута ведь пошла Орина за Якова Калитку.

Вскапывали огород раньше по-соседски, перекликались через межу, разговаривали, а теперь Татьяна с Лукией спинами друг к дружке станут и копают.

Весной огородился Чумак, вывел дорожку вон куда, насадил деревьев. Надо бы проезд оставить - что ж, люди в яму полезут? Как породнился Чумак со старшиной, сам черт ему не брат, везде вырвет, все достанет! Ненасытны стали Чумаки. Мало ли поработал на них Захар? Хлев перестроил, печь переставил, а сколько перевез и сложил дерева!

Лукия наварила корпя чемерицы, дала курам с высевками - сдохла пестрая курица, что всегда около Чумаковой хаты рылась на солнце под тыном!

- А кто полил рассолом корень?.. Богатая яблоня высохла! - всенародно срамила Татьяну Лукия. - Развесистая яблоня около тына росла, обильно родила, а эту весну не распустилась!

Конечно, зависть людей берет - нигде Чумаки не берут взаймы, никому не кланяются...

В ясный весенний день быстрая вода далеко разносит сварливые голоса...

17

Молодые всходы расстилались под ветром, и далеко разносились девичьи голоса - грустила молодая вдовушка, что некошена зеленая дубровушка... На Дальнем Востоке гремят пушки, идет война, льется кровь, и уже печальные вести доходят до села. Осиротела не одна семья. Не одну дивчину разлучили с милым, не от одной матери оторвали сына, опору, кормильца на старости лет.

С тех пор как парней забрали в солдаты на японскую войну, в экономии за конями стали девушки ходить. Прополка не скоро - девушки собрались в экономию, сеять... С торбами за плечами, с песнями, надеждами... У каждой свои тревоги, мысли. Работали под надзором мужиков, а у тех свои заботы.

Может быть, Грицку Хрину мерещилась новая кровля на хату, может, он тешил себя мечтой о быстром коне, надеялся развязаться с недоимками, приработать на зиму хлеба, одеться, обуться - мало ли нехваток, забот у каждого? Максим Чумак думал заработать денег, жениться... Не одну весну и Павло с Ориной ходили на заработки, тешили себя заманчивой надеждой. Ласковая девушка скрашивала тоскливые дни, светлей казалась жизнь, отрадная надежда жила в сердце. И вдруг все оборвалось - страшно, дико...

Павлу стало известно: после страшных издевательств, которые вынесла Орина на свадьбе (придавила его эта весть - это он довел девушку до срама! - перемучился сердцем, да разве кто поймет?), она не стала выходить на люди, отказалась от отца с матерью, и Чумаки тоже не наведываются к свату. Что-то не очень роднились Калитки с Чумаками. Павлу никак не подать весточки Орине, никак не узнать, упрекает ли она, клянет ли его. Марийка однажды навестила сестру, но ничего не выведала - за каждым движением следит родня Калитки, Орина никуда не выйдет, ничего не скажет, не передаст без их ведома. Муж, золовка, свекровь так и ходят следом. Неприветливо встретили они Марийку. И гостинца даже не дали. Видно, нелегко Орине в доме Калиток - похудела, печальна, высокие заборы закрыли ее от людей, загородили, заслонили свет-волюшку...

Большая артель заработчиков брела в экономию - отощавшие, в худой одежке люди со своими песнями, тревогами. Суматошный, быстрый приказчик Пугач еще с весны гонял на коне по селам, нанимал рабочую силу в экономию, заглядывал и в Буймир. У старшины приказчик гостил, прикладывался к чарке. Староста Мороз оповестил людей, чтобы нанимались к Харитоненке: наш пан, всегда пригодится, поможет пастбищем или лесом...

Люди беспокоились - задаток возьмешь, тогда родной пан жилы из тебя вытянет. И не знаешь, что делать, а копейка нужна. Кто не в нужде? Захар с семьей разрывается от забот. Кругом долги - за заем, зерно надо отрабатывать хозяевам, за выпас на лугах, за аренду - пану. У Захара одна коровка, у богатых хозяев - три, пять, а отрабатывать одинаково. Старшина строго следит, чтоб не было жалоб от экономии, чтобы общество по первому зову Харитоненки отрабатывало свою задолженность, чтобы ни одного должника не оставалось.

Под весенними лучами согревалась земля. Матери пекли хлеб, латали торбы, собирали заработчиков в дорогу.

Рано утром заработчики пришли на наряд. Осоловелым взглядом приказчик Пугач обвел скучные лица и сразу стал устанавливать порядок - сон как рукой сняло. Сошлась немалая толпа. Пугач всем нашел дело: кого отрядил возить навоз, солому, кого копать землю, кого на плуг, пахать. Девушек, малолеток наряжал на бороны, в погонщики, кого послал в далекую дорогу. Все знает, помнит, тоже надо иметь голову! А вот Павла, Максима, Грицка ему просто некуда деть, по всему видно было - лишние они тут, как ни старался, ничего для них не мог придумать. Трое парней топтались: такую дорогу прошли, теперь назад возвращайся, день теряй. Максим Чумак стал просить приказчика, чтобы придумал что-нибудь, не отсылал домой. Они уж отблагодарят... Пугач сам понимает и рад помочь, не отказывать, да все работы разобраны, поденщиков нашло сегодня немало, работников-сезонников ("строковых") тоже много, и он не знает, что делать...

- Может, как-нибудь? - все топчется, все просит Максим Чумак.

С великими усилиями Пугач придумал дело и для них, только для них надо пахать под свеклу. Спала тяжесть с души. Трое друзей стали проворно налаживать рала*. Грицко Хрин не один год отбывал в экономии, знает все хитрости: приказчик хочет с каждого взять магарыч. Кто уважил приказчика поехал в далекую дорогу, полдня едет себе, ничего не делает. А ты навоз накидывай, возы сваливай, землю копай до седьмого пота, меси ногами пашню... Неподалеку соседские парни запрягали коней. Они были довольны: шесть человек сложились по гривеннику, купили приказчику две пачки папирос "Гадалка" и бутылку водки. Теперь он посылает их на легкую работу. А кто не задобрил - вози навоз, с натугой разрывай слежавшиеся кучи...

_______________

* Р а л о - тип культиватора.

Издавна эти повадки завелись в экономии. Приказчик умеет, знает, как обходиться с людьми, приохотить к работе: беспокойные люди, с норовом, за ними нужен глаз да глаз, а горячая пора придет - намаешься с ними. Где шуткой, где ласковым словом, на кого прикрикнет, кое с кем, по-приятельски поговорит, а может, и чарку выпьет. Людей много, надо умеючи расставить, скорее управиться с работой (большое хозяйство), чтобы не быть последним, приказчиком, угодить эконому. Конечно, без ропота, нареканий среди сезонных и поденных никогда не обойдется.

Поденщику тоже не легко приходится, с каждым начальником нужно ладить. С начальником тока - чтобы дал исправный воз, плуг. Со скотником и говорить нечего: ленивых волов даст, да еще и разрозненную пару намаешься с ними, печенкой переболеешь, не столько работы, сколько мороки. К каждому надо приспособиться. А еще есть ключник, а еще... всего не перескажешь. Сложна грамота поденщика, каждого начальника надо улестить, задобрить. Наберешься знания, опыта в экономии.

Земля попалась дернистая. Лапы пружинят, прыгают, выскакивают, не разрывают дерн, катят, сгребают, переворачивают большие комья - все срослось, сплелось. Люди гикали на волов, перекликались друг с другом дурная работа! Сам заморишься, скотину вымотаешь и пашню испортишь.

К обеду совсем замучились. Выпрягли волов, подложили корма, развязали торбы, расселись на возах, стали подкрепляться. Павло ест пирог с картофелем. Грицко капает конопляное масло на хлеб. Сало водилось только у Максима, и он поделился с приятелями. Нельзя сказать, чтобы Чумакова семья жила в большой нужде, перед пасхой закололи кабана, чтоб харч был летом, в жатву. Максим прихватил кусок сала, в дороге поделился с Маланкой... Весенний ли ветер или паркий дух пашни, бесчисленное множество корешков, которые исходили соком и перетлевали, пахучий ли кусок сала вздымал грудь, бодрил заработчиков - и люди чувствовали прилив сил. Лениво перекидывались словами:

- На этой пашне не столько заработка, сколько убытка, дорвешь последние опорки, - осматривая сапоги, облепленные землей по колено, говорил Павло.

- Если на магарыч потратишься, Пугач поставит тебя на выгодную работу, - отвечал Грицко Хрин.

Павло, вспомнив отцовские соображения, усмехнулся: неминуемо приходится угощать приказчика и каждого начальника, тогда еще можно жить...

Стали советоваться, что делать с пашней. Павло-то знает. С малых лет в погонщиках ходил он около плугов, по всяким грунтам шагал. Чтоб он не знал, что делать с пашней? Панского поля ему не жаль - скотину жалеет. И самому тяжко.

Приказчик, осмотрев поле, остался недоволен, поругал за плохую работу. Разве так рыхлят под свеклу? Поковеркали грунт, испаскудили поле, понаворачивали груды - впервой им, что ли, землю обрабатывать? Не засчитает он им этого дня. Эконом посмотрит - на всю округу срам! Тут Павло подал приказчику мысль пустить вперед грудорезы, чтобы они разрезали дерн, потому что иначе не будет прока. Пугач сразу понял - парень, видно, толковый, понимает в пахоте, и сказал, что он сам об этом же подумывал.

Грицко Хрин потешался над приказчиком. Вот так всегда - Пугач где-нибудь услышит какую мысль, соберет людские разговоры, перескажет эконому, будто бы от себя: "По-моему, так бы", - хочет выйти в старшие приказчики, выслуживается перед Чернухой.

Теперь острые, круглые тарелки резали пашню, а следом рала уже не буравили грунт, не переваливали, не волочили дерн, а раздробляли, пушили сбитую под снегом волглую землю. Затем обыкновенные бороны волочили, прикрывали влагу.

И люди теперь не надрывались и скотину не изнуряли. Работа наладилась, немало перевернули пашни, приказчик остался доволен. Заработчики попросили его - далеко им до дому, - чтоб позволил переночевать в хлеву вместе с сезонниками. Хоть места мало, теснота, однако приказчик позволил - им можно, пахоты еще будет немало...

Сколько внимания к ним проявил сегодня приказчик! Хлевы на жердях, без стен, старая кровля нависла до самой земли, толстым слоем настлана солома. Сюда вечером набилось полно сезонников. Труха полуистлевшей соломы разъедала легкие, густой дух пота, земли спирал грудь. Люди стали укладываться, легли в два ряда ноги к ногам, как селедки, никак не повернуться, ни раздеться, ни разуться. Когда улеглись, стали разговаривать - мало ли о чем: кто беспокоится сердцем за дивчину, у кого живот болит. Заморенные, слабые, сразу уснули, захрапели. Соседи Павла, строковые, парни из Бобрика, все не могли забыть панские харчи.

- Хлеб как глина, наелся, так на живот и не ложись, колет, вертелся, жалуясь, молодой сезонник Гнат Стриба. - Кулеш даже потрескался, с вечера варили, целый день нудит, печет в груди.

- Это первые дни так, дальше свыкнешься, - не то насмешливо, не то сочувственно отвечал парню Грицко Хрин.

Сезонники ругали приказчика, обзывали скверными словами - изнуряет людей, шкура, уменьшает часы... На что Грицко Хрин снова замечал:

- Ругайте, не бойтесь, все равно не услышит...

Люди, которые встречались только на заработках, да и то в темноте, по голосу узнавали друг друга, свыкались, становились приятелями. Молодой сезонник Гнат Стриба мечтал вслух: пожаловаться бы пану или эконому на приказчика - может, заступятся... Возникла мысль: кто найдется такой храбрый, кто сумеет подступиться к эконому, пану? Павло все время только прислушивался к этим разговорам, а сейчас подал голос. За то и ценит эконом Пугача, что тот тянет жилы из нашего брата, умеет силы вымотать. Хочет выслужиться. А перед кем, как не перед экономом, паном? Хочет быть незаменимым. Он с планами знаком, мол, умеет расставить силу, с работами управляется. Он с экономом по пашне лазит, водит его, показывает всходы овес, ячмень. "Люди еще сеют, а у нас зеленеет!" Кто ж его на нас и натравливает, как не экономия? За что ему осенью награда, похвала, благодарность? Незаменимый человек для пана, Харитоненко за границу ездит, живет в роскоши, только рукой поведет - все для него сделают верные слуги, экономы, приказчики...

Суровым словом посеял парень сомнения в душе землеробов, которые надумали искать правды у эконома и пана. Как разумно разговаривает видно, с головой...

- За лето семь раз переженится Пугач, - снова жаловался молодой голос в темноте.

- А ты девчат попридержи! - не стерпел Грицко Хрин, насмешливо отвечая на докучливый голос, который мешал спать.

Некоторое время никто не отзывался на мысли Павла - из нужды девушка угождает приказчику, покоряется, чтобы не потерять заработка.

Парни тихонько сговаривались толкнуть ночью Пугача с плотины в воду, чтобы поплавал.

Павло уснул с мыслью о двух ясенях, которые с края села росли у дороги.

18

Люто палило солнце, раскаляло, пересушивало землю. Скручивался и обгорал лист, засыхали огороды. Смуглые, словно закопченные, хлеборобы, изнывая от жары, сбивались в тень под зачахшее дерево. Заплетенные паутиной листья слиплись, ненасытная гусеница объела сады, осталось четверть ягоды, пообгорели цвет, завязь. Люди смотрели на ясное небо, высматривали дождь. Давно не было такой весны.

- У меня уже кадушка в погребе рассыпалась, - жаловалась соседкам Татьяна Скиба.

- Возы под навесом порассохлись, бренчат, ехать нельзя, - сокрушался Иван Чумак.

- Разгневался на людей бог и ключи от дождя закинул, - прорицала старенькая бабуся. - Тыква в этом году уродила, в а одной плети до десяти тыкв - это не к добру.

- Месяц опрокинулся, будет дождь, - трезво сказал, посеяв в сердцах людей надежду, сухонький дед Ивко.

- Смотри, кум, на Псел - рыба плещется, - отозвался старенький Савка.

- Играет брюхом кверху, - подтвердил опытный рыбак Ивко. - Перед дождем наплещется, а потом, заляжет, как свинья. Вон и ряска плавает к дождю.

Увидев толпу, со всей улицы стекались сюда люди, перед невзгодами лихолетья забывали соседские распри, робко приближались, прислушивались к речам. Дед Ивко - народный календарь, от зоркого ока его ничто не скроется.

- На Юрия было пасмурно, должны быть дожди...

Иван Чумак объявил тут приятную новость, что он с Остапом Герасимовичем и с другими прихожанами вчера ходили к батюшке, имели разговор с отцом Онуфрием, просили освятить хлеба. Завтра после богослужения пойдут на поля, - порадовал он соседей. Все с вниманием прислушивались к его словам. С важными людьми знается Иван Чумак, приятельствует, тоже печется об общественном благе. И уж деда Ивка теперь мало кто слушал, когда он объявил, что пересохли бочаги.

Прозрачная, легонькая тучка, как дымок, как клубочек, реяла на востоке. Все взгляды с надеждой тянулись к ней, следили, как разматывалось белое полотнище, отделялось, плыло над полями, лесами, протянулось над рекой. Туманилось небо, затягивалось новыми пепельными тучками, что уже застлали окоем, бросили тень на долину, разбухали, разрастались, нависали над землей, тяжелые, отрадные...

Сколько переживаний, волнений испытали в эти минуты человеческие сердца, трудно рассказать. Затаив дух, следили люди, как находили долгожданные тучи. Боялись слово проронить. Густой, душный ветер поднялся над долиной, затем повеяло прохладой, дети, почуяв свежий ветерок, завизжали, запрыгали. Все село, казалось, повыходило из хат, толпилось на улице, с мольбой смотрело на небо, тревожилось: не обойдет ли долгожданная туча Буймир?

Захар наставил чуткое ухо и уловил - гремит...

Вдалеке глухо пророкотало - это уже все услышали. Прояснились лица.

- Гремит...

- Куда он идет?

- Идет за ветром.

- Минует...

- Наш дождь с другой стороны.

Со взгорья видно далеко. Над Пслом, перед Буймиром раскинулись широкие просторы лесов, полей и лугов. Докуда хватает глаз, буйно колышутся под ветром ярко-зеленые густые хлеба на землях Харитоненки, вовремя посеянные по свекольному полю. Крестьянские полоски завяли, позасыхали; покрытые реденькими всходами, узенькие, они просят дождя, может, тогда отойдут.

Острые, пытливые взгляды пронизывали глухие громады туч, словно старались проникнуть в неведомую злую или добрую волю, которую можно умилостивить молитвами, упросить.

- Над Сумами и Лебедином идет дождь.

- Минует Буймир...

- Крылом зацепит.

- Собака траву щиплет.

- Ветер может повернуть.

- До Ильи дождь идет против ветра, а после Ильи - за ветром.

- Псел почернел, вода похолодала...

Говорили вполголоса, словно боялись рассердить, вспугнуть тучу, непонятную и привередливую, чтоб не обошла Буймир стороной. Туча густела, распласталась на все небо, расправила над Пслом крыло. По черному небу ручьями спадали пепельные полосы, тяжелые, угрожающие. Кое-где посыпался град, выбьет поле... Молния прорезала черную тучу, ослепила глаза, беспрестанный грохот, то стихая, то нарастая, глушил головы. Набежал ветер, пригнул дерево, заломил солому на хате, застлал свет пылью.

Татьяна Скиба, а за ней Чумакова Лукия со страхом метнулись к хатам, вынесли рогачи, кочерги, положили накрест против своих дворов, чтобы, сохрани боже, град не побил поля, огороды и, случаем, не осиротил людей. Вся улица была застлана крестами. Туча надвигалась, расползалась, большие холодные капли застучали по земле, взбивая пыль. Сухая земля от жары заскорузла, задубела, перемучилась и теперь жадно вбирала, пила животворную влагу, распаривалась...

Люди радовались - пуды на землю падают...

Иные недоверчиво замечали: поздно, не поможет...

Обильный дождь скоро прошел, туча разошлась. Мелкий, тихий, теплый дождичек, как сквозь сито, еще сеял на землю, но сквозь мглу уже пробивалось солнце. Земля набухала.

Промокшие счастливые деды вытирали бороды.

Сбегали, журчали звонкие ручейки.

Весело лаяли собаки.

На Псле помутнела вода.

Запрыгали обмытые дождем жабы, блестя на солнце.

Дети в восторге шлепали по лужам.

Взыграла земля...

Земля парила...

Млела...

19

В лесу бодрая прохлада и полумрак, знойные солнечные лучи сюда не проникают. Под ветвистыми дубами, кленами собрались заработчики. Горластые полольщицы разбрелись по лесу с песнями, выкриками. Мастер Нарожный, человек средних лет, но уже с поседевшими висками, сидит в кругу пожилых людей, которые курят махорку, ведут обыденные разговоры. Сквозь просветы виден и луг, где в сочной зелени вьется заманчивая синяя река Псел. Ложбиной, сквозь густой орешник, пробираются молодые заработчики, которых привел Павло. Тут и поденщики и строковые, среди них Маланка, Одарка, Максим Чумак, Гнат Стриба. Все хорошо знают мастера, часто с ним встречаются по работе. Когда люди боятся спустить с горы громоздкую молотилку или тяжелый паровик, всегда зовут на подмогу Юрия Ивановича. Приветливый, добрый в обхождении, он всегда растолкует что к чему, - с открытой душой человек. Полюбился он людям за живой нрав, веселую шутку не даст никому унывать.

В экономии не одна молотилка, надо наладить, проверить, чтобы все машины были исправны в молотьбе. Если поломается что, мастер Нарожный в кузне сам сделает. Подучивает и других. Как пошли сложные машины, экономия каждое лето выписывает мастеров с завода.

Павло уже давно с мастером сдружился, много чего перенял от него, но не все это знали.

Заработчики окружили мастера, дичившиеся девушки сбились в сторонке. Пожилые люди расселись на пеньках и внимательно слушают такие необычайные для них слова.

Нарожный заговорил о народном бесправии. Крестьяне должны быть равны со всеми, освобождены от всех податей, и пусть помещики вернут награбленные трудовые деньги, то есть выкупные... Надо, чтобы в селах правили сельские комитеты.

Много чего слышал Захар от сына, да сын всего не досказывал. Захар догадывался, а теперь воочию увидел, от кого набрался ума Павло. Заветные крестьянские думы, чаяния услышал Захар в словах мастера. "Чтобы люди отобрали у помещиков землю..." - даже в пот ударило. Что, если кто услышит, дознается? Мастер призывает сокрушить царские троны... Вокруг, правда, сидит, слушает свой, батрацкий, народ. Но Захар чувствует себя так, словно все перед ним идет кувырком, поляна кружится, перевертывается, перекатывается. Странные перемены совершаются вокруг - то ли в лесу, то ли в людях, то ли в самом Захаре...

- Товарищ Нарожный!.. - Этот привычный, будничный голос заставил Захара прийти в себя: Грицко Хрин обращался к мастеру. Люди вытаращили глаза: Грицко Хрин человек бывалый, разве он не знает, как к кому обратиться? - А вы скажите, товарищ Нарожный, куда деваются наши подати?

Не один Грицко Хрин спрашивает - всем неймется узнать, доведаться, куда идут трудовые крестьянские копейки. Каждый год с каждого села собирают немало, ведь страна необъятна! Все ухватились за эту мысль - это же куча денег! И вот люди узнали удивительные вещи. На один царский двор тратится больше народных денег, чем на все народное просвещение! Мастер не только рассказал, но и прочитал людям тайную книгу...

Это и Захар скажет: село живет в темноте, отец, сын и он не учились нигде, в Буймире школы нет, на всю волость одна школа, тысячи крестьянских детей надрываются для панов - тут не до просвещения...

Мастер Нарожный рассказал, как царь душит родное украинское слово, чтоб легче было держать народ в темноте и покорности, и так же поступает в отношении других - белорусов, поляков, грузин. А сломать шею правителям и панам мы сможем только совместно с русским народом, который также стонет от царского гнета.

Еще узнал Захар: хоть у Харитоненки больше земли, чем у крестьян целой волости, однако Захар платит с десятины подать вдесятеро большую, чем помещик! Это уж даже не укладывалось в голове! Но мастер Нарожный привел печатные цифры из тайной книги.

Немало дум в голове у каждого родила лесная беседа. Захара одно занимает: он никак не поймет и спрашивает мастера, - правда, вопрос его, может быть, проще, чем вопрос Грицка, тот, видимо, бывал в людях, - у правителей сила, войско - как же люди с вилами против войск пойдут? Вот ведь задавили тех крестьян, что восставали против панов, разбивали экономии.

Трудную задачу поставил Захар перед мастером. На лица набежали суровые морщины, - есть такие мысли, в которых не под силу разобраться. Но мастер без колебания объяснил Захару: задавлены были восстания потому, что люди действовали врозь, оторваны были село от села, не сладились между собой, не были дружны с рабочими, со своими украинскими и с русскими, понадеялись на себя. Но скоро уже дойдет правда и до солдат, которые теперь проливают кровь на Дальнем Востоке за ненасытного царя, за панов!

Мастер рассказал людям о японской войне. Война эта тянет непосильные подати с людей, выматывает народные силы.

Душа Захара волновалась, он и опечалился и осмелел, как, должно быть, каждый. А девчата, словно дети, с раскрытым ртом слушали. Оторопь их брала. Маланка и Одарка ходят в церковь, бывают на ярмарках, но нигде не слышали таких слов. Что-то удивительное сделалось с людьми. Они словно сроднились. Захару даже захотелось пригласить такого дорогого человека в свою хату, если бы не такие нехватки... Все потихоньку говорили, вздыхали. Разбудил, встревожил мастер людей.

Захару теперь многое ясно:

- Пока на нашей шее будут сидеть помещики и правители, добра не будет.

- А ты думал! - отозвался Грицко Хрин.

И все же Захару не все ясно. Лоб его нахмурен, человек озабочен.

Люди бросают удивленные взгляды на Захара: самый беспокойный человек на этом собрании! Ему одно не ясно: а как же деньги? Что правители и помещики кровопийцы - это так... А кто же будет делать деньги, когда помещиков и царя не станет? Вот что беспокоит Захара! Больше всего мучит! Грицко даже стал потешаться над ним: денежный, мол, человек, в банке полно денег! На что Захар довольно сердито ответил:

- Ты не смейся, потому что мне труднее заработать рубль, чем пану тысячу!

Право, Захар надумал сегодня будоражить людей. А ведь в самом деле, как сможет человек обойтись без гроша - все равно что без воды, без воздуха. Кто же будет делать деньги, когда царя не станет?

- Вы, товарищ Захар, - на удивление всем отчетливо ответил Нарожный.

Захар смущенно отвел глаза - смеяться над ним вздумали или дурачить его?

Юрий Иванович, однако, весьма ласково повел дальше складную беседу, из которой люди узнали: крестьянин, рабочий собственными руками создают богатство, и все это богатство помещики, да капиталисты, да казна прибирают к рукам, наживаются...

Слова как будто и обычные, и с мастером людям не раз приходилось разговаривать и даже чарку выпивать (когда пускали молотилку), и мысли простые, а все ж нелегко это укладывается в голове.

Тут Юрий Иванович достал из дупла сверток, стряхнул с него муравьев, развязал, развернул - то была книжка - и, не спеша переворачивая страницы, закладывая травинки, начал читать о том, как с калеки снимают залатанную свитку и распинают вдову за подушное... Впервые поденщики узнали о горькой доле крепостного песенника Шевченко, о том, как царь его карал, загонял в неволю, но тот не каялся. Будет ли правда на земле? Эта думка давно беспокоит сердце Захара. Должна быть, - гневно пророчествует Кобзарь, иначе остановится солнце и спалит оскверненную землю... Оживут степи, озера, и сойдутся вольные люди, и осядут веселые села...

Мастер рассказал, как попы дурманят народ, наводят туман на глаза, чтоб душители, цари да помещики, могли в страхе держать народ... Мудреное слово, которого сразу и не выговоришь, - про эксплуатацию Захар услышал впервые. Отработки, наем, заработки - эксплуатация... Подушные, выкупные, подать - просто грабеж людей... Все беды, зло, напасти, которые давят село, заключены в этом метком слове. И Захару теперь уже нетрудно усвоить еще одно новое огненное слово - революция, которое означает народное восстание против угнетателей, то есть эксплуататоров, против произвола, гнета. Именно борцов за свободу, которые хотят пробудить народ, и ссылал царь на каторгу, загонял в тюрьму...

А ты, всевидящее око?

Ты не смотрело ль свысока,

Как сотнями в оковах гнали

В Сибирь невольников святых,

Как мучили и распинали

И вешали?

А ты не знало?

И ты смотрело все на них

И не ослепло? Око! Око!

Не очень видишь ты глубоко!*

_______________

* Стихотворение Т. Шевченко. (Перевод А. Твардовского.)

Захар возвращался домой. Словно бы свет изменился. Все стало необычным, небудничным: поле, деревья и ясный день, небо над ним - пусть попы теперь больше не напускают тумана. Теперь Захар не станет говеть. Словно какую-то глубокую тайну несет в груди Захар - такими проницательными глазами смотрит он на все. Понимает что к чему. И на людей, что встречаются дорогой, Захар смотрит теперь снисходительно: знают ли они, что такое, скажем, эксплуатация? Ничего-то, вероятно, они не знают, как кроты в норе живут. Солнце светит, ветер веет, и они не ведают, что творится вокруг. А если бы встречные дознались, то, может, страх напал бы на них? Или, как и Захар, они пошли бы грудью на врага?.. И хоть он еще не пошел, да кто знает, должно быть, этот час не за горами... И кому бы он мог рассказать обо всем этом? Душа переполнена переживаниями, мысли, чувства бьют через край... Жене да старому отцу понесет Захар прежде всего великую тайну о дорогом слове, что сияет, словно ясная звезда, полногласное, меткое, желанное слово - революция...