Среди молитвенной тишины сильный и в то же время приглушенный кашель Мамая напоминает людям, что он присутствует в церкви, чтобы об этом не забывали, - на всю округу известно, какой он набожный человек. В хате его на божнице стоит семейный образ, все святые на нем размалеваны именами родни. Никто так, как Мамай, не понимает церкву... Вот он снова обращается к ахтырской, казанской, смоленской матери божьей, к Афанасию, служащему, скорбящему, сидящему и молящемуся, возносит взоры к небу, где над алтарем висит образ тайной вечери, и так и застывает, замирает в истовом чувстве, осиянный, просветленный, только молитвенный пот стекает с его лба. Кто еще отважился бы обратиться с такой молитвой?.. Урядник Чуб тоже в церкви. В блестящих сапогах, в синем мундире, при сабле, он коротко крестится, склоняя голову. В этой церкви все стоят рядом как равные. Сквозь красно-синее окошко в алтарь падает солнечный луч, ласкает глаз, свечи мерцают, тают, позолота горит, поблескивает, праздничное чувство охватывает людей, а тут еще кружит голову густой запах ладана, свежего дегтя и топленого воска.
Было на что засматриваться людям, умиляться. Они с любопытством следили, как Мамай ставит свечи, бьет поклоны, кидает в кружку и на тарелку медяки. Кто, как не Мамай с прихожанами, выхлопотал, чтобы батюшку почтили за благочестивые дела камилавкой?
По окончании литургии настала долгожданная минута - отец Онуфрий обратился к прихожанам с мирским словом. Все слушали внимательно, но Мамай и тут выделялся - притаил дыхание, чутко воспринимал каждое слово, впитывал в себя речения, одутловатое лицо его то затуманивалось, то прояснялось. Отец Онуфрий рассказал притчу о бедном Лазаре, будил милосердие в крестьянских душах, поминал о том, сколько человеку нужно земли, и укорял алчных, которые норовят разбогатеть на несчастии брата.
Святое писание не во всем согласно с мирскими помыслами, в этом Мамай давно убедился, однако люди набожно воспринимали проповедь - разве они не привыкли, не могли отличить Священное писание от земных тревог? Мамай глубоко вздохнул и поник головой.
Смутные времена настали, бог покарал людей за греховные помыслы отец Онуфрий говорил о бунтарях, которые наезжают из города и в этот грозный час, когда воинство, не щадя своего живота, пошло на супостата, сеют повсюду смуту в людских душах, думают опрокинуть шар земной.
Как понял Захар, это поп против Нарожного речь ведет, по подсказке старшины. Отец Онуфрий гневным словом отозвался о бунтарях, которые думают, как Каин, грабежом, а не трудом добиться благосостояния, меж тем как в нашем сердце должно свято храниться уважение к чужой собственности. Он грозил, вразумлял, привел и нагорную проповедь, чтобы никто не пожелал добра, раба, скота и жены ближнего своего...
Сердечное сокрушение обуяло Остапа Герасимовича, он даже умилился от жалости к себе - так всегда смягчает сердце, ободряет душу и просвещает разум Священное писание. Батюшка проповедует против злых глаз, которые засматриваются на хозяйское добро, завидуют, - а разве мало у Мамая недругов развелось на селе? Отец Онуфрий не мог не заметить, что творится на душе у благочестивого прихожанина. Проникновенное слово растрогало людей, на глаза набежали слезы, в церкви послышались вздохи. Отец Онуфрий обводил взглядом прихожан и вдруг оторопел, нахмурился, увидев Захара. Равнодушный, как идол, тот стоял в уголке, не проявляя ни малейшей склонности к покорности, раскаянию, бросая насмешливые, издевательские взгляды на молящихся. Так во всяком случае показалось батюшке. Дерзкая фигура дразнила духовного отца. Кто знает, когда он исповедовался, принимал причастие? Отец Онуфрий при этом удобном случае стал отчитывать богоотступника, который, стоя в церкви, лба не перекрестит, сеет среди православных богохульные слова, горланит везде на ярмарках, на сходе, распространяет бунтарские мысли об отделении церкви от государства. Молящиеся со страхом сторонились Захара, - может ли быть большая кара, поношение для человека? Не кто-нибудь - пастырь духовный гневным словом всенародно, не где-нибудь - в церкви клеймит Захара. Непонятно, как только он стерпел, дерзостный, упрямый, не пал на колени, не стал каяться, словно не о нем шла речь. Стоит как истукан, отлученный от бога. Молящиеся остерегались его - еще беду накличет. Никто, понятно, не проявлял своего возмущения сильнее, чем Мамай. Жаль, что это в церкви, если бы не в церкви, если бы на ярмарке, он с наслаждением намял бы ему бока.
Тяжкой карой стращал отец Онуфрий мирян, если не будут почитать бога, предсказывал всякие болезни, глад и мор, если не будут чтить заповеди. Превратит тогда всевышний небо в железо, а землю в медь... Можно ли уничтожать божий дар - хлеб? Загонять скотину на чужую траву, рубить лес, наносить убытки? Предсказывал геенну огненную... Предостерегал людей от пагубного пути.
- Тебе жалко Харитоненку?! - не стерпел Захар, обыденными словами перебив духовные наставления, и этим дерзким поступком привел в трепет молящихся.
Батюшка не дал мирянам долго ломать головы.
- Сатана, изыди из церкви! - загремел он на Захара, побагровев и чуть не лопнув от натуги.
При этих словах казенная фигура сразу метнулась среди оторопелых людей, урядник взял Захара под одну руку, староста под другую и вытолкали его из церкви, да еще Мамай исподтишка поддал сзади тумаков, потешился, сумел украдкой в церкви, неприметно для людского глаза, намять Захару бока. Сам сын божий бичом выгнал из храма неверующих. Никто больше не вызвался на подмогу уряднику, наоборот - люди расступились, давали дорогу, - кто знает, может быть, какую-то правду почуяли в смелом его слове? Поражены были бесконечно: в церкви пустился Захар в пререкания с батюшкой! Крепко задумались, размышляли и никак не могли согласовать наставлений духовного отца с решениями сельского схода.
Мамай снова кашлянул на всю церковь и, кладя поклоны, остановился с горячей молитвой перед алтарем.
Когда замороченный люд повалил после богослужения из церкви, волнующее событие, случившееся там, пришибло, словно каждому на голову упал тяжелый чувал, - наткнулись на Захара.
Может быть, кто-нибудь подумает, что Захар, которого с позором изгнали из божьего храма, провалился сквозь землю? Молящиеся, которые понуро брели по улице, как раз нагнали богоотступника. Что делать? Неловко пройти мимо и небезопасно остановиться.
Тем временем Захар встретился с кумом Грицком, рассказал ему о своем приключении, и тот хватался за голову и даже присел от удивления. У друзей не хватило ни слов, ни жестов, чтобы выразить свои чувства.
Самые боязливые односельчане прошли мимо двух беспечных друзей, которые нисколько не каются... Но были и такие, а среди них Иван Чумак, которые не то чувствовали как бы вину перед Захаром, не то сочувствовали ему, оттого-то вокруг него собралась немалая толпа. Соседи брели кучкой, нахмуренные, молчаливые - не ощущали ли они, случайно, правду в словах Захара, который выступил против Священного писания, возглашенного батюшкой. А что батюшка провозгласил святое слово в защиту амбаров Харитоненки, тут не было никакого сомнения, хоть каждый боялся признаться себе в этом.
Не затмился ли у людей свет? Вероятно, чтобы развеселить насупленных соседей, которые молча плелись, Захар рассказал им одну бывальщину, Грицко Хрин, как всегда, досказывал.
Захар:
- Пришла одна молодица, кличет соседку - пойдем, кума, в церковь, колокола звонят...
Грицко Хрин:
- Пусть звонят на свою голову - нету сапог!
Захар:
- Приходит другая: пойдем, кума, в шинок...
Грицко Хрин:
- Хоть и не в чем, да где-то были негодные опорки...
Захар:
- Обулась, набрала миску капусты, пошли.
К удивлению, эта история не развеселила никого, разве что самих рассказчиков, которые и без того, надо сказать, смотрели на свет не очень печальными глазами. Ни разговорить людей, ни рассеять людское уныние друзьям не удалось. Миряне возвращались под гнетом дум, навеянных церковью. Кое-кто даже сторонился толпы, чтобы не быть виноватым, чтобы кто-нибудь не пересказал батюшке, что слушали, мол, богохульные слова.
Воскресную толпу нагнали Лукия с соседками, возвращавшиеся из Лебедина и тоже взволнованные своими новостями.
Сельские молодицы последнее время зачастили в Лебедин. И несли они свои грехи не куда попадя, а в Никольскую церковь, где служил молодой поп. Народ со всего Лебедина и окрестных сел обходит своих попов и валом валит к Ивану. Лукия с увлечением описывает:
- Высокий, тонкий, лицо как воск, черные волосы спадают на плечи, глаза большие, сверкающие, брови в шнурочек - ангел!
А Секлетея во всеуслышание заявляет:
- Кабы похристосовался со мной - сразу бы три целковых дала!
Люди поражены: за три рубля можно купить добротные сапоги.
- Кто этого не знает - у Секлетеи муж как чувал, - вставляет Захар, набравшийся сегодня в церкви тумаков от Мамая.
Лукия, которая зачастила в лебединскую церковь, подхватывает:
- Батюшка служит, а Секлетея с него глаз не сводит, крестится, молится, словно к богу живьем лезет.
- На отца Онуфрия так бы не крестилась, - добавляет Грицко Хрин, нагоняя страх на присутствующих своим нечестивым словом.
- Секлетея говеет по три раза, чтобы только прислониться к батюшке... Так батюшка и говорит: не искушайте меня, я неискусимый...
Но эти долгие разглагольствования были только предисловием. Лукия вернулась из Лебедина сама не своя. Все богомольные женщины не могли опомниться. Неожиданность ошеломила всех.
- Что случилось? - спрашивает Грицко Хрин.
- Пришли сегодня в церковь, а там служит старенький, рыженький, с редкой бородкой поп! Люди даже службы не выстояли.
Все были поражены: вот так новость!
- Благочинный, говорят, рассердился: все церкви пустые, а у Ивана столпотворение! Назначил его в глухое село, где одна церковь.
Воскресный день, благочестивый час, только и разговоров, что о церкви. Разве же не известно, какой набожный народ в Буймире.
Ганна Калитка рассказывала в женском кружке:
- Вот под Варвару ночь долгая, я и проснулась, не спится, все праздники пересчитала, все храмы и престолы - сто двадцать праздников насчитала...
Богомольная сторона!
16
Фаэтон блестит, сверкает на солнце, весело заливаются ясноголосые бубенцы, тонкое, небесного цвета сукно приятно играет на зеленом поле, блестят сапоги. Белые кони, натужась, бредут по раскаленной дороге, грузнут в песке, шипят колеса, тяжело прогибаются рессоры. Две упитанные фигуры колышутся в задумчивости - земский начальник Добросельский и уездный исправник Самосуд. Лица их сумрачны. С угнетенной душой возвращаются они со схода. Осмеяны, освистаны, как шуты. Позорные времена, своевольные люди.
Угроза нарастала с каждым днем. Рухнула извечная покорность перед законом, властью. Уже ничем не запутаешь, не остановишь. Раньше боялись церкви. Раньше достаточно было сурового взгляда, окрика, чтобы нагнать страху, привести в трепет все село, а теперь каждый сермяжник пускается с тобой в споры, горланят всем сходом... Совсем перестали признавать сельскую власть, старшин, урядников ни во что ставят. Этак недалеко и до земских, исправников, губернаторов, министров и так далее. На глазах рушатся исконные порядки. Колеблется почва под ногами... Эти невеселые мысли угнетали, липкая тоска ложилась на душу.
Монотонно приглушенным голосом Добросельский жаловался приятелю: указы и манифесты сыплются, как осенние листья. Деревня своевольно собирается, обсуждает свои нужды. А людям только позволь - такое навыдумывают, что волосы на голове дыбом встанут. Не слышали, не видели? Отмена недоимок и рескрипт царя Горемыкину о землеустройстве деревня перетолковала как равное распределение земли между крестьянами! Вот и разберись, объясни людям - разве тебя послушают? Тебя же и сделают виновником всех бед.
В словах земского слышались ропот, жалобы. Исправник хмуро кивал головой, вполне соглашался с земским - разве не одни и те же заботы и огорчения донимают всех? "Ваши дни миновали!" - этот выкрик на сходе не выходит из головы.
Густо пахнет сосна, осыпает желтой пыльцой, усыпляет далекая душная дорога до Лебедина, да разве задремлешь с этими беспокойными мыслями в голове? Добросельский - неутомимый говорун в дороге.
Рождение цесаревича - великое событие, его отпраздновали в церквах, а на чью долю выпали милости? Мамай, человек с ясной головой, жаловался: лентяям, нерадивым, которые беззаботно пропивали деньги, не платили податей, тем сбросили недоимки, а какая выгода нам?
Что против этого возразишь?
Сухой ветер уныло свистел в вершинах деревьев, жужжали пчелы, тоскливо ныли телеграфные провода - в один лад с душой.
Уездный исправник никак не мог сладить со своими мыслями. А выкрики о церкви? Глохнет религиозное чувство, да... Уже не испугаешь богом. Чрезвычайно беспокоили исправника мысли о падении страха перед церковью, можно было думать, что он теряет здесь опору...
Добросельский напомнил известное постановление прокурора окружного суда, вице-губернатора, начальника жандармского управления, полицмейстера и начальника охранки об усилении арестов за противогосударственную агитацию.
Это задело исправника за живое: с кем проводить эти аресты?.. С сотским да с десятниками? Они сами дышат тем же. И разве такая агитация в одном селе? На все села не разорвешься, не поспеешь. Еще в Буймире не кончился сход, а уже в Бобрике начался другой. Всюду поспевай, а мало ли в уезде сел? Разве у исправника есть войска? Горлопанам рта не заткнешь.
Тут тебе сразу скажут: а что гласит манифест от восемнадцатого февраля? А кто провозгласил право собраний для обсуждения своих нужд?
Разве Добросельский на собственном опыте на сходе в Буймире не убедился в этом? У исправника от раздражения посинели густые жилки на лице. В губернии стараются переложить вину на тебя - нераспорядительность, мол, неспособность к установлению порядка. Что сделает горсточка стражников против силы? Село клокочет... Мало берешь, сажаешь? Разве это поможет, если все село взбаламучено, ненадежно - только распалишь страсти. Нужна большая сила, чтобы устрашить, сковать деревню. Земский надеется на Струкова? Однако Самосуд и тут сомневается: что сделает Струков, если волнения вспыхнут во всех уездах? Что сделает полк казаков и драгун, когда бунтуют сотни сел? К тому же войска и для войны нужны...
Леший его знает, где они нужнее. Разве здесь не война? Добросельский не так давно разговаривал с прокурором об аресте бунтовщиков в Буймире, так прокурор всю душу вымотал расспросами: а что они сделали? Начал докапываться, выискивать статьи, параграфы, какие основания, какова вина и что гласит статья. Словом, жди, пока запылают пожары в экономиях.
Исправник с глумливой усмешкой тоже рассказал о своем столкновении с прокурором. Пристав Дюк составил протокол о порубке леса у Харитоненки, исправник потребовал ареста преступников согласно статье 1642. Прокурор долго рылся в бумагах, читал протокол.
- В протоколе сказано о тайной краже чужого имущества, а не о грабеже!
Он никак не мог найти соответствующей статьи и все только жаловался:
- Где ж я возьму следователей?!
Оно и понятно: прокурору тоже приходится тяжко - бесконечное количество старых дел остается неразобранным, а тут привалило множество бунтовщиков, полны все тюрьмы, склады и холодные, где разместить столько людей? Потому-то прокурор и жалуется - не хватает, мол, следователей.
- Если сажать за каждую провинность - хэ-хэ!
- Пусть отправляют в Сумы.
- А там? Самим тесно.
- Леший его знает, что же тогда делать? - развел пухлыми руками Добросельский.
Он насмешливо хмыкнул. А подумав, добавил: кроме того, прокурор, вероятно, не хочет остаться в дураках. Разве не известен случай с губернатором, запретившим собрание интеллигенции? Оно было обжаловано, и от Нольде пришло уведомление, что жалоба будет рассмотрена. Вот и разбери теперь, что дозволено!
- А тем временем, пока будем разбирать...
- Деревня разберет экономии! - остроумным замечанием, неожиданно сорвавшимся с языка, земский поразил не только исправника, но, казалось, и самого себя.
- Хорошо, что наши люди следят повсюду. Нарожный уже не проберется в села...
Добросельский взял под сомнение это заявление исправника:
- А листовки? Как пересылают прокламации?
Самосуд нахмурился - не проследили еще.
Добросельскому было ясно: искра, брошенная социал-демократами, - да только ли ими? - попала на сухой порох. Вот-вот вспыхнет пламя.
Земский вздумал, по-видимому, нагнать страха на исправника.
Взять, например, набег на харитоненские земли... Земский внушал прокурору мысль, чтобы он применил параграф, карающий за участие в мятеже. Рубят лес, самовольно пасут на чужой земле скот, гонят с поля людей какие еще нужны доказательства? Прокурор же усмотрел в этом только нарушение первого параграфа постановления двенадцатого января... Странная нерешительность! И вот вам последствия: горничные, конторщики должны поить скот... А кто будет стадо пасти? И для чего - чтобы его отобрали крестьяне?
Исправник должен был с тревогой засвидетельствовать: немало крестьян принимало участие в демонстрациях на улицах Харькова. Наслушались агитаторов, призывов против самодержавия, насмотрелись на то, как рабочие бьют полицейских и казаков, отбирают у них оружие, как рвут и топчут портреты монарха...
- Вот до чего довела агитация! - должен отметить исправник.
Конечно, надо прибрать к рукам главарей и агитаторов. Надо в каждом селе иметь надежных людей. А дают ли на это средства?
Добросельский безнадежно смотрит на события:
- ...Заливают шахту водой, портят домны, паровые котлы, машины! И деревня уже не столько спорит об аренде или оплате полевых рабочих, как стремится поделить земли Харитоненки! Уже восстают против власти! И на заводе Гельферих-Саде рабочие требуют права увольнять и принимать на работу!
- А в Екатеринославе уже речь ведут не об оплате труда, а хотят забрать заводы и рудники в свои руки!
Добросельского трясла лихорадка, угрожающе покраснели короткая толстая шея, круглое лицо.
Самосуд мрачно смотрит на воспаленную физиономию земского, убежденно и односложно твердит:
- Нужны войска...
Добросельский как бы пренебрежительно добавляет:
- ...Трепов указывает на нерешительность действий войсковых частей! Разве не известны ему настроения запасного солдата? Как себя проявили полки в Харькове?
Исправник вынужден подтвердить:
- Казаки расстреливают бунтовщиков тысячами, да разве это устрашило остальных? Что делается на Кавказе, в Харькове, Одессе, Екатеринославе, Москве, Петербурге? Пока бастуют одни заводы, другие отчисляют забастовщикам пособия от своего заработка! Забастовка перекинулась уже и на заводы в Сумы. Схватили за горло не только Харитоненку. Молодежь непокорна, мятежна, бесстрашна! На кого надеяться?
Добросельский считает нужным довести до сведения губернатора о деятельности сумской земской управы, которая насаждает повсюду политически неблагонадежных учителей, лекарей, агрономов, статистиков, землемеров, страховых агентов. Связанные с селом, они не только не помогают полиции, не выдают бунтарей, но сами сеют опасные мысли среди населения, причем открыто. Добросельскому известно немало случаев. Взять хотя бы учителя Смоляка. По требованию земского сумского участка его уволили как неблагонадежного и... прислали в Буймир крестьянам в советчики. Теперь он подговаривает крестьян делить помещичью землю!
Исправник безнадежно вздохнул. Трудно представить себе, как избежать лиха, предупредить худшее? Он углубляет мысль земского - разве искоренишь зло, если все ошалели? Особенно молодежь. И дело не в земской управе, вся интеллигенция взбаламучена! Один податной инспектор да акцизный, слава богу, стоят в стороне...
Немало правды в словах исправника, это верно. Однако не пора ли закрыть вечерние курсы для взрослых? Не говорил ли он об этом давно? Так взбеленившийся Смоляк и компания подняли шум о травле "темными силами реакции" интеллигентных тружеников! А тут губернатор укоряет: "Не пользуетесь уважением среди крестьян, не применяете энергичных мер". Когда утрачено уважение к самому... прости, господи, что уж говорить о нас, грешных? "Надо пробудить уважение к порядку, закону, власти!" Пробудишь! Мы описывали и продавали имущество крестьян, шкуру снимали за недоимки, а теперь монаршей милостью недоимки прошлого года прощены (кто не знает беда заставила), а мы, выходит, "сукины сыны"! А уж о старшинах и говорить нечего.
Какой может быть толк, если в Харьковской губернии с 1902 года сменилось пять губернаторов! Знает ли такой губернатор тебя, село, обстановку, условия, людей? Сначала крестьяне смотрели на тебя как на посредника, шли за советом, а когда стали мы взыскивать подати, описывать - превратились во врагов. "Обойдемся без земского". На сходе в Буймире, в Бобрике - слышали? Лучше бы не слышать. А потом хлопай перед губернатором глазами: "Не пользуетесь авторитетом". Упрекает в нерешительности, надо укоротить бунтарей. Сами знаем, да попробуй усмири, разве одно село бунтует? "Выяснить настроение крестьян". Настроения известные. То дозволяют обсуждать свои нужды (деревня толкует - "нужду"), то пресекай смуту, агитацию. Каковы нужды крестьян? Земля! Ясно. Собираются, с горячностью говорят о помещичьей земле, распространяют опасные мысли, а запретить сход - не смеешь! Хоть подавай руку либералам Деркачам из земской управы! Противогосударственные выкрики, насильнические планы, слушают горлопанов, власть ни во что не ставят, ничего не боятся. Куда идет Россия?
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
1
Лето запахло чабрецом, мятой, любистком.
Девушки молча вышивали по красному полотну. Орина - гладью посередине, Одарка крестиком полоски по краям. Маланка отделывала самую кайму.
Мать Татьяна выбелила хату, разрисовала печь, выровняла коричневой глиной пол, подмела и посыпала песком двор, словно на троицу.
Красное поле в белых разводах приковывало глаза. Кленовые листочки, клинышки и васильки - это обычное, знакомое, но такого полотна посиделки отроду не видывали. Чудесные буквы сияли и переливались: "Да здравствует народная республика!" Девушки стояли возле печи и любовались.
Павло посмотрел на цветистые девичьи платки, и с лица его сбежало хмурое выражение. Ясным и веселым взглядом обвел хату, но только на одном смуглом лице остановились его глаза.
Хата Захара как цветник.
По горло в болоте, по горло в беде выкупался Захар. Скрутило руки, ноги, поясницу, все онемело, одеревенело. Долгие годы канавы рыл.
Восточный ветер сушит пашню, тощие, чахлые стебли не прикрывают почвы. Поле волнуется.
Захар взошел на взгорье, сел на кургане, смотрел на свое убогое село над Пслом и думал глубокую думу. Необычайное чувство охватывало душу, а выразить его не было сил. Сложить слова в песню Захар бессилен. Сложить складно, чтобы песня звала за собой. Захар вспоминает, не вспоминает чувствует, что в такой же точно день, быть может, на этом же кургане, в тяжком раздумье о человеческом горе смотрел на Псел и слагал свои песни-думы покойный Тарас. Божий дар был у человека, правдивое его слово было обращено ко всему свету. Когда-то, как говорят старики, он наведывался в эти края... И хотелось Захару не то заплакать, не то запеть - он и сам не мог разобраться.
А поле цветет. Точно со всего света сбежались полевые сорняки на сельские нивы, сосут соки земли. Полынь, пырей, перекати-поле, овсюг, чертополох, осот, василек, душица, мальва, деревей, куколь, горошек, мак, хвощ...
Небо готовится к буре - помутнело, зловещее, мрачное. Взвивается сухой ветер, катит, рвет, метет, поднимает пыль. Солнце между тем палит, земля трескается. Надежды на урожай нет.
...И уже стражнику Непряхе стало слышно, словно бы кто-то поет песню, необычную, незнакомую и, должно быть, запрещенную. "Город Николаев, французский завод!" - доносил ветер чье-то пение. Где они научились? Слова песни непрестанно вертелись в голове, никак не вырвешь. Длинноногий стражник Непряха похлопывает нагайкой по вычищенным до блеска сапогам, заглядывает через заборы и плетни, да разве в густой листве что-нибудь разглядишь, разве за шумом ее что-нибудь расслышишь? Слух прошел, что на опушке леса будут читать листовки. Кто его разберет, так ли это? Люди, праздничные, нарядные, сходились на улице кучками, разговаривали, но когда приближались синие мундиры - неприязненно отвертывались, пренебрегая начальством, молчаливые, озабоченные. "Город Николаев, французский завод!"
Урядник Чуб с утра гарцует на коне, мотается по всем дорогам. У деда Ивка стражник отобрал палку. Урядник Чуб, верхом на коне, догнав Захара, хотел отобрать и у него дубинку. Но тот, замахнувшись, грозно крикнул:
- Прочь, не то полетишь, как Плеве!
То ли угроза, то ли дерзость испугали урядника, он оторопел, повесил голову, пригорюнился. Было от чего. Вокруг него сбежалась вся улица, его обступили, обзывали синим пугалом, гнали прочь. Захара окружили и увели. Насмешливые выкрики неслись в сторону урядника.
На Захаре белая сорочка с красной тесьмой, борода подстрижена, лицо выбрито, как у парубка, и у Павла красной тесьмой стянута рубаха. Удивительное сборище все росло. Люди сходились со всех дорог - седые головы, цветные платки, брыли - большая толпа, грозная, как пламя. Кто-то поднял над головами красное знамя, и шествие двинулось по улице на поле ведь не святить же хлеба, колодцы? У иного за пояс заткнут топор, у другого в руках лопата - зачем? Знамя словно окрыляет людей, поющих запрещенные песни, слышатся выкрики против кровопийц-помещиков, призывы к объединению народа - все это урядник слышит отчетливо. Но затрещали тыны, люди выламывали колья, и урядник своевременно остановился.
Проворный, быстрый дед Ивко ведет людей и неизвестно зачем песет ярмо. У урядника голова пошла кругом - что это они затевают? Изможденный Ивко словно ожил, расходился, начал это ярмо бить об дорогу. Но ярмо крепкое, ударяясь о сухую землю, оно подпрыгивает, и Ивко никак не может его расколотить. Зато уж как взял ярмо в свои руки Павло да стукнул его яростно о землю раз, другой, оно затрещало, скрепы его лопнули... А как стукнул еще Максим - отлетел подгрудок, отвалилась и верхняя часть, лежащая на шее. Однако люди не успокоились, пока не разбили ярмо в щепки. Каждый горел желанием ударить хоть разок и при этом приговаривал кое-что не очень приятное для панского слуха.
Сожаление охватывает сердце Ивка. И бедность ничего бы, да вот старость! Еще одну весну зазеленела земля, напоила отрадой сердца. Костлявые пальцы перетирали волглую душистую праматерь-землю, взгляд тонул в затуманенных просторах - печальный, прощальный. Хотя бы дождаться, увидеть - вырвут ли землю люди у панов? Одна утеха, одна надежда на старости лет. Жили себе, ничего не знали не ведали, жаловались на притеснения, беды, напасти, покорялись злу, молились богу. Но вот прозвучало правдивое слово, открыло глаза деревне. Старик вспомнил про мастера Нарожного. Прояснил головы. Люди стали посматривать на свои руки, примерять свои силы, разговаривать о том, что пора сбросить с себя, сломать ярмо.
Из толпы выскочил Грицко Хрин. Где-то в коноплянике он раздобыл пугало, нацепил на него синюю рваную штанину, напялил брыль с узкими полями, прицепил бородку из пеньки, навел фуксином глаза, нос, размалевал, разукрасил - и все узнали Харитоненку, он, кому же больше быть? Со свистом, с визгом стали бить палками это чучело, так что клочья летели, а оно кланялось миру. Грицко Хрин вопил, взвизгивал, жалобным голосом причитал будто бы за пана, чтобы люди смилостивились: "За что?!" Общий хохот, крик и гам оглушали.
С возгласами и выкриками прошли село, все живое вышло из хат, чтобы присоединиться к шествию.
Неоглядное поле разостлалось за селом, по нему ходили буйные волны панское поле. Харитоненко, как паук, оплел село, обпахал, обкопал, куда ни ступишь, где ни станешь, куда ни глянешь, что ни скажешь - отрабатывай штраф. Экономия обдирает людей, набирает даровую силу - об этом напоминает Захар толпе. А своя скотина ревет, дрожит, ребра повылезли, всю кору на деревьях за зиму погрызла, обглодала ветки с голода.
Орина с полольщицами не одно лето ходила к пану, знала, как экономия притесняет людей, тянет из них жилы, - мужики теперь на войне, везде женщины выполняют их работу. Она подговаривала девчат, чтобы ни одна полольщица не срезала ни одного сорнячка на панском поле, - пусть зарастает бурьяном панское поле, раз Харитоненко не хочет выполнять приговора схода. Орина держала красное знамя и вела речь с девчатами о свободе.
Многоцветная толпа остановилась на меже. Длинным ровиком обкопал Харитоненко свои земли, отмежевался от села. И тут на глаза людям попалось панское чучело. Толпа с криком кинулась и стала топтать его тут же на меже. Весь мир ринулся на это страшилище. Его сбросили пинками в ровик и продолжали топтать сапогами, босыми ногами - это напоминание о ненавистном панском надругательстве над людьми и притеснениях. Казалось, люди с проклятиями стремились втоптать его в самую землю, чтобы и следа не осталось.
Не одно сердце поразила неожиданная новость: мастер Нарожный, который боролся за свободу и хотел людям добра, закован жандармами в цепи. Об этом сказал людям Павло. Сам он только недавно узнал, ни с кем не делился и весь день ходил подавленный. Орина опечалилась - могла ли она забыть разговоры с мастером в хате у Захара? Глаза у Захара затуманились, мало кто знал, что творилось у него на душе. Он крепко сжал топор.
Учитель Смоляк говорит слова, хватающие за сердце, - о свете, о свободе... Как изменились люди, с какой жадностью воспринимали они призывы, которые раньше нагоняли на них страх!
Павло бросает клич: да здравствует народная республика!
А Захар бросает свой клич, простой и понятный: рубите лес!
Никто не перечит Захару, потому что каждый слышит, чувствует свои собственные мысли в этих словах.
И в речах Грицка Хрина то же: земля народу!
Павло выкрикивает, что война ведется в интересах помещиков, и возгласы его наполняют людей ненавистью к правителям.
На заседании сельского комитета Захар беспокоился, заботился, где взять оружие...
Мамай перечил: на черта нам это оружие, морока с ним, нам лишь бы припугнуть пана, чтобы по дешевке сдал аренду. Что мы, восстание собираемся поднимать?
Захара задело за живое: Мамай думает только о своих выгодах... А если набегут стражники да начнут разгонять шествие? Берите, люди, косы, вилы, будем садить под ребра...
Оружия так и не добыли, однако Захар заткнул топор за пояс. И так поступили многие.
На меже стояла панская липа, нагонявшая страх на село. Уже и пастухи поджигали ее - выгорело дупло, а липа все стояла. Сколько человеческих сил вытянула эта липа! Жеребенок, бегущий за возом, забежит за липу - штраф, колесо, когда разминаются возы, проведет колею за липой - отрабатывай штраф.
Захар заносит топор, и люди притаили дух. Липа загудела, острый топор вонзился в сухое, вязкое дерево. Захар - умелый дровосек, и без всякого страха с выкриком "долой царя!" он делает свое дело, хоть кое у кого, может быть, стынет кровь. Дуплистое дерево рухнуло. Люди облегченно вздохнули. Сотни рук взялись за лопаты, стали дружно закидывать панскую межу, посылая проклятья панским хоромам в зеленом парке. Грозная песня нарастала, буйно разносилась над полями и ветром летела в сторону степных экономий.
...Поле бунтовало.
...Дерево в лесу треснуло и, обламывая ветви, с оглушительным шумом грохнулось наземь, разорвав тишину. Лесорубы едва уследи отскочить. По лесу пронесся трескучий грохот, над головами раскрылось темно-синее небо, засияли звезды, повеяло душистой прохладой.
Еще с вечера крестьяне устроили набег на панский лес - рубили, валили деревья. Немало работы будет и днем.
Захар сел на пенек, закурил трубку, прислушался к отголоскам леса. Душистый запах древесной сердцевины волновал душу, распирал легкие, крепкий дух бакуна перебивал аромат свежего дуба, сердце билось сильнее.
В эту ночь паны, вероятно, позапирались, притаились, дрожат. Кто осмелится выйти? Кто выступит против вооруженного топорами крестьянского мира? Скоро придет расплата панам за все притеснения, издевательства, чует сердце, правду говорил Нарожный. Зловеще ухали совы. Дозорные - Павло сколотил охрану - стерегут на опушке и с копьями, самопалами охраняют лесорубов. Лес! Сколько тут перегнило листа, прошумело ветров, передумано дум! Сколько послано проклятий, выплакано слез!..
Нельзя сказать, чтобы на душе у Захара было особенно легко, беспечно. Беспокойные мысли волновали его, насели новые заботы: бедная вдова не справится с дубовым кряжем, зимой ей снова замерзать с малыми детьми...
Мамай сам здоровяк, волы у них сильные, здоров сын, силен и батрак Тимофей Заброда. Они уже повалили третий дуб.
Горячая пора, благодатная ночь, пот заливает глаза. Остап Герасимович умеет обрабатывать дубовый кряж, лучше его никто не сделает, не распорядится древесиной. Он вырежет балки, столбы чисто, без лишних обрезов. Хоронясь за спины людей, он уже выгадывает. Лишь бы только не дознался отец Онуфрий. Люди рубят лес, наживаются, а что же Мамай - будет сидеть сложа руки? Есть ли время среди работы морочить голову? Разве ему даром досталось хозяйство? Теперь такая заваруха пошла по селам - за каждым не уследишь. Такая пора пришла, что можно порезать у панов угодья, землю. Надо ставить новую хату, женить сына, а без дерева в хозяйстве нельзя дышать. Остап Герасимович подкладывает брусья, вместе с сыном, батраком и дочкой приподнимают с помощью жердей бревно и потихонечку да помаленечку накатывают дуб на воз. Батрак Тимофей Заброда везет его домой, хозяин велит ему скорей возвращаться, а сам с сыном берется за пилу. Душная ночь, благостная ночь...
Захар впотьмах нежно гладит ровный чистый ствол до самого комля, похлопывает ладонью налитое соком дерево - это лила, хороша на доски, на стол, на лавки. На одной кляче много не перевезешь. Но с бедой боролись сообща - на пашне, на молотьбе, - договорились и теперь. Срубили Захару на потолочные балки, а то скоро хата завалится, в ветхость пришла, пора перекладывать, да никак не соберешься с силами. Охриму нужно дерево на кузню, хата Грицка тоже прогнила. Без дерева в хозяйстве хоть криком кричи, зуба для бороны негде взять.
А кому не на чем везти - переносили на плечах, ободрали все плечи. А то в стужу согреться будет нечем.
Молодежь сторожит на полянах. За чащей не видно, а в просеке маячит звездная дорога, туманная долина и снующие подводы. Грохот, гром разбежались по всему небосводу. Орина оперлась на копейное древко и стоит около дерева, Маланка и Одарка с копьями стали за стволами на случай, если налетят объездчики. Копья остры, девчата будут колоть хоть коня, хоть всадника. Не хватит у них смелости, что ли? Охрим не одну ночь тайком ковал оружие. Павло, как атаман, пошел в обход, ухал филином. Вот теперь хлопцы женятся на любимых девушках, найдется им дерево на постройку хаты! Максим отправил батька с дубом, сам разлегся под небом, распахнул грудь. Вокруг источали запах корешки, травы, напевал ветерок... Надо хату ставить, осенью они обвенчаются с Маланкой, только с чем же хозяйствовать после венца - снова в экономию? Кабы вырвать землю у панов - вот тогда бы зажили...
Только Павло о жилье своем совсем не заботится - видно, не думает вековать на селе. Он давно присматривается к паровику, молотилке Нарожный приохотил. А теперь помышляет, как вырваться в город, на завод, к дружному рабочему кругу. Да беда, рабочие сами слоняются без дела.
Мамай, рассчитывая вернуться до рассвета, свалил огромный дуб, но застрял в болоте, колеса завязли по ступицу, никак не вытащить. Он стал упрашивать людей, чтобы помогли. Но люди понукали своих коней и проезжали мимо, не распрягая, - много ли он сам помогал другим?
Грицко Хрин подал совет:
- Подними жердью один конец, чтобы был перевес...
И поехал не оглядываясь.
Шум, гам катились по долине, покуда плелся обоз. Люди хоть и устали, но были довольны, разговорчивы, бодро покрикивали на лошадей. Счастливыми глазами встречали рассвет. Навстречу непрестанно шли люди с топорами в лес, где стоял табор и с хрустом падали деревья. Всю долину заполнил шум падала извечная покорность перед панской властью и силой.
Солнце согревало землю, разгоняло туман над Пслом. Ухнула выпь, река понесла влажный звук по долине. Прокричал коростель, крякнула утка, луга оживали, просыпались. Взлетела цапля, упал в траву ястреб, синенький рыболов ворожил над водой... По тучным берегам цвели, красовались луга. Трава выросла буйной, по брюхо скоту. Скотина словно плывет, дрожит от жадности, хватает сочную траву, никак не оторвется... Стадо все прибывает, его гонят со взгорья, и оно с ревом бежит, почуяв сытный корм...
По селу разнесся клич: не признает пан постановления схода - выгоняй скотину на выпас! Целую ночь рубили лес - сошло счастливо, теперь выгнали скотину, чтобы за весь свой век отпаслась, отъелась - бока провалились, исхудала, вымя сморщилось, как кошель. Если не подкормить, пропадет совсем. Одни ведь кости - какие тут корма?
С дубинами, палками в руках люди выгнали скотину на панские луга, стали в ряд, оперлись подбородками на палки и смотрели, как жадно рвет скотина траву. У людей выступали на глазах слезы - скотина измучена голодом, люди болеют душой.
Захар как будто тоже смотрит на свою захудалую коровенку, присматривается, как она хватает клевер, люцерну, метелку. Однако думает о другом. Удивительно меняется этот свет - вчера еще гнули спины перед паном, покорялись ему, а сегодня взялись за вилы...
Сошлись Чумак, Грицко, Охрим и еще немало народу, бросали хмурые взгляды на панские владения, произносили гневные слова.
Дети, как ни были малы, все же поняли, что повеяли новые ветры давай в густой траве кататься, бороться! Воля!
Осмелели села, пошли на решительные действия против пана. Не хочет пан выполнить людскую волю - выгоняй скотину на выпас! Захватил луга, сельские угодья, не хочешь добром уступить - возьмем силой! Запахал дороги, по которым ездили наши деды и отцы... Штрафами, отработками обездолил село. Довольно! Довольно работать за бесценок на толстого пана! Чтобы прокормить день скотину, два дня работай за пуд половы! Харитоненко наживался на недородах. Не той дорогой поедешь - рубил колеса. Или отрабатывай, или штраф. Дорога узкая, запаханная, пан отхватил вдоль дороги немало поля. Пока сельское стадо дойдет до дому, экономия нахватает немало штрафов.
Грицко Хрин с сожалением смотрел на буйно поросшее пастбище. Если бы он знал, разве продал бы коровенку? Не с чем было перезимовать. Теперь пасет коня.
Мамаев батрак Тимофей Заброда пригнал на панские луга целое стадо. Пусть выгуливается, пасется сытая скотина, хоть у Мамая стоят скирды прошлогоднего сена - мало ли он прихватил у людей сенокосов за займы да одолжения? Мало ли с Калиткой нажился продажей на японскую войну?
Мороз - староста, самому ему неудобно выгонять свою скотину, поэтому пасут дочь и сын. Отец ничего не знает не ведает... А уж что пережил Калитка, что он перетерпел - сказать трудно. Единственный раз, может быть, в жизни человек не получил выгоды от своего высокого поста. Все пируют на панском добре, Калитка и сам бы не прочь порезать земли Харитоненки, если бы только не был он старшиной. Власть! Земскому, исправнику, закону, приставу покоряйся, угождай. Подчиненный! Как хотелось человеку выслужиться! Не будь он угоден земскому, разве заслужил бы царский кафтан? На весь уезд слава и уважение. Хоть, правду говоря, кафтан уже начинает линять... Сын с дочкой собрались было выгнать скотину на панскую землю, но Калитка запретил, с тяжелым сердцем, конечно, - подождем, посмотрим, послушаем. Все сельское стадо пасется на лугах. Не миновать беды. Старшина от этого не в убытке, жалко ему, что ли, панское добро? Мало ли общество отработало пану, мало даровой силы пропало за экономией? Разве не поэтому и Калитка отмечен экономом и назначен земским? Не потому ли и общество косо смотрит на старшину?
Лихая година! Как тут примиришь выгоды экономии и общества? Калитка собирался в присутствие. Одолевал страх - скоро земский прибудет. Старшина бегал по селу и горячился: беда панским землям! Хоть бей в набат. Самовольно загнали скотину на панское пастбище, причинили убытки. Затеяли расправу над паном. А на что закон? Калитка надежный защитник порядка. Он посоветовался с урядником Чубом, разослал посланцев к земскому, эконому. Никто не скажет, что они бездействовали. Отговаривали общество, да разве послушают?
Скликали старост, сотских, десятников. Никто не идет, все десятники на лугах. Что сделаешь против мира? Даже десятники перестали подчиняться старшине. У земского, у эконома тоже немало хлопот - не одно село бунтует.
Золотистый, горячий день, звонкий день! Пышная растительность веселит глаз, луга пестрят платочками, женщины несут домой траву, жнут серпами, набивают мешки, накладывают в рядна. Не один оберемок принесли Татьяна с Маланкой, Чумакова Лукия с Ориной, Одарка, Марийка - все запасали корм скотине. Столько ли должен пан людям за даровые отработки?
Луга цветут, солнце припекает, ветерок ласково освежает, пахнут травы, и девушки посмеиваются над панским правом да жнут траву - исчез извечный страх. А давно ли лесники сдирали с женщин юбки за вязанку хвороста, за горсть диких груш? Все равно сгнили бы, осыпались... За горсть лесных ягод объездчики загоняли в терновник, в болота, травили собаками. А теперь паны попрятались, как зайцы, боятся за свою шкуру. Расплатятся ли они когда-нибудь перед селом? И позор, который узнала Орина за то, что нарушила старое право, бросила мужа, против всего мира пошла, теперь забывался, не так все это допекало, сердило людей. Привыкли, что ли? И Орина уже руководит полольщицами. Теперь не так-то легко конторе штрафовать или рассчитать кого-нибудь, прикарманивать часть заработка. Конец издевательству надсмотрщиков над девушками. Нередко и матери, пожилые женщины, которые сами знавали горе, обращались к Орине за советом. А богатенькие хозяйки, конечно, по-прежнему злословили по уголкам, хулили и осуждали молодую женщину, но открыто не отваживались, потому что полсела станет на ее защиту - не знают они разве, что было на сходе?
И седенькие деды, давние приятели, Ивко с Савкой, счастливыми глазами смотрят на свет: собрались с силами люди, нагнали страха на панов. Эх, пожить бы, да некогда...
Стихал говор, парило. Время шло к полудню. Уже и скотина напаслась, пополнели бока, люди разлеглись на траве. Захар предусмотрительно наказывал: не разбегайтесь! Клонило ко сну, уставшие за ночь люди дремали. Жара томила, валила с ног, загнала все живое в лесную чащу, на дно речное. Грелись и квакали жабы в болоте, навевая сон, полегла, привяла трава, птицы дремали в тени, таинственная тишина повисла над лугами, только девчата плескались в прозрачной воде.
Вдруг дикий свист разрезал воздух. Раздался визг. Сон оборвался. Люди очнулись. Над лугами стряслась беда. Протирали глаза.
С гиком, шумом мчались всадники, браво взмахивали нагайками, полосовали и угоняли скотину. Вероятно, в старину с таким воплем набегали на села половцы.
Заулюлюкали, заорали благим матом на всю низину:
- Загоняй!
- Оцепляй!
- Заходи!
Трещала лоза, чавкало болото, мелькали картузы. Не успели крестьяне опомниться, как полевые обходчики, лесники, объездчики, стражники, надсмотрщики захватили скотину.
Тут только все спохватились. Последнюю коровенку, поилицу-кормилицу пан уводит. Рассердились, озлились.
- Люди, в колья! - подал команду Захар.
Гнев опалил сердца.
- В палки! - пронесся клич по долине.
Панские слуги, может быть, справились бы и скорее, да нелегко скотину согнать - разбрелась в кустах, в камышах.
- Люди, за мной! - кричал Охрим Жалий, хоть был позади всех, увяз в топком месте, выбирался с помощью палки. - Вперед! - призывал он по солдатской привычке, прихрамывая и догоняя товарищей.
Захар вед возбужденную толпу. Продирались сквозь кусты, сквозь лозу, задыхались, хрипели, нагоняя всадников. Мало насдирали штрафов, попили крови?!
Еще люди не добежали до стражников, а уже Павло вместе с парнями и девчатами схватился с ними. Свистели нагайки, трещали колья, зловеще блеснула сабля. Назар Непряха вздумал испугать нападающих, но, сбитый колом с коня, полетел стремглав, распластавши руки. На Павла наскочил урядник Чуб, смял конем, подоспели Гаркун, Пугач. Накинулись, сгребли также Максима, катались по земле. Урядник Чуб насел сверху, бил нагайкой, Орина, как волчица, выскочила из лоз, на помощь Павлу и начала пороть серпом сукно на уряднике, не проявив никакого уважения к всесильному мундиру. Чуб взвизгнул, свет померк в его глазах. Он схватился за жирный бок, с сожалением глядя на новое казенное сукно наивысшего качества. Женщина пропорола его вместе со шкурой, и урядника обожгло, как огнем, но он все рассматривал новый мундир, разорванный с мясом не по шву, а поперек полы...
Через болото, тростники и заливчики люди бежали с кольями, забрызганные грязью, разъяренные, и начали бить стражников, подмявших Павла и Максима. Стражники вскочили, стали обороняться саблями. У Гаркуна и Пугача оказались проволочные нагайки, - как резнет, лопается сорочка и кожа. Однако надсмотрщикам досталось больше всего - их постигла кара за все притеснения, которые они причиняли крестьянам в экономии. Разве ж они легко расплатятся? Палки щедро ложились на крепкие спины, да жилы-то воловьи, разве перебьешь их? "И это еще не все!" - приговаривали, заверяли их. Стражник Непряха влез на коня, но держался в стороне. В разгаре боя раздались выстрелы. Люди оторопели. Стрелять в честных людей? Напали с саблями и ружьями на людей, которые вышли с голыми руками? А что, если бы они взяли вилы? Да садили бы под ребра?! Вся долина от гнева заревела. Схватились в рукопашную, били, резали, рвали, давили, топтали... Неожиданно появился Калитка верхом на лошади, при знаках власти. Он решил утихомирить людей и грозно крикнул:
- Вы зачем самоуправно выгнали скот на панские луга?
Да еще полоснул нагайкой Грицка.
Так уж повелось, что Калитка везде и всегда наводил порядок. Грозное его слово, подкрепленное делом, всегда приводило людей в трепет. На свадьбе, на ярмарке ли, старшина всегда угомонит буянов. Довольно было одного появления старшины, чтобы пьяные отрезвели, а забияки, размахивавшие кулаками, взялись с поклоном за шапки. Если же огретый арапником, кто бы он ни был, попробует сгоряча перечить, все диву давались - за эту отцовскую науку надо благодарить старшину! Это ведь не кто-нибудь учит - старшина карает! На высоком посту стоит, наставляет неразумных.
К великому несчастью, на этот раз случилось что-то невероятное. Дубина Захара опустилась на здоровенную спину. С размахом вытянул Захар старшину, даже потянул при ударе. У Калитки дух зашелся, в глазах потемнело. Он зашатался, ошеломленный. Непряха тут же проволочной нагайкой резанул Захара. У того посыпались искры из глаз. Он изогнулся от боли, но и Непряха уже глотал воздух, огретый дубиной, полуослепший, оглушенный, против него стоял на деревянной ноге Охрим Жалий с длинной клюкой. Встретились. Померились... Снова замахнулись... А ведь когда-то служили в одной роте. Теперь захудалый солдатик и плохонький кузнец осмелился напасть на царского слугу! Рука повисла, сабля выпала. Разве можно выстоять с саблей против клюки? Завязалась драка из-за сабли. Вырывали друг у друга, порезали руки, и неизвестно, чем бы кончилось дело, если бы бунтарям посчастливилось захватить саблю. Захар саданул лесника. Надсмотрщик стал хлестать Максима. Грицко ухватил полевого сторожа. Урядник смазал Охрима. Павло тряхнул урядника. Удары палок падали на спины надсмотрщиков. Верховые крутились, сбивали с ног, топтали и затаптывали конями упавших, секли проволочными нагайками. А крестьянские колья били по коням и всадникам. Грицко Хрин крутился колесом, отбивая нападение. Захар отмахивался от сабель. Всадники все наседали. Павло и Максим, ловко увертываясь, били их по ногам. Став кругом, люди то отбивались, то наступали. Тимофей Заброда из кустов ловко метал по всадникам короткими кольями, которыми притыкают коноплю. Исполосованные проволочными нагайками, девушки падали под ноги коней и резали серпами всадников, рубили тяпками. Все сбились, крутились, вопили, хрипели. Шум, крик стояли над лугами. Пока длилась схватка, женщины выхватили коров и погнали огородами в село.
Панские слуги трезвели, они увидели, что приходится туго, что немало людей искалечено, что крестьяне легко не сдадутся. Пугач сек нагайкой тех, кто подворачивался, и уговаривал:
- Что вы делаете? Остановитесь! Пан выгонит нас за то, что мы не устерегли леса, лугов!
Хитрый панский прихвостень - приневолили, мол, его с людьми расправляться. Павло, отбиваясь палкой, глумливо отвечал:
- До каких пор вы будете панов охранять?
Гаркун, ловко вертясь на коне, топча и разгоняя нападавших, кричал:
- Мы панский хлеб едим!
Захар, с яростью колотя коня и всадника, выкрикивал:
- Так ешьте же свой, панские прихвостни!
Крестьяне сильно устали, нападали теперь не с таким жаром да и скотина была уже ими отбита. Они хотели только выйти с честью, победителями - не испугались панских прислужников, долго будут те помнить, как топтать честный народ, как защищать нажитое чужим трудом панское добро.
Все же "оружия" не складывали, били уже не вслепую, хитрили, заходили, чтобы удобнее нападать. Избитые тела горели огнем, напоминали о мести. Панские слуги не хотели отступать с позором, однако были вынуждены к этому.
В это время прибыл эконом с земским. Оба они запыхались. Послали вперед облаву, рассчитывая, что объездчики разгонят бунтовщиков, захватят скот. Комиссия оценит убытки, которые будут взысканы с общества, а зачинщики будут отданы под суд. Наука и предостережение другим. Но стражников изувечили, лесников и полевых сторожей помяли, попытка усмирить бунтовщиков оружием не привела ни к чему. Только еще пуще озлили людей. На весь уезд ославили себя. Разве в экономии вымуштрованное войско? Сброд! Добросельский драл горло, унимал разгоряченных людей. Чернуха хватался за голову: всю траву вытоптали. Не столько скот потравил, сколько люди вытоптали. Измолотили. Гумно, а не луга. Повсюду выкошенные проплешины. Смотреть тошно.
Земскому и эконому бросались в глаза окровавленные сорочки, синие рубцы, распухшие, разъяренные, залитые кровью лица, ободранные спины.
Стражники, мрачные, потрепанные, сбились в сторонке. Некоторые ловили коней, разбежавшихся по кустам. Смех и срам!
Защитник порядка Калитка захотел подслужиться к земскому, постоять за царскую службу, теперь он стоит понурый, у него ободран бок. Чуб неуклюже сидит на коне с пропоротым мундиром, на штанах запеклась кровь, и чувствует он себя весьма неловко. Какой бы вояка ни был, каждого прошибет гнетущее чувство, если он светит своим грешным телом, потому что девчата порезали штаны вместе со шкурой, - куда сразу и выправка делась. Добросельский с нескрываемым презрением поглядывал на неудачливых вояк. Понадеялся, положился, - нечего сказать, испугали, проучили бунтовщиков!
Крестьяне прикладывали листья к ранам, останавливая кровь. Порезанные, посеченные, побитые тела жгли, горели, распаляя гнев.
Земский обратился к крестьянам с кратким словом, сердито выступил и Чернуха. Может быть, люди и стали бы слушать, да вмешался молодой голос: а пан не ограбил село?.. Земский еще на сходе заприметил Павла: бросает опасные мысли.
Земский все же должен рассеять опасные настроения, он советует людям уже не впервой: обманули вас - ищите защиты в законе! Еще есть, мол, суд и правда на земле. Что же, безвластие, что ли, настало?
Чернуха попрекает:
- На чужое имущество посягнули! Этак нельзя и на свете жить, если не будет уважения к чужому добру!
Не выпуская из рук кольев, люди нетерпеливо слушали, прерывали. Снова вспоминали все притеснения. Угрожали учинить расправу над ненасытным паном, потому что закон все равно защищает панов.
Ничего нового ни те, ни другие не сказали. Правда, в крестьянских словах звучало меньше жалоб, сетований, больше слышалось угроз. И кто его знает, до чего могут дойти возмущенные люди. Что поражало - среди брылей нередко попадались платочки. Даже женщин захватила эта смута. Ходят слухи, что повсюду женщины даже яростнее, чем мужики, дерутся со стражниками, нападают на экономии. Вот и здесь молодая бунтарка, та, что выступала на сходе, у которой теперь черные полосы, как ужи, перевивали руки - след от нагайки, - красивая и мстительная, снова призывает людей к непокорности, потому что гневом опалена душа... Панская скотина сыта - почему же голодна крестьянская? Пан зимой не мерзнет - почему люди должны жить в холоде и голоде?
И люди, должно быть возмущенные этими словами, решительно предупреждали земского, что оценивать убытки они не позволят. Угрожали избить комиссию палками, пусть и не заглядывает. Настырный человечишка, то есть Захар, напоминает, что люди слов на ветер не бросают. Если бы пан не захватил сельские земли, может быть, ничего этого и не произошло бы. А может... Шут его знает, теперь такие времена, что никто не скажет, что случится завтра.
Эти лукавые слова чуть не привели земского в отчаяние. Мало того, что не подчиняются, - насмешничают, издеваются. Одуреть можно. Что мог сказать земский? У него самого потравили луг. Такой дерзости он не ожидал. А в Бобрике крестьяне нескольких сел, словно сговорились, в присутствии земского одновременно выгнали скотину на помещичьи земли. Хоть криком кричи. А теперь он должен охранять не свои луга - Харитоненко каждый день допекает губернатора телеграммами.
Судили, рядили и наконец порешили стародавний спор села с паном развязать полюбовно - отрядить представителей для переговоров в экономию и, если придут к соглашению, подписать договор. А нет - видно будет.
Спины горели, изодранные нагайками, однако люди были окрылены надеждами: пан уступит, сдастся. Победителями возвращались домой - пан приглашает общество для переговоров. Долго не ложились спать. Чрезвычайные события всех взбудоражили. Кому полотном перевязывали раны, женщины причитали, лечили, но избитые не очень стонали, со смехом вспоминали, как помяли урядника, старшину и стражников, и эти воспоминания, казалось, унимали боль.
Долго разговаривали, советовались, кого послать на переговоры, и когда учитель Смоляк напомнил, что надо на бумаге изложить все требования, Захар махнул рукой. На шкуре, мол, все написано... Тогда полезли кто в скирду, кто в ригу на ночлег.
2
Белые мраморные колонны обступили панский дворец, широкие каменные плиты спускались к цветникам, высокие тополя, развесистые каштаны бросали вокруг густую тень - буйный сад раскинулся до самого Псла. Станет Захар топтаться среди хлевов! Он идет прямиком на чистый двор, - может быть, не всякий отважится на это, может быть, у кого-нибудь душа в пятки ушла? Мороз боязливо спрашивает - не подождать ли? Панская челядь удивленно, испуганно следит за смелой кучкой людей в белых сорочках, в новых брылях, между которыми затесался один цветастый платочек. Незваные гости идут по чистому двору и хмуро поглядывают на каменный дворец - раньше не осмелились бы и глаз поднять. Захар не останавливается, никого ни о чем не спрашивает, без колебания и прямиком направляется в панские покои по широким каменным плитам, важно, не спеша. Сапоги его смазаны чистым дегтем, и он словно сызмальства привык топать по каменным ступеням. Виноград обвил каменные перила, людей охватила прохлада, от ароматов даже тошнило - не для них ли поставлены эти цветы? Расселись в креслах, обмахивали брылями взмокшие лбы - не то от жары, не то от усталости, не то от переживаний. Оглядываются. Взгляды скользят по пушистым панским коврам, на коврах - львы, цветы, виноград. Везде вылеплены диковинные украшения, резьба, стены расписаны, раскрашены, полы расцвеченные, хоть не смотри, хоть не ходи ногами по такой красоте. У всех одна думка: за наши деньги!..
Опрятная горничная, молодая, тоненькая, в белом легком платье, чуть не сомлела, остолбенела на пороге, со страхом осматривая пришедших. Грицко Хрин спросил ее:
- Скоро нам дадут чаю?
Горничную бросило в краску, она проворно вышла, а удачная острота понравилась всем, весьма потешила товарищей. О, они уж очень свободно чувствуют себя, находят множество развлечений, острят, шутят, пускаются на всякие выдумки. Комиссия. Село выделило для переговоров с паном. Чернуха, вероятно, осведомил Харитоненку, договорился обо всем.
Прибывшие не очень почтительно встретили эконома, не встали, не поклонились, как бывало. Один Мороз беспокойно завозился, снял брыль, а вожак, то есть Захар, и не подумал - развалился в кресле, заложил нога за ногу, смолит люльку, чадит самосадом, смотрит веселым глазом на эконома и решительно приступает к делу:
- Отрядило нас село, чтоб, значит, прежде всего выкосить панские луга. И не как-нибудь - об отработках теперь пусть забудут! - а просто исполу.
Чернуха не в силах слушать эти бесстыдные слова. Сроду такого не было, всегда косили из четвертой, из пятой копны, да еще и за отработку, а теперь даром, что ли, отдавать сено? Чернуха сердито фыркал.
- Какое право вы имеете устанавливать в экономии свои порядки?
Захар тут встает с кресла, бьет об землю брылем:
- Ох, матерь божья! Ваше сиятельство!
Поклонился, согнулся в три погибели. Развеселил народ - издевается над экономом, меткий на выдумки шутник.
Чернуха сразу обмяк. Не мог прийти в себя и понять, что случилось. Наглое поведение мужика ошеломило человека. Не одно общество трепетало перед экономом, села слушались его с одного слова, спокон века гнули шею, отрабатывали штрафы, землю, солому, дрова, дорогу, выпас, водопой и вдруг мир перевернулся - неуважение, поношение на голову эконома. Издевательство, да и только. А тут еще рыжеусый человечина, известный бунтарь Грицко Хрин, ставит на выбор перед экономом:
- Не хотите исполу - заберем весь укос, - важно молвит он и смотрит ясными глазами на белый свет.
Комиссия единодушно подтверждает это и, что хуже всего, считает свои намерения непогрешимыми. Люди хотят, чтобы все было по правде: не подчинится эконом, откажется кончить дело миром, добровольно отдать сено исполу, чтобы общество могло держаться закона, - упрашивать не станут. И никакие хитрости, увертки не помогут - трава, мол, не поспела и так далее... Ждать, чтобы пересохла, перестояла? Тогда не возьмешь косой. Право, общество больше заботится о добре экономии, чем сама экономия. И сенокосилок тоже не позволят пускать на траву, люди косами все уберут. Свою траву скотина истоптала, потому что где же пасти? Все выгорело. А сенокосилками не надо, потому что... что же будут делать люди? А о вывозе укоса - это уж нет, надо договариваться особо!
Что мог отвечать Чернуха? Он ведь не лишен здравого смысла. Не согласиться - заберут все сено, целая ватага выйдет на луга с косами. Разве не отбились они кольями от стражников? Смутился, поблек человек, не в силах снести неуважение - всегда-то он помыкал обществом, вытягивал его силы штрафами, отработками, приращивая собственные доходы. От Харитоненки шли наградные, росла и слава, а теперь приходится подчиняться мужикам, принимать их требования.
Комиссия довольна. Вот и чудесно. Эконом согласился и этим вызвал общую приветливость. Комиссия может засвидетельствовать - разумно распоряжается Чернуха, не вступает в пререкания, не горячится, потому что знает: все равно ни к чему не приведет. Такого хозяина надо уважать.
Похвала людей должна понравиться эконому.
Задумали вымотать жилы из эконома, не иначе. Разве с ним когда-нибудь так разговаривали? Как на ярмарке! И он должен слушать, терпеть. Чего доброго, еще позовут распить магарыч? Неизвестно, кто тут устанавливает порядки - он или они? Чернуха совсем обмяк, на него напало тягостное безволие.
Выступил рассудительный человек Иван Чумак. С косовицей порешили добром - при этих словах эконом передернулся, - теперь надо обеспечить село пахотной землей, пока манифест выйдет о прирезке земли обществу, чего все село ожидает и надеется. Понятно, силой не сделаешь ничего, согласия не добьешься, надо улаживать дела добром, а если нет...
Тут Грицко Хрин воспользовался тем случаем, что Чумак споткнулся, Грицко Хрин ничего не сказал, только длинными жилистыми пальцами сделал такой выразительный жест перед самыми глазами эконома, словно кому-то откручивал голову. Против кого направлена такая угроза, нетрудно было догадаться. Он выделывал руками какие-то удивительные движения, веселившие товарищей и нагонявшие страх на эконома.
А Чумак таки совсем примолк, нахмурил лоб. Одна мысль пропала, набежала другая, и он неожиданно запутался. Непостижимое дело, что творится в людских головах!
У Мороза всегда ясная голова на плечах. Помогая соседу, он подтвердил: скоро начнется обработка полей, и поэтому село заботится о земле, чтобы, значит, дали в аренду и не по сорок рублей десятина, как было, а так... рублей по пять, по шесть.
- И чтоб дали нам Доброполье, потому что иной земли мы не возьмем, решительно закончил Иван Чумак.
Замечание его понравилось всем. Комиссия, охотно приняла дельный совет, который выражает давние людские чаяния, дала свое полное согласие.
- А уже сельский комитет распределит эту землю между людьми, услужливый Грицко Хрин обстоятельно поясняет эконому, как думает село разбить аренду, чтобы, значит, всем досталось.
- Если же какой-нибудь клин останется, если не все Доброполье разберут крестьяне, тогда экономия имеет право по-своему распорядиться этой землей, - внес полную ясность Захар и тут же добавил: - Но вряд ли так будет.
- Ведь пану земля досталась за гроши, а мы ему дадим рубликов по пять, по-божески, - засвидетельствовал снова Мороз.
- А у кого не на чем обрабатывать? - спросил безлошадный Охрим Жалий.
Никто ничего не ответил, только Захар повел глазами на панскую конюшню, и взгляд его поняли все, и взгляд этот больше всего встревожил эконома.
- Мамай и Мороз помогут, - напоминает соседу Грицко Хрин не без насмешки: кто не знает этих жадных хозяев?
Словно с добрым приятелем, разговаривают люди с Чернухой, развели болтовню, как на ярмарке, и эконом уже не возмущается, не поражается, а только растерянно разводит руками на невероятные требования общества. И уже не разберешь, с просьбой ли обращается общество к эконому или отдает приказание. Чернуха, понятно, не может ничего обещать: о таком важном деле, как аренда, нужно договориться с самим Харитоненкой. И Мороз с этим не спорит, комиссия понимает - дело важное... Правда, общество строго наказало, чтобы без аренды не возвращались, но какой-нибудь день подождать можно, эконом сам знает - время теперь дорого. Разве только и мороки у людей, что аренда?
- Оплата еще очень низка, надо прибавить. До каких пор люди будут работать за бесценок? - напоминает снова Захар, и комиссия в один голос твердит, какая цена должна быть во время жатвы. Как сказано в приговоре: косарям - полтора рубля, вязальщикам, полольщикам - по рублю, а уж за другие работы, чтобы Александра Степанович не заботился и головы себе не морочил, - сельский комитет обо всем подумает, всех удовлетворит. И если уж Чернуха не полномочен сам решать дело, установить порядок, не имеет на это права без согласия Харитоненки, то люди какой-нибудь день подождут выкосят исполу сено, а там управятся с жатвой, покосят, повяжут снопы. Своя нивка не уродила - какая там жатва! - позаботятся о хлебах экономии, заскирдуют, обмолотят, чтобы не было утрат, убытков, потому что это же хлеб святой, - конечно, если только Харитоненко примет людские требования. А нет... Кто знает, что может статься? Все может быть. Люди не могут заглянуть вперед. Трудно и предположить, что может случиться. Все равно погибать. Замучены голодом. Теперь снова неурожай. А если Александра Степанович не настоящий хозяин в экономии, ничего не решает без позволения Харитоненки, пусть тогда не сопротивляется и не винит никого, потому что люди теперь, - Захар разводит руками, словно складывает с себя вину перед экономом, - ничего не сделаешь, взбаламучено село, вот тут кипит, - он смотрит на эконома подбитым глазом, как бы спрашивая: стражников на луга кто послал?
Чернуха мелко дрожит, как борзая собака на морозе, уверяет людей: не по его воле заведены порядки в экономии, не он устанавливал оплату полевым рабочим, не он будет и надбавлять.
Сказал решительно. А откуда взялись эти порядки - никому не понять, они словно выплывали из туманной дали...
- Если Александра Степанович действительно такой подневольный здесь человек, не лучше ли было бы ему совсем покинуть экономию, избавиться от этой мороки в такое опасное время? - сочувственно спросил эконома Захар.
Чернуха не вытерпел - слишком много позволяет себе этот мужик. Эконом поставил на место зазнавшегося человека. Захар сразу согласился, оправдываясь: он ведь только из добрых побуждений предупредил эконома, чтобы тот потом не каялся...
Тут произошел спор в самой комиссии. Молодая женщина до поры до времени молчала из уважения к бородачам. Когда же заговорили про оплату, спохватилась.
- Ведь в приговоре ясно сказано: чтобы женщина имела равные права. Почему же косарям полтора рубля, а вязальщицам рубль? - с недоумением обращалась к мужикам.
Что ей скажут на селе? Ее отрядили женщины, наказывали, чтобы она постояла за их права.
Непомерные требования предъявляла крестьянка к эконому. Видно, наслушалась ораторов.
В комиссии смятение, мужики были недовольны. Вместо того чтобы остановить, удержать молодуху, Павло одобрительно отнесся к ее словам. Это ли дело? Бородачи решительно воспротивились - пустая мысль пришла в голову Орине. Напустились на Павла - сроду не было такого, чтобы женский труд ценился наравне с мужским. Никто, конечно, не против, чтобы женщинам вышли права, но оплата... Никто не возражает, чтобы вязальщице платили полтора рубля, но тогда косарю надо два, потому что какой косарь поставит себя наравне с вязальщицей? Найдите такого!
Люди решительно остановили женские разглагольствования. Есть ли у нее опыт в мужских делах?
Потерпев неудачу, Орина смутилась, почувствовала: нелегкая доля выпала ей, немало преград придется еще ей преодолеть за свою жизнь. Она задумалась, забеспокоилась, хотела найти силу и веру, чтобы не ослабеть в борьбе за свободу. Сердце согревалось только той мыслью, что они с Павлом не расходятся в думках. Но неудача расстроила и его. Легче бороться с врагом втрое сильнейшим, чем видеть разногласие среди друзей.
А Грицко Хрин тем временем предъявляет требования, чтобы экономия не нанимала людей из других сел на прополку и жатву. Он имеет в виду, чтобы экономия не схитрила, а то будут нанимать людей со стороны снова за бесценок.
- Надо, чтобы на работу брали только из нашего села! - решительно твердил он.
Чернуха легко доказывает безрассудность этого требования. Может ли одно село собрать урожай хлебов и обработать свеклу? Ведь у крестьян свои поля, огороды!
Павло тут снова предлагает:
- Сельский комитет должен следить, чтобы никто из соседних сел не нанимался за оплату меньшую, чем установлено комиссией.
Но Грицко и здесь чувствует возможную опасность.
- Соседние села наймутся, а тогда где мы получим работу?
К этому присоединяется комиссия. Мысль Павла снова не принята.
Неудачливый советник! Должно быть, не очень уверенно чувствует он себя сейчас. Не сумел людям пригодиться. Нет ничего удивительного молодой, чего там лезть с советами, коли есть старшие?
Чернуха тут увидел, что и комиссия не единогласна в своих мнениях, и стал старательно выискивать щелку, в которую можно забить клин.
Но молодой бунтарь не угомонился, завел речь о восьмичасовом рабочем дне, о том, чтобы полевым рабочим давали сытные харчи, и на этот раз люди весьма благожелательно отнеслись к его словам, а когда он решительно сказал, что отныне село не признает никаких штрафов и отработок, раздались одобрительные выкрики - давние людские желания. К этому еще прибавили от себя кое-что.
Мороз твердил:
- Дорогу, запаханную паном, следует восстановить.
Комиссия горячо схватилась за эту дорогу, заговорили все сразу, не обошлось без оскорбления эконома. Вспоминали, сколько даровых сил вытянула эта дорога из села - была широкая, как чумацкий шлях, а пан запахал, оставил узкую полосу, пятнадцать саженей припахал себе и задушил село штрафами.
Ненасытен человек. Уступчивость эконома (а что он мог сделать?) подстегивала, побуждала комиссию к новым требованиям, непомерным, неслыханным. Люди с ловкими, хорошо подвешенными языками - никогда экономии не было покоя от них. А что, если бы они были грамотны? Пан должен вернуть обществу луга - от прадедов еще это наша земля, по уставным грамотам нам отведена. И отныне пан не смеет пахать самовольно пары.
- Не у общества ли спрашивать позволения? - насмешливо спросил Чернуха.
Комиссия и на самом деле держалась такого мнения. Можно навек одуреть. Чернуху томило желание бежать куда глаза глядят от такого поношения. Нет сил слушать. Лютая ненависть давила его грудь, мутила разум.
- Культурное хозяйство... многополье... Совсем забросить поле? Чтобы поросло бурьяном? - пробовал он возражать. Экономия сразу после жатвы лущит стерню, пашет на зябь, обрабатывает черный пар. Не хотят ли они, чтобы сеять бурак по свежей пахоте и по весенней вспашке - яровую пшеницу?
А это никак не беспокоило людей. У них свои заботы:
- Скотину негде пасти.
Когда с этим порешили, Захар снова обращается к эконому с добрыми намерениями и ласково его убеждает: общество хочет избавить эконома от мороки.
- На что вам взяточники-лесники? Мы сами возьмем лес под свою охрану.
- Чтобы и пня не осталось? - вновь резко возражает эконом.
Захар заверяет эконома, и комиссия настаивает на том же:
- Без позволения сельского комитета никто и дерева не срубит.
Чернуха не стал возражать - все равно ни к чему не приведет. Безнадежно махнул рукой - каждое возражение только распаляет страсти - и обещал довести до сведения Харитоненки. В голову ему пришла трезвая мысль: надо держаться с людьми покладисто, не лезть на рожон. Моя хата с краю. В это опасное время надо остерегаться, чтобы не озлить людей против себя. Не стали признавать власти, забрали силу. Вон как разговаривают. Лукавые слова, доброжелательные советы, чтобы Чернуха оставил экономию, хитроумные предостережения - к чему? И нет помощи, нет защиты, потому что хоть стражники, полевые сторожа, объездчики, лесники и охраняют экономию, да что же поделаешь против силы? Толпа крестьян направила комиссию, сами ждут в лесу, чтобы в случае чего подать помощь. Неспокойные времена, тревожные ночи, бессонница поизмотали силы эконома. Он отправил жену в Сумы и остался один.
Харитоненко и не показывается в село, стал мрачен, нелюдим. Хотя веселье и развлечения в его доме в Сумах не прекращаются, все это показное. Все его имения, заводы понесли убытки. Разве одно Доброполье? А Николаевка, Янкивка, Угроеды, Краснояруга, Парафиевка, Натальевка, Ржава, Степановка, Еленовка - разве там спокойно? Отовсюду приходят печальные известия, тревожат сердце Харитоненки, везде хозяйство нарушено. Не подумать ли Чернухе на самом деле о совете людей?
Тем временем комиссия собралась в дорогу. Все встали, почтительно размахивали широкополыми брылями, никак не могли расстаться с экономом.
- Мы заявили только часть требований, - сказал Захар, - разве все сразу придет в голову? Будет еще время, люди поговорят, как надо распорядиться, - с приятностью сообщил он.
Еще не советовались, как ходить за скотиной, как оплачивать постоянных рабочих - рубль в день и чтобы каждый день менялась обслуга у скотины: каждый ведь хочет заработать. Но это уж под осень.
Немало разговоров, надежд на селе, еще никогда не была так взбудоражена сельская мысль, как в эту чудесную пору. Свобода!..
Захар приветливо выкладывал свои соображения эконому, и тот их мрачно выслушивал, а комиссия приветливо усмехалась: право, этот Захар скоро подступится к самому министру...
- А чтобы экономия не приняла требований села, - сказал на прощание Захар, - об этом не допускается и мысли, потому что тогда ни одна душа не выйдет в поле и другим не позволят, пусть поле зарастает бурьяном. Будьте здоровы!
- Может, дали бы вы нам взаймы хлеба хоть по три пуда или продали бы дешево, чтобы село дотянуло до жатвы? - спросил эконома Грицко Хрин.
На это Чернуха развел руками: и рад бы помочь, предупредительно заверял он комиссию, да хлеба не хватит даже на хозяйственные нужды скотине и на питание полевым рабочим.
- А! - промолвил Захар и больше ничего не сказал, однако Чернуха долго стоял в глубоком раздумье, прикидывал на все лады, как именно сказал Захар это "а", какой смысл вложил.
Совсем растревожился эконом и даже пришел в отчаяние. "Нервы!" - с досадой подумал он. Люди давно ушли со двора, а он все еще не мог прийти в себя. Принять все требования... Бросить экономию, отдать в чужие руки, а самому лишиться возможности хозяйствовать, лишиться немалых доходов в разгаре страды... Пойти куда глаза глядят... А куда, к кому податься в эту тревожную годину, кто станет уважать такого управляющего, который в опасный час покинул хозяйство? Харитоненко все надеется на губернатора. Примет ли он все эти требования, это позорище?.. А если не согласится?..
У эконома потемнело в глазах, зашлось дыхание.
3
Веселье, гомон! Крутобокие девчата красуются словно павы, покачивают роскошными плечами, позванивают дукатами, монистом - кружат в парах с золотистыми широкополыми брылями. Играют живые цвета, меняются, переливаются. Наплывает зеленая пелена, заслоняет глаза желтая завеса, набегают синие разводья. Аксамитовые корсетки облегают гибкий девичий стан, - одно ли лето гнулись в поле, вязали, пололи. В глазах рябит от ярких плахт, развеваются ленты, мелькают вышитые сорочки, пристукивают цветные сапожки. А небо ясное, синее - да каким же ему быть в этот веселый день! - щедро сыплет на землю лучи радости.
Дородные хозяйки, надменные, разряженные, сидели под дубами, осуждали Орину, - по-девичьи убралась, развенчанная, беспечная, нет стыда! Не захотела быть законной женой, бросила мужа, отреклась, водится с Павлом. На что смотрят родители, что за свет настал, поругание обычаев, неуважение к церкви. И с чего эти девки располнели, ожили, ведь сидят на огурцах да на картошке. От солнца, ветра - кто знает с чего.
Давно так не веселились, не тешились девчата - словно ясные звезды, водили хороводы, головы в цветах, сорочки в цветах, а косы, взгляды кровь стынет!
Ой дуб-дуба, дуба, дуба,
Дiвчино моя люба...
Хлопцы кинулись с гиком, не хлопцы - вихрь, на Павле рубаха горит, все в праздничном виде, - как начали откалывать да выбивать, метаться да летать - диво! Максим да Тимофей Заброда, верткие, гибкие, как начали разминать ноги, выкаблучивать да высвистывать - чудо! Задор, молодечество гремит, кружит, ходуном ходит.
Спесивые хозяйки, сидя под дубами, осуждали Тимофея Заброду - вечный батрак, тоже затесался среди парубков. Сорочка на нем горит, сапоги сияют, он вьется метелицей, ходит чертом, свистит, вскрикивает, подмаргивает Одарке. Помыкаемый людьми, безродный, он захлебывается в восторге, гуляет в компании - парубок! Чего веселится Заброда? Вовремя ли он развеселился? Рад, что хлопцы приняли его в свой круг.
В толпе показались деды, - кого только не притянут веселые гулянки! Из уважения к знаменитым баштанникам все расступились. Белые как лунь Ивко и Савка уселись на зеленой мураве, вынули из-за голенищ сопилки и друг другу под ухо замурлыкали. Гульбище онемело, заслушалось: журчат весенние ручейки, переливаются, клонят ко сну, будят неведомые чувства, переворачивают душу, так что грусть ложится на сердце, слезы навертываются на глаза, и хочется плакать...
Орина прислонилась к дубу, застыла, словно слилась с деревом. Жить в неведении, таиться со своей любовью к Павлу, встречаться темной ночью - до каких пор?.. А тут деды встали да как грянули песню - весь мир примолк, притих, не мог наслушаться, налюбоваться, как выпевают деды, с перехватами, с перекатами: "Ой, та... ой, та по Мурафскому шляху..." Голоса разлились на все село, полетели над садами, полями, разостлались над лугами, возвещают победу над панами. А грустят... О чем грустят, может, сердце чует тревогу? Сердце в песне купается, наполняется истомой, как раз самая пора начинать молодую жизнь - отхватили панское сено, проредили лес, только и жить бы, а тут пришла старость, седина вцепилась в бороду, с лысины пот капает, ой, горе! Одной мыслью деды жили, ничего бы не хотели перед смертью, чтобы любимые внуки Павло с Ориной породнились навек. Они мурлычат на сопилках, играют, то ли молятся, то ли думу думают. Плывет чарующая песня "Обсадила моя мила вишеньками двiр"...
Захар и Чумак, смоля люльки, смотрят из-под насупленных бровей на гульбище, за суровыми взглядами скрывают беспокойство и гордость, не натешатся, глядя на родных детей, не нагрустятся... Кабы скорее сломить панов, чтобы свобода пришла, чтобы поженились Павло с Ориной, а так церковь проклянет, люди осудят, поп развода не даст, погубят они свою жизнь, прячась и скрываясь. И уже богомольный Чумак стал примечать, как против его воли соблазн приходит в голову, кто знает, когда он был в церкви. Мятежные ветры кого не закрутят. И уже победа над панами не казалась такой несбыточной - сгребли же сено, срубили лес, оттого-то и веселится народ. Теперь бы еще оттягать аренду... Луга нужны, вырвать заробитчанам надбавку...
И Лукия с Татьяной, теперь задушевные приятельницы, добрые соседки, беспокоятся о детях, не налюбуются славной парой... Расцвела, снова пополнела, как яблоко, на воле Орина, красивая, радостная. Но родные дети неудачливы, тревожат материнское сердце. Судьба детей матерей породнила.
Музыканты играют, молодые пары кружатся, веселятся, и пожилые люди столпились, вспоминают свои молодые годы, говорят о политике...
4
Зрелое зерно высунулось из колоса, из лопнувшей сорочки, ветер треплет сухим колосом, выбивает зерно, шипит перестоявшая пшеница, погнулась, ветер обламывает ее, солнце печет, зерно высыхает, съеживается, покрывается морщинами, облипает половой. Свекла запеклась, обгорела, листья свернулись, а у Харитоненки кровь запекается в сердце.
Забастовка.
Знаменательное это слово у каждого на уме. Загорелые, сосредоточенные лица, сжатые, потресканные губы, сверкающие взгляды отмечены волей, решимостью наказать, покорить пана, вымотать из него жилы. Проклятья народа сыплются на голову врагов. Пусть пан перемучится душой, попортит себе кровь, зачахнет, завянет, как его поле, - может быть, скорее согласится на требования людей.
А рабочие в городах, говорят, уже останавливают поезда, выпускают пар, гасят топки, и уже прошел слух, что Нарожный бежал из тюрьмы, бунтует рабочих, выступал на станции перед солдатами, ехавшими на войну, засыпал их листовками и, пока подоспели жандармы, исчез...
Забастовали литейщики в Сумах, железная дорога, телеграф, и уж панам никак не доставить войска...
Забастовала паровая мельница в Лебедине, и рабочие ходят на сенокос, на жатву к богатым хозяевам, чтобы заработать на хлеб, ходят по селам, мастерят, исправляют плуги, кадки, ведра, кто что умеет. Деревня жадно набрасывается на посторонних людей с разговорами, осведомляясь о всяких новостях и событиях. Немало пришлого люда, неужто среди них не найдется революционера? А рабочие сумского Павловского завода уже получили прибавку, сломили-таки Харитоненку, дружные были люди - так нужно действовать и селам. Теперь они не работают от зари до зари, добились трех смен, восьмичасового рабочего дня, выхлопотали право покупать по копейке за пуд тысячу пудов жома на сахарном заводе - скоту сытный корм, тридцать пудов патоки и чтобы за забастовку никто не был наказан или уволен, а также чтобы не вычитали из заработка денег за страховку и на церковь.
Слух о победе на большом рафинадном заводе в Сумах, где работало немало односельчан, расходился, разрастался, преувеличивался, поразил окрестные села - сломить сопротивление Харитоненки было не так легко, приходилось вырывать каждую копейку. Сахарный завод у Харитоненки не один, слух сразу облетит, привлечет к себе рабочих...
И уже Буймир запретил Харитоненке рубить лес: как и зерно, лес народное добро, и пусть пан его не рубит и не вывозит. Захар сам оповестил Чернуху о постановлении села, эконом только по-глупому поражался, возмущался, - а что он может сделать? И уже паны покидают деревни, слух прошел, что Харитоненко послал телеграмму, - смеху было на селе! Везде пересказывали, как пан бежал и послал губернатору телеграмму:
"Бунт, насилие, едва убежал, спасайте, ради бога, разбой, пришлите войска, грабят, бесчинствуют, громят, умоляю помощи".
Грицко Хрин с прикрасами рассказывал всем - в церкви, в корчме, на ярмарке, - не жалея слов и догадок, расписывал, как перепугался Харитоненко, когда узнал о пугале и засыпанной меже. В имения теперь не наведывается, боится, чтобы не захватили - припомнили бы ему отработки, штрафы, грабеж, вековую нужду. Сидит в Сумах, запрятался, дрожит. Бежали паны, потеряли штаны... Чувствуют свое бессилие - против ветра и силы песком не посыплешь!
А чего это Грицко Хрин шатался в Сумы? Люди ломали головы и решили: не иначе как встречался с Нарожным.
Даровая сила плывет из городов на поля богатых хозяев, а у помещика хлеб стоит, переспевает, обсыпается. Мамаево поле как ветром вымело - в неделю обкосили. Теперь свозят, ставят стога, а еще немало у него клочков, аренды, мороки, хлопот. Соседи приходят: одолжи, выручи - как отказать? И вот крутись теперь, мотайся по этим полевым закоулкам, трать дни, силы... Тайная мечта Остапа Герасимовича - свести эти клочки в одно поле, завести машины, как в экономии, - вот тогда он прожил бы недаром свой век!
Калитка и Мороз тоже в выгоде, заблаговременно управились со своими полями и арендованной землей. Пришлой силы этим летом привалило - дешевые руки, голодные люди согласны работать хоть за одни харчи.
Необыкновенное лето выпало в деревне. Бывало, в жниво крестьяне бросают все и бегут на панское поле зарабатывать копеечку - свое подождет, успеется, сколько там своего поля! Теперь пан болеет печенкой, а люди убирают свою ниву! О панском поле не очень заботятся.
Забастовка.
Тимофей Заброда жаловался Павлу - косили Мамаев хлеб. Хозяин сбавил Тимофею плату - хоть со двора уходи или работай за одни харчи, лишних рук сколько привалило, от двора не отгонишь, вырывают работу друг у друга. Мамай болеет душой - мало ему земли, вот если бы можно было захватить еще, как можно больше!
Заброда свое возьмет, утешал Павло батрака, но сам крепко задумался и надумал: сельский комитет решит, какая плата должна быть Тимофею, пусть он не беспокоится. Не важно, что придется перессориться с хозяевами, - люди за бесценок работают на них, хозяева добровольно платы не надбавят.
Надо будет посоветоваться с Нарожным. Не приходится говорить, с какой радостью он узнал, что Нарожный на воле. Сколько наболевших дум скопилось у Павла. Только ли у него? Весь сельский комитет с нетерпением ждет от Нарожного вести.
Свою нивку семья Захара убрала быстро, и пришлось задуматься, как быть дальше. Татьяна корила мужа и сына: стоит горячая пора, а они дома сидят без дела - надо бы копейку зашибить, не ждать, пока "солнце взойдет". Захар с Грицком и Павлом взяли косы, снова подались к хозяевам, почти за бесценок работали на Мамая, лишь бы прокормиться, пока пана одолеют. Потом спохватились, заговорили о том, чтобы и с хозяев установить плату по рублю в день, да вовремя не договорились, не сладились. Однако не оставляли мысли об этом. К тому же и в сельском комитете были зажиточные, пришла страда - не до заседаний. Мамай сам перед жатвой призывал людей, чтобы бастовали, не спешили к помещикам, восклицал:
- Нам подали камень вместо хлеба и змею вместо рыбы!..
О, боже милосердный! Все тащат, растаскивают харитоненковское добро, наживают себе хозяйство, а ты, старшина, не смей, смотри и бойся закона, бойся земского!
Калитка метался, словно зверь в клетке, домашние дрожали, молчаливые, запуганные. Обрушился на Якова: чего он сидит, остолоп, думает? Приходил в себя, с ненавистью посматривал на свой царский кафтан, от которого старшине нет никакого утешения, наоборот - лишился даже пользы. Закрадывалась мысль: а не ляпнуть ли этим кафтаном об землю? Но не осмелился, не отважился, таил эту мысль про себя. Кто знает, что может случиться? Как бы не прогадать...
Старшина! Люди растаскивают панское добро, рубят лес, косят сено, а ты что? Податей не платят, законов не выполняют, властей не признают, а кто виноват? Старшина! О ком поют песни на ярмарке? А тут еще дома не ладно, сноха бросила мужа, навеки ославила, водится с бунтарями. Когда-то старшина самому черту мог обломать рога, а теперь он последний человек на селе! Безнаказанно издеваются, насмешничают. В глазах темнеет - сколько бед и напастей свалилось на старшину этим летом!
Приснился ему ужасный сон - не к добру: будто попадали со всех церквей купола... Убивают князей, министров!.. И собаки лают на запад, и вороны каркают, и петухи поют - плохие приметы... Стоит стог сена, и на стогу сидит Орина - молодая, голая, - к чему это?
На селе начались волнения, и хозяева сошлись к Калитке на совещание. За рюмкой разговаривали о жгучих делах.
Мамай захмелел, отяжелел, набрякшее сытое лицо его чуть не лопается, налег мясистой грудью на стол, неловко размахивал руками, наставлял, поучал кумовьев.
- Наше дело - направлять людей... Руководствовать ими. И быть незаметными для начальства. Аренду прихватить, вырвать луга и пастбища. Мы что? Люди требуют!
- Смотрите, кум, не прогадайте, - предостерегал Калитка соседа от опасных мыслей, хоть сам не представлял себе, что может случиться, - все село, вся губерния бунтует. На всякий случай мудро высказывал неясные мысли, предостережения.
Остапа Герасимовича ничто не пугает. Пустое, зряшный переполох. Он видит далеко.
- Забастовка нам на пользу, требование высокой оплаты выгонит помещика с земли. Уже и так ходят слухи, что помещики сбывают землю, скотину. Капнист, Суханов не хотят заниматься сельским хозяйством. Невыгодно. Дойдет очередь и до Харитоненки. Кто будет у него покупать? Захар? Грицко? - с усмешкой доказывал Мамай.
Мороз даже просиял от убежденных слов кума, понял:
- Откуда этим Захарам достать денег? Не у них ли описывали подушки за подушное?
- Дело даже не в деньгах, - учил Мамай кумовьев (не понимают они в политике, сразу видно). В ответ на удивленные взгляды собеседников пояснил: - Зачем деньги? Даром? Нет. Надо выполнить закон и быть в выгоде. Вексель. До покрова. А там будет видно - манифест или переменится власть. Кто будет арендовать или покупать землю? Чем будут работать? На своей нивке не могут управиться. Пусть берут. Жаль? А чем работать? Кто будет устанавливать порядки? Мы с вами! К нам придут: спасите! Наше дело сторона. Мы что? Выручить человека в беде сам бог велел.
Все были в восторге от пылкой, остроумной речи - быстрый умом человечище, угловатый, но хваткий! Ясная голова! Вот кому быть земельным министром! Такой не пропадет, не погибнет. Исполненные приязни к Мамаю кумовья пьют и заплетающимися языками бормочут:
- А кто будет обрабатывать - видно будет...
Морозу теперь все нипочем - после того как его по приказу земского сняли со старост за то, что он в комиссии ходил к пану а предъявлял требования. Общество выбрало, разве же он виноват? Мороз, слава богу, только избавился от мороки.
Лука Евсеевич вспомнил о тех палках, которые достались Калитке от людей. Для него все обошлось счастливо, он теперь самый обыкновенный человек. Даже на душе легче. Пострадал за народ... А нового старосту общество выбирать не хочет: "На черта он нам?" Старшину не признают: "У нас теперь своя власть, сельский комитет!" Захар теперь всему голова!
Тут Калитка перевел разговор: на него возложено ответственное дело (кто как не он на глазах у начальства) - как бы словить Нарожного, который убежал из Сумской тюрьмы. Исправник наказывал, чтобы подстерегли...
Высокая награда от губернатора мерещилась Калитке.
Сколько дел свалилось на голову Захара! Везде он стал нужен. Без него сход не начинают, требования пану предъявляет он, выбирают его, а не Мамая, забастовкой он руководит, направляет, чтобы никто к пану на жатву не шел, он же верховодит обществом - глава сельского комитета! Уже давно среди людей идет разговор: на черта нам старшина, шкуродер, прощелыга, обманщик, хапуга? Все за народную власть, за Захара - податей не плати, повинностей не отбывай.
- Кто пойдет к пану на жатву - будет гореть! - Страшная эта угроза повисла над селом, и все знали, что бросил эти слова отчаянный Грицко Хрин, бросил не на ветер.
А на стражника, урядника и старшину, которые были раньше (раньше!) знатными людьми на селе, никто не хочет даже и смотреть, они заслужили общее презрение, и начальники боятся показываться днем на улицу ненавистны всему селу. Как-то ночью люди наделали даже убытков начальникам - у кого разобрали ограду, у кого сняли ворота и пустили их вниз по течению Псла, расшили хлев, засыпали колодцы, - и верховодили нападением кто же, если не Захар, Грицко, Павло, Орина? Задорная молодка разоряла своего тестя! Уж и поиздевались же и натешились над панскими прихвостнями той благостной ночью!
Свет перевернулся в глазах старшины, урядника, когда они утром повыползали из своих хат и увидели страшное опустошение, совершенное селом среди ночи. Словно налетела буря и поломала хозяйство, развернула, разметала. Когда теперь все наладишь? Всю ночь трещало, гремело, грохотало - и не выходи, потому, что огреют колом по голове, какой бы вояка ни был - осядешь. Они оробели, дрожали, не спали, едва дождались рассвета.
Толстая Ганна ходила утром по воду и на все село голосила над чужим колодцем, проклиная лихих ворогов, заводил - Грицка, Захара. А из зеленой чащи вышли Татьяна Скиба и Чумакова Лукия, костлявые, лютые, напали на паниматку - подстерегали, что ли, - побили ведра коромыслом, не пустили к воде. Помяли жирные бока, все припомнили проклятой, ненасытной Ганне: слезы невестки, сиротские деньги, магарычи, взятки, сплетни, пересуды, издевательство над людьми - было что вспомнить. На все село изругали, отбивая коромыслом холеные бока и приговаривая: "За смех, за глумление над Ориной!.." Все высказала сватье Лукия. Вцепилась в косы, водила, мотала за надругательство над дочерью мстила мать. И удивительно, никто не защитил, не вступился, никто из всего села не окликнул, хоть и повыбегали изо всех хат, высыпали на улицу, на огороды. Целая толпа не без удовольствия наблюдала, как Лукия била сватью, приговаривая:
- Думаешь, долго будем тебе угождать? Прислуживать?! Пришел, паниматка, тебе конец!
Происшествие на всю округу!
Новый переполох всколыхнул все село: пока люди бастовали, набежали соседние села, надумали захватить работу. Видно, экономия не дремала. Чернуха захотел перехитрить Буймир, разослал надсмотрщиков по дальним селам, нанял там крестьян, и те бросили свои нивки, теперь косят, вяжут панский хлеб в Доброполье. Злая весть ошеломила, встревожила Буймир, люди кинулись к ветхим воротам, обступили хорошо знакомую убогую хату, на которую все село теперь возлагало надежды. Захар стоял перед миром задумчивый, встревоженный. Немало горьких слов пришлось ему выслушать. Председатель сельского комитета ничего не знает не ведает, а тем временем чужие села захватывают у нашего пана работу, лишают Буймир заработка. Куда мы пойдем? Чернуха обманул общество и теперь насмехается.
И Захар повел в поход взволнованное село. Сотни брылей, платков пошли на переговоры с пришлыми. Грозная, единодушная толпа.
Не забыли прихватить дубье, колья, заткнули за пояса топоры. Девушки вооружились острыми тяпками.
Захар оправдывался перед людьми:
- Разве кто виноват? Дозорные наблюдали за панскими полями, а сегодня с утра экономия нагнала людей - набежали соседние села.
Со взгорья за селом открылось обычное и вместе с тем неожиданное зрелище, которое возмутило людей, наполнило их гневом. На побелевших панских нивах размахивали крыльями косилки, блестели косы, сновали верховые. Началась жатва - широкие поля были перерезаны полосами скошенного хлеба. Жатва только что началась, а уже на току, около оврага, стояла молотилка. Харитоненко спешит обмолотить перестоявший хлеб.
Гневно взвилось над головами красное знамя. Его подняла Орина. Куда бы ни ходили, что бы ни делали, знамя неотступно было при людях, словно придавало отваги, разума, вело в поход. И почему-то вошло в привычку знамя всегда развевалось над Ориной...
Не кому другому, как Гаркуну и Пугачу, поручено руководить жатвой этого лета в Доброполье. Пшеница - что море. Удостоенные высокого доверия, предчувствуя хороший заработок, награду, надсмотрщики ветром летали по полю, расставляли рабочую силу, разбивали участки для косарей, косилок. По приказу эконома разогнали гонцов по окрестным селам нанимать еще людей.
Небо затуманилось, поле заволокло дымкой, распаренные тела косарей, вязальщиц обвеяла приятная прохлада, над нивами разнеслась протяжная девичья песня:
Марусино благородна,
Не влюбляйся в дворянина...
Надсмотрщики сегодня на удивление радушны с вязальщицами, не кричат, не ворчат. Разве они не знают, как обращаться с людьми - шуткой, остротой, а иногда и окриком.
Девушки проворно двигались, крутили свясла и тянули, вытягивали, выводили - может ли девушка вязать без песни?
Бо дворянин пiзно ходить,
Не одную Марусину з ума зводить...
А потом напали на надсмотрщиков, стали упрекать, бранить. Обычные разговоры:
- Напекли хлеба, чтоб у вас на сердце пекло! И это в первый день! Не выкис, корка так и отстает, целый день тошнит. А что же будет дальше?
Девчата с тоской тянули, вытягивали:
Не одную, то другую,
А все тую Марусину молодую...
Косари у дороги стали точить косы, закуривали, а сухонький малорослый дед окинул взглядом небо и уверенно сказал:
- Будет дождь. Пшеница отошла, не осыпается зерно.
Обвел взглядом поле, дорогу и заметил - приближается большая толпа с красным знаменем...
...Оставайся, Марусино, сама дома...
Песня оборвалась, косари, вязальщицы заметили большое шествие, на минуту остановились, застыли, а затем нехотя продолжали работу, встревоженно ожидали, медленно довязывали, докашивали. Зловещая тишина нависла над полем, только слышно было, как дребезжат косилки.
Над дорогой взвилась песня, - не жалостная, не тягучая, а совсем иная - грозная, необычайная, бунтарская песня! Красивая статная молодка несла красное знамя, которое особенно бросалось в глаза среди белых сорочек. Красным своим цветом оно приковывало взгляды людей, разговаривало с ними, взывало к ним. Жнеи, косари словно оцепенели. Высокий, хилый бородач ведет поход, властно поднимает руку. Косилки остановились. Остановилось и шествие. По нивам пробежало беспокойство. Казалось, властная рука остановила самую жизнь. Поденщики сходились, вязальщицы перевязывали платки. Нахмуренные косари вытирали взмокшие лбы. Ждали. На всю округу гремит Буймир. Беды не миновать.
Примчались надсмотрщики, остановились в стороне: беспорядок снова затеяли. Захар встал на косилку, обвел глазами толпу. Могучий взмах руки все бросили работу, приблизились, одни нерешительно, другие бегом.
- Что же у вас тут - спят и не знают о революции? - грозно напал Захар на оторопевших людей, которые растерялись и не могли понять: может быть, на самом деле что-то случилось, какое-то выдающееся событие? Теперь такое время, каждый час какая-нибудь неожиданность, а они ничего не ведают.
Однако Захар, не давая опомниться, с горячностью бросал мятежные слова:
- Сын Харитоненки заводы проигрывает в карты за границей, а Харитоненко из вас жилы тянет!
Очень неловко почувствовали себя поденщики под пронзительным гневным взглядом известного на весь уезд оратора, который всегда появляется на ярмарках, сходах, бунтует людей против панов, нагоняет страх на начальников.
Многолюдное шествие, которое привел Захар, тем временем обступило поденщиков. Крестьяне Буймира не могли стоять молча, угрожающе посматривали, опирались на колья, с бранью нападали на соседей, которые нарушили постановление и сорвали забастовку. Опережали мысль оратора, который пока что все-еще делал вступление:
- Рабочие давно вывезли псов-управляющих на тачках, а у нас еще до сих пор Чернуха, Пугач и Гаркун сидят на шее!
Слова оратора тяжелым укором западали в души людей. Рабочие везде борются за свои права, потому что капиталисты выжимают из рабочего все его силы, а под старость выбрасывают его на улицу. Уже восстал "Потемкин Таврический", забастовали железные дороги и телеграф. Царь и министры надумали задавить, разгромить революцию. А зачем соседи сорвали забастовку? Зачем нарушили приговор? Броненосцы "Три святителя", "Двенадцать апостолов" и "Георгий Победоносец" не могли ничего сделать с восставшими матросами, которые выкинули красное знамя и провозгласили революцию. И солдаты уже поют "Марсельезу". Рабочие Петербурга и Кавказа сражаются на баррикадах!.. Что-то необычайное и непонятное для соседей содержится в этом слове. Захар подробно объясняет, как рабочие нагромождают камень, доски, бревна, ящики - помогают женщины и даже дети, - рубят телеграфные столбы, срывают вывески, оплетают все проволокой, загромождают улицу - получается заслон от казаков и полиции, который называется баррикадой.
Задумчивые, хмурые поденщики молча слушали Захара, который призывал бастовать волостями, уездами. Наука эта называется тактикой. Односельчане восхищались своим знаменитым оратором, который овладел великой силой слова и теперь так красноречиво поучает людей.
Отозвался молодой, низенький паренек из соседнего села, Гнат Стриба. Поучения и упреки ему надоели. На клич Захара бросать работу Гнат Стриба упрямо вел свое:
- Мы каждое лето мыкаемся по заработкам, нам не на что купить и нечего продать, разве что свои руки! Мы уже отвыкли от своей земли, нам все равно ходить по экономиям, какая лам корысть в аренде? Разве соберешься силами купить коня, плуг, вола? Нам землп не арендовать, не сеять. Нам нужен кусок хлеба, чтобы его есть. Куда мы пойдем?
- Свет широк, - ответил Иван Чумак.
- Свет широк и для вас. Дома куска хлеба нет, коровенка стоит без корма. Буймир хоть панское добро захватил, а мы что?
- Не надо было зевать! - вновь подал слово Иван Чумак.
- За вами поспеешь!
Нарастали недружелюбные выкрики, начинались ссоры.
Стремясь избежать вражды между селами, Павло вразумлял, предостерегал людей, чтобы не отчуждались, не шли врозь, не срывали забастовку. Надо сообща, селами, волостями, уездами, губерниями, вместе с рабочими наступать на панов. Только тогда можно сломить Харитоненку, Суханова, Капниста, Кенига. Попытка Павла объединить два лагеря не привела ни к чему. Надо сказать, Павло иногда шел против общества, и поэтому бородачи не соглашались с ним - сами теперь набрались ума, не молодому парню учить общество. Павло испытывал смятение, он не видел единодушия села в борьбе с панами и не мог этому помочь. Призывал соседей не становиться поперек дороги Буймиру, заверял:
- Мы свое возьмем, Харитоненко нам всем заплатит за то, что заработали, и за то, что не заработали!.. Подождите...
- Хорошо тому, у кого есть с чем ждать, - высмеял совет Павла пожилой чахлый косарь, обозлив своим упрямством буймирцев.
Сухонький, вертлявый дед напал на ненасытный Буймир:
- Что вы тут порядки наводите? Это наш пан!
С сельскими землями Бобрика граничит экономия. Немало крови выпила! Сколько людских сил там пропало. Мало ли вытянуто отработками, штрафами? За леса, пастбища, дороги? А теперь Буймир зарится на панские земли? Хочет прибрать к рукам панское добро, арендовать Доброполье, чтобы соседям негде было приработать? Бобрик решительно заявляет, при этом лица краснеют от натуги, срываются голоса:
- Что вы тут свои права предъявляете? Это наш пан!
- Наш пан!
Возмущение охватило Буймир по поводу этих бесстыдных слов, Мамай и Мороз с великим жаром накинулись на соседей, которые по-глупому распустили брехливые языки, завели непутевые разговоры, пошли против здравого смысла.
- Очнитесь, оглупели вы, что ли, с ума сошли, или у вас головы вывихнуты, или в головах все навыворот? С Харитоненкой еще и деды наши были в тяжбе по поводу спорных земель, это наш пан!
- У вас хаты под боком, а нам куда деваться? - вмешались в спор прибывшие из далеких сел. - И что делать?
- Бастовать! - решительно твердит Павло.
- А чем жить? Кто нас будет кормить?
Павло увидел, на какие хитрости пошла экономия - навербовала рабочие руки в дальних селах, дальний должен держаться места, потому что нет под боком прибежища. "И как помочь беде? - думал он. - Надо рассудить в сельском комитете".
- Распрягайте волов, что вы на них смотрите? Гоните их с поля! призывал горячий Грицко Хрин.
Поднялся неимоверный шум, люди кипели от гнева, угрожающе наступали на пришлых, взялись за колья, стали окружать, девчата секли тяпками одежду, а если кто-нибудь упирался, задирался, то тяпки ходили и по спине.
- Прочь отсюда!
- Нам мало работы!
- А то посечем!
- Прогнать чужих!
- Головы поснимаем!
И когда Павло, бестолково крутясь, сделал попытку защитить людей от побоев рассвирепевшей толпы, Захар пригрозил Павлу палкой, крикнул сыну, чтобы тот не путался под ногами.
Началась великая свалка. В котел с варевом побросали постолы, тряпье - чтобы и не надеялись на миску борща. Буймирцы распрягали волов, переворачивали возы, рубили колеса, оси. Пришлые хватали свои манатки, срывались и кидались стремглав, спасаясь от гнева, расправы. Миску горячего борща не дали похлебать. Рассеялись по полю, довольные, что хоть целы, что вырвались живыми.
Село разгорячилось, разбушевалось. На глаза попались машины. Угроза для села! И без того не хватает работы, а тут еще машина - скоро не нужно будет ни сеятеля, ни косаря, ни вязальщицы, на что ты сдался на земле? И без того экономия за бесценок вербует рабочую силу. Всегда хозяйствовали на земле человек и конь, а тут вдруг - машина! Вырывает работу и у коня и у тебя. Жнейки да косилки обкрадывают людей. Целую зиму слонялись без работы Захар и Грицко. Да они ли одни? Бывало, зимой люди ходили с цепом и зарабатывали на харчи, а теперь молотилка прижала, целую зиму некуда приткнуться, свободные, гулящие руки, голодные дети.
С этими мыслями люди выпрягли волов, накинулись на косилки, жнейки и начали бить, крушить. В щепки изрубили колеса, покололи доски, разбили ножи, погнули железо, а что не брал обух - закладывали жерди, налегали, гнули, переворачивали, перебрасывали, били жердями, оглоблями, с боков, снизу. Все полегло перед разъяренной силой.
Павло сначала растерялся, но хлынула разъяренная толпа, закружила парня. Не подумают ли люди, что он в страхе перед паном оцепенел? И Павло тоже замахнулся колом.
Как ни упрашивали топтавшиеся поодаль на конях надсмотрщики, чтобы пожалели машины - жнейки не виноваты, - люди были неумолимы и слушать не хотели, нещадно расправлялись с машинами. Будет что рассказать надсмотрщикам пану. Обманули поденщиков - путаный, полегший хлеб, оплетенный повиликой, хлеб, который тянется за косой, предоставили косарям, а хороший думали собрать машинами.
Вот тут-то Мамай стал умолять односельчан, чтобы не трогали жнейку, которую пан выписал из-за границы. Мамай хочет взять ее себе, дома будет жать, немалое поле - когда уберешь руками! - будет и людям и себе, вязальщиц не надо. К тому же люди ему в аренду сдают свои участки, как тут поспеть, а жнейкой день - и поле убрано... Раскрыв рот и растопырив руки, он стоял перед грозной толпой, защищая машину. Упал на жнейку, молил людей:
- Не троньте, моя!.. Мое добро!..
- А и правда, люди добрые, послушаем Мамая, - согласился Мороз.
Сначала в жарком гневе люди никак не могли раскусить, чего хочет Мамай, о чем хлопочет. Обходили жнейку, чтобы поудобнее за нее взяться. Когда же пришли в себя и поняли, к чему он клонит, сильно обозлились на жадного хозяйчика. Мало людей с Калиткой ободрал, ненасытное брюхо, когда же накормят тебя? С этими словами Захар, а за ним Грицко Хрин без колебания опустили колья на жирную Мамаеву спину, так что загудело. Мамай завертелся, перевернулся, завопил, рванулся, как обожженный, и едва выбрался из толпы, щедрой на тумаки. Оглушенный, он стоял у дороги, тяжело дышал, изгибался, проклинал лихих заправил - Грицка, Захара, которые помяли человеку ребра ни за что ни про что. Ослеплены ненавистью, не ведают, что творят. Побьют, поломают машину, изувечат, никому от этого выгоды не будет, а кабы Мамай взял жнейку себе, была бы польза.
А люди тем временем облепили молотилку, впряглись, налегли, поднатужились, - молотилка погрузла широкими колесами в стерне, но по утоптанной дороге покатилась легко, даже развеселив людей. На все поле раздавались выкрики, словно шли на приступ, одолевали врага, брали гору, осиливали, еще немножко - и конец... Люди, обливаясь потом, с неслыханным напором толкали ненавистную машину - и молотилка полетела в пропасть.
Со злорадством смотрели, как в клубах пыли, бешено грохоча, катилась она в овраг, летела, перевертывалась и разваливалась. Незабываемое зрелище! Захар, Грицко сияли от счастья. По телу разливалось блаженство. Не каждому дано понять, почувствовать! Дыхание остановилось. Людям казалось, что вместе с машиной летит стремглав, вниз головой в пропасть, гудя и грохоча, ненавистный панский мир.
...На безлюдное тихое поле легли сумерки, у дороги стлался дымок, дотлевали обломки машин, накрапывал дождь.
5
С Нарожным встретились, как с родным, обнялись, как с братом. Он побледнел, похудел, глаза запали. Вспоминал, расспрашивал обо всех, разговорчивый, глаза блестят, только кашляет. Приходится ему скрываться, чтобы не проведала полиция. Рабочие прячут его у себя. Просидели целую ночь, говорили о политике - в уезде не одно село. Захар поставил на стол гостинец - спелые груши, сочные, ранние, с горшок величиной. "Моего приобретения..." Из помещичьего сада принес Захар гостинец.
Нарожный смеялся до упаду, веселился без конца: на вербе выросли?.. Советовал не надеяться на царскую думу, а наш сельский комитет похвалил. Не заметили, как прошла ночь. Ужинали, пили не чай, а чарку. Только часто он хватается за грудь - не отбили ли легкие?..
- Не дворяне, - говорил он, - дадут нам землю и свободу, а, значит, народные избранники.
И когда Захар тут спросил, не выгнать ли, часом, из сельского комитета чертову душу - Мамая, которого навязали на сходе зажиточные хозяева, Нарожный предостерег от этого, призвал к единодушию в борьбе с помещиком. Конечно, до поры до времени...
В Захаровой хате начиналось заседание сельского комитета. Набилось полно народа, слушали отчет, жадно ловили каждое слово, когда Захар, то есть председатель, рассказывал о своей встрече с Нарожным, который вызвал Захара на тайное совещание и дал инструкции. Дал или не дал мастер "инструкции", но раз Захару втемяшилось в голову новое, любопытное, звучное слово, необычное для крестьянского уха, так почему не порадовать присутствующих? Уж не скоро он о нем забудет. Правда, в эти дни люди падки на новые слова, с каждым из них словно открываются новые горизонты.
Дед Ивко расчувствовался, прослезился - мастер ему передал поклон, у мастера сорочка истлела в тюрьме, столько он принял горя! Запечалилась о нем Татьяна - ослабел, похудел, как бы чахотка не прикинулась. Не близкий край, а то бы молоко носила, корова теперь славно доится, захватили у пана сена.
Захара слушали верные люди, немалый круг, опытные в тайных делах сельский комитет. Мамай не пришел. Не до заседаний ему. Надо сказать, Иван Чумак не так давно переступил порог Захаровой хаты и словно породнился с ним - соседи жили в добром согласии. Максим думает сватать Захарову дочку, как только с жатвой управится. Приработать надо за лето, собирают деньги на хозяйство, лишь бы только у панов вырвать землю, потому что на чем же хозяйничать?
Уж не с Калиткой же, сельским пугалом и плутом, брататься Чумаку. Не меньше заботит Чумака и судьба Орины, мучит отцовское сердце. Дочь больше всех вытерпела за недоумком, ненавистным богатеем, но, на беду, до сих пор все в одном положении - поп развода не дает. Кто его знает, как и быть? Закон и церковь тяготеют над людьми, разве что подоспеет революция, выведет людей из безвыходного положения, развяжет волю молодым. Только досужим людям может казаться, что молодую жизнь легко наладить, не унимаются бесстыжие хозяйки - жужжат, судачат...
Захар тем временем рассказывал, как у Нарожного сошлись рабочие, товарищи, значит, большевики, и Захар перед ними душу выложил, положил на стол черный, как земля, хлеб, который дают в экономии полевым рабочим.
Сельский комитет, конечно, одобрил Захара за находчивость, он дельно вел себя с рабочими, не осрамил Буймир. Присутствовавшие благодарными, довольными глазами смотрели на Захара, всем хотелось узнать, что сделали рабочие с этим хлебом.
Выясняется, что Захар сделал только вступление. Достославный оратор выступил на самом заводе перед литейщиками, рассказал им о горькой крестьянской доле, о штрафах, отработках и о том, как издевается Харитоненко над полевыми рабочими, которые, словно скотина, спят в хлеву, а едят... Тут Захар достал этот самый каравай, черный, как земля, и показал его на удивление всему многолюдному собранию.
Сельский комитет был поражен мудростью поступков Захара - опытный человек, утешил и порадовал друзей.
Грицко в восторге слушал речь приятеля. Ей-ей, Захара можно и в думу послать, он и там прославил бы Буймир. Чумаку сильно хотелось, хоть бы и ненароком, назвать Захара сватом. Заслушавшаяся хата боялась проронить слово. "А все ж таки..." - говорили собравшиеся и заставляли Захара сызнова начинать рассказ о том, как он разворачивал каравай, о возмущении, которое произвел этот каравай на рабочих, и как сначала все онемели, потом всколыхнулись, начался ропот, как каравай ходил по рукам и красноречиво рассказывал сердцам собравшихся о крестьянской доле. Рабочие передавали его друг другу, удивлялись странному этому хлебу и много о чем при этом говорили. Захара не нужно долго просить, он охотно пересказывает их речи, которые хорошо запали в его память, не могли не запасть. "Что, если б Харитоненку самого накормить этим хлебом - к утру вытянул бы ноги!" сказали некоторые.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги