Чужую ниву жала (Буймир - 1)

Только надо теперь Захару беречься - он знается с секретными людьми. Как бы не дошло до старшины, урядника, земского. И вдруг даже песню захотелось запеть Захару - собственно, песня сама пришла на уста:

...Орися ж ты, моя ниво,

Долом та горою,

Та засiйся, чорна ниво,

Волею ясною!*

_______________

* Стихотворение Т. Шевченко.

Действительно, эта песня давно жила в сердце Захара, только он не мог ее сложить...

20

Едва солнце бросит на поля первый луч - поля оживают: красуется пшеница, рожь, ячмень вытягивают колос, поле серебрится, - Харитоненко этим летом соберет хороший урожай...

Босые потрескавшиеся ноги топали по мягкой пыли, которая за ночь остыла. Свежий ветер полей бил в расстегнутую костлявую грудь. Захар с самого рассвета направился в поле, задумал обойти разбросанные нивки, осмотреть свои и людские посевы. Зависть сушила сердце гречкосея, немало злых, едких мыслей приходило в голову Захара. Была бы помощь в хозяйстве, да опять Павло и Маланка должны работать в экономии. Захар с женой смолоду тоже не вылезали из экономии, а этой весной Захар ходил за панской сеялкой, на своем коне бороновал, отрабатывал аренду Харитоненке. Старый отец Ивко тоже вырос в экономии. Харитоненко богател, наживался на людской силе - как мастер Нарожный говорит, на эксплуатации, - разрастался вширь землей, лесами, заводами, угодьями, а село загнано в овраги, на пески, бугры, болота. А тут еще солнце пожгло крестьянские хлеба. Захирел ячмень, пожелтел, трава выгорела. Ранним утром встанешь - трава сухая, нет росы, корова на пастбище мучается: все выжжено! Жадно тянется она губами к земле, перхает, чихает - сухой солончак, щиплет жесткую траву, по этой траве нельзя ходить - колется. Жабы квакают - к засухе...

На полях Харитоненки лениво колышется полный колос - урожайная, густая, сортовая рожь, раскрылись налитые, полные зерна. Петкутская рожь. Захар насчитал восемьдесят зерен в колосе. Сорвал чахлый стебелек на своей нивке - колосочек, как мышиный хвостик, двенадцать мелких зернышек. Стоит Захар, и лоб его нахмурен, печальны глаза, мыслей - как зерен в поле, невеселых мыслей. Плескачом забита нивка Захара, горошком опутана, низкорослой, большелистой чаполочью поросла - плохая земля!

Злая чаполочь, забурьяненная нивка неожиданно навели Захара на воспоминание.

Был такой случай.

Подходила троица. Престольный день. Люди подрядились возить навоз в экономию, чтобы к празднику управиться, купить водки, рыбы, мяса, позвать родных, угостить по-христиански, как водится на миру.

Экономия платила за конный воз восемнадцать копеек, за воз воловий тридцать. Захару нужно было купить муки у Мамая, подрядился и он. Целую неделю люди возили навоз в экономию, зарабатывали деньги и потешались, как надувают пана, который людям платит за что - за навоз! А когда уже не стало навоза, посгребали всякий мусор, возили и его, и старший приказчик записывал.

Приказчик Пугач захотел выслужиться, доложил старшему:

- Вас надувают.

- Как?

- Солому водой смочат и говорят - навоз.

Старший стал присматриваться, возвращать возы. Мусор домой не повезешь - сбрасывали на дороге, жгли.

Люди со смехом рассказали учителю Андрею Васильевичу, как надули пана. К учителю селяне хорошо относились. Человек бывалый, просвещенный, всегда найдет добрый совет... Люди рассказали также, как продавали мусор пану. Однако учителя не развеселили.

- Не вы надули, а вас надули, - ответил Андрей Васильевич.

- Как?!

- Поля ваши полынью поросли, васильками забиты, пышной чаполочью, а у помещика хлеб - волны по нему так и ходят. Вы же полезное добро помещику возите за бесценок.

Разве у Захара не хватает ума? "Почву земли" надо удобрить, никто не возражает. Потому что известно ведь: где коза рогом, там жито стогом. А только что за выгода? Удобряй, возись, выматывай скотину, а затем нивка другому отойдет, когда будет передел...

Поле Захара не удобрено, истощено, как следует не обработано - это верно. Но как ее ни обрабатывай, земля тощая. Кабы жирная земля - засуха бы не взяла. Вон у Харитоненки пудов семь даст с копны.

В прошлом году поехал Захар на Ивана Купала пахать толоку*. Узнал староста Мороз, прибежал с десятниками, стал сошники сбивать, ломать, портить - рано, мол, пусть скотина еще ходит... Захар просил, молил старосту: засохнет толока, не проскребешь ее тогда, не вспашешь. Что у него - волы, кони? Одна корова на привязи пасется на усадьбе. Ему надо поскорее с нивкой управиться, пока кляча на ногах. А там сенокос, жатва, он рассчитывает кое-какую копейку заработать в экономии... Но староста ни в какую. Село, мол, задыхается без выгона, а Захар намеревается пахать толоку?.. Не позволил, прогнал Захара с поля.

_______________

* Т о л о к а - поле, оставленное под выпас.

...Плуг скрежещет, как по каменьям, лемех горит, выскакивает, нейдет в землю, трясет, мотает, затягивает коня. Хлебнул беды на своей нивке Захар! Земля как кирпич - каждый день съедает лемех. Углубишь плуг тормозит, вывертывает такие глыбы, что обухом не разобьешь, комья бьют по ногам, забивают борозду, плуг вертит конем, дергает тебя, конь останавливается, надрывается так, что шкура на нем трясется.

Когда Захар пахал на конях у Харитоненки, плуг шел как в масло, он даже за ручку не брался, грудорезы, грудобои, рала, железные бороны раздробили пашню, распахали, грунт - как каша. За севалкой не видно колеса.

А когда Захар занялся своей нивкой, у бороны сразу же обломались зубцы, привязанные лозой; срубил сухую вишню и ею проборонил свою нивку. Поздно высеянное зерно плохо кустилось.

А теперь Захаровы хлеба забиты сурепкой, пестрят, как дикая степь, навевая тоску.

С весны было видно, как плакал ячмень без дождя. Стебельки пожелтели, молочко высохло.

Мука в Мамаевой лавочке сразу тогда подорожала. Люди накинулись на муку, крупу - цены поднялись, выпал дождь - цены снизились. Задул ветер, солнце припекло, обварило хлеб, молочко побежало, высохло - снова цены в Мамаевой лавочке подскочили. Хорошо, что хоть дети подработали в экономии, на месяц-другой запаслись хлебом.

Посеял Захар весной, дождя не было, долго всходило зерно, покрылось струпом. Выкинуло чахлые стебельки, заколосилось, но ссохлось в коленцах, перехватило жилы, не пускает набраться крови, зерну нечего тянуть, корень сосет соки из перегретой солнцем почвы, мучится. У Захара душа болит. Если бы земля была жирная и с осени перепахана, перележала бы под снегом, насытилась водой, уплотнилась, а то - весенняя пахота, свежая, пухлая, ветры вывевают влагу. За бороной пыль стелется, словно по шляху, засоряет глаза, лемех горит, прыгает, скрежещет. У богатого хозяина есть что запрячь. А Захар весну отбыл у Харитоненки и только после этого сеял на своем поле. Видел, знал - погорит зерно, на пашню не ступишь - парит. Посеял, заборонил, но повеяли ветры, сняли верхний грунт, и зерно поверх лежит, трухнет.

Хозяева на юрьев день ходили на поле поваляться, чтобы пшеница хорошо родила. Набрали водки, сала, сидят посреди ноля, поют, пьют, любуются хлебами. У Калитки рожь как икра: прислуживается к Харитоненке - выменял сортового петкутского зерна в экономии. А кто даст Захару? Со снопа помещику невыгодно сортовым платить - рожь дорогая. Завелись жнейки, косилки, скоро не нужны будут косари, вязальщицы.

Мамай и Мороз тоже засеяли свои поля урожайным сортовым и теперь роскошествуют, пьют, гуляют. Один был путный клинок у Захара около Косых Ярков, и тот Калитка вытянул, выманил, недоимка скрутила шею...

А тут еще картофель совсем сварился в земле, огурцы прогоркли, как полынь. Пусть у Захара мяса не будет, с огурцом, картофелем он бы перезимовал. Но картофель запекся, клубни позасыхали, после дождя картофель ожил, пошел расти в ботву, а картофелины - как горошек. На песках картофель посох, а у богатых огороды по низам. Мокрая весна Мамай, Калитка сажают картофель в поле, сухое лето - по низинам. Смотрят: огороды засыхают - давай пахать луга, делать грядки, сажать овощи. А как быть Захару, где взять ему земли? Картофель отцвел, пошли дожди, ботва ожила, пускает побег, вытягивает силу из картофеля. Кукуруза повесила уши, засыхает на цвету, не дала завязи. "Будем спасаться гречихой", понадеялся Захар. Но солнце жжет, ветер дует, палит гречиху - увяла ранняя греча.

Зори сухие, луна предвещает сушь - белая луна. Калитка, Мамай, Чумак трижды сеяли гречиху: подгорит ранняя - выскочит средняя или поздняя. А тут приходится угадывать за единый сев. Захару негде трижды сеять гречиху. Хозяйская греча белеет, как снег, цвет ее набирается соков, пчелы гудят, пасутся, ветер напоен солнечным звоном. У Захара завяла, запеклась ранняя гречиха, долго дождя не было. Земля помещичья, арендованная, Захару достался засоренный клинок, необработанный. Ну, а к чему Захару возделывать, удобрять панскую землю? Надолго ли останется за ним этот клочок? Через год-другой не сойдутся с паном - другим достанется. Чем и как отрабатывать аренду? Со своей землей Захар не может как следует управиться. На своей земле есть хоть плохонькая рожь, на арендованной одна метелка. Так же с яровым. Крепким хозяевам досталась отлогая земля, перегул, по которому ходил скот, - они нажнут больше. Где коза рогом, там жито стогом.

Соберешь хлеб, продашь, и все равно нечем будет подать заплатить. Засеять, прохарчиться и не думай. Хоть бросай землю, сдавай обществу, как сделали некоторые, а сам иди к Харитоненке на заработки, в вечный наем. Богатые хозяева прибрали к рукам немало безлошадных дворов в Буймире. Нет тебе удачи на своем хозяйстве. Как быть? Отказаться, что ли, Захару от своего надела? Несчастная нивка... Мучительное хозяйствование... Никогда не оправдаешь своего труда, концы с концами не сведешь. Подать, выкупные давят людей. Немало неудачников лишилось земли, побросали наделы, вернули аренду, пошли работать по гудку, за наличную копейку. Сколько лет Захар сеял хлеб, обрабатывал поле, недоедал, недосыпал, сколько казне уплатил, теперь сдай даром землю, потом политую... Надельную землю не имеешь права продать. Харитоненко хоть завтра может все имение спустить - собственная земля как золото... А ты последний клочок отдай даром, да еще с приплатой - за то, что у тебя его возьмут, за то, что тебе невыгодно и непосильно работать на земле, хоть бы и рад был разорваться между собственным полем и экономией, отработками Калитке, Харитоненке... Законы! Правду говорит мастер Нарожный, теперь уже ясно Захару, на чьей стороне законы.

Издавна жила надежда в груди: может, бог даст, когда-нибудь уродит, щедро одарит земля хлебороба обильным зерном и выбьется Захар из нужды. Да уж теперь и на бога нет надежды, и обманывать себя Захар не станет. Лета уж не те, чтобы идти на заработки. Кабы землю продать, освободиться от податей, прирабатывать, можно было бы перебиваться, пока дети в доме. К тому же ходит везде молва, люди по селам ведут разговоры, наслушался Захар в экономии, да и недавно в лесу - отберут люди землю у панов, потому что как же дальше жить?.. Не хватает духа лишиться земли. Закружилась голова, не знает человек, что дальше делать...

Ветер дует на реденькие полоски, колышет чахлые стебельки, нагоняет тоску. Захар идет по забурьяненной нивке, и только кузнечики стрекочут, стрекочут...

21

Не может Орина покориться, привыкнуть к дому Калиток, угождать свекрови; спокойно не поест, не поспит, целую ночь вертится, обороняется от Якова, мучится сердцем. Ночью встает, вскапывает огород. Всю весну копала по ночам грядку: если на "теплого Алексея" до восхода солнца посадить рассаду, не поест ни капустница, ни мушка...

Женщины сидели в тени под копной, была обеденная передышка. Маланка задумчиво посматривала на загорелое лицо подруги: подурнела, похудела Орина, запали глаза. Когда-то округлая, румяная, как яблочко, она теперь даже почернела. Горе иссушило женщину. Душный день выдался, солнце раскалило землю, запах пшеничной соломы, полевой зной клонили ко сну. Разомлевшая свекровь спала в сторонке, под возом, Яков погнал коней купать, Ульяна с Мамаевой Наталкой плескались в Псле. Подруги тихонько разговаривали под копной. Орина жаловалась Маланке, поверяла свои мысли, тревоги. Скотина, огород - все на ней. Вози навоз, чисти хлев, езди в лес по дрова с мужем (при этом слове она содрогнулась), а там нужно прополоть и полить огород... "В достатке живешь, должна отрабатывать. Зачем мы тебя брали? Или тебе больше нравится в экономии работать, валяться по хлевам?" - попрекала свекровь невестку.

Свекор идет из волостного правления - все дрожит в Орине: скорей прибирай, давай дорогу, потому что как заорет - волосы на голове становятся дыбом. Что стоит на дороге - швырнет, опрокинет. Обедают в сенях: в хате душно, на дворе жара, а в сенях рассядутся на полу - пол холодный. Придет свекор - прямо через обед, через миски борща перешагивает запыленными сапогами. Старшина, ему же нельзя нагибаться, обходить! И жена не сядет с ним рядом, он в светлице чавкает один. И жену уже не стал признавать, уже неподходящая ему жена. Маланка диву дается: ячменного хлеба напекли Калитки для полевых рабочих. "Житный хлеб с водой скользкий", - рассуждает Ганна.

Горсть соли развели в воде, едят с хлебом... Сытому, может быть, ничего, а Маланка напилась воды, так вода даже бурлит в животе.

- Те люди, которые богаты, паляниц для поля не пекут, - задумчиво говорит Орина.

Яков однажды отрезал кусок сала, на огороде украдкой сели перекусить, вдруг налетел свекор, напал на сына, начал ругать:

- Будет из тебя хозяин, если станешь кормить жену салом!

Одна кадка с салом стоит - нельзя трогать, слишком молодое, а то сало, что на чердаке на перекладине висит, слишком старое... Неделю возил Калитка в Лебедин пшеницу, накупил обновок дочке, жене, а сноха пусть свое донашивает.

Люди смотрят, завидуют - крепкую, мол, сноху взял. Кабы кто знал - не такая уж крепкая, а великий страх перед свекром, отцом принуждает Орину покоряться, работать, не выпрягаясь, недосыпать, недоедать! Отец прогнал со двора - куда денешься? И как может она отцу, матери не покориться? Подневольный человек... Наложила бы на себя руки... Тяжкий грех. Да я надеешься на лучшее. Может, прояснится. Но когда же люди столкуются, когда сгинут старые порядки? Может, сжалится судьба? Не станет Орина греха таить - сердце тужит по Павлу, не может она его забыть, отвыкнуть. Не виделись они давно. Иногда прибежит Марийка, принесет весточку. Слышала, что он водится с Одаркой...

Она пытливыми глазами смотрит на подругу, - может, Маланка что-нибудь знает, сестра ведь ему? Пусть утешит или уж прямо скажет всю правду, чтобы Орина не думала о нем больше, не ожидала... И в то же время она глазами словно просила, умоляла подругу, чтобы та не резала сердце горькой вестью... Подурнела Орина, разве посмотрит на нее кто-нибудь теперь?.. И еще пусть подруга передаст Павлу, чтобы остерегался, потому что хозяева собираются проучить его. Ждут только случая. Слышала Орина разговор - до старшины дошел слух, что Павло бунтует людей. Очень забеспокоился свекор: до земского пойдет, старшине тогда несдобровать... Или до станового, урядника. За спиной Калитки творится лихое... Озлился Калитка на Павла еще с зимы, когда тот на сходе поднял голос против богатых хозяев. Осрамил на выборах старшину, и он этого не может забыть Павлу.

Горько Орине пришлось тогда. Натерпелась. Старшина лютовал, бесился, свекровь грызла. Орина в душе гордилась смелым парнем, но не посмела слова сказать.

Пусть Павло остерегается, пусть по ночам, когда приходит из экономии, не ночует в хате, спит на соломе или где-нибудь еще...

Маланка передаст Павлу все, Орина может не беспокоиться. Павло знает, что хозяева недолюбливают его, что-то замышляют, да он не дастся им в руки... Что сказать подруге, чем ей помочь? Павло не рассказывает о себе, таится от домашних, не выведаешь у него ничего, не дознаешься. А что с Одаркой он водится - в экономии с кем не встретишься? Одарка, правда, привязалась к Павлу, по только Маланка заметила - у него из мыслей не выходит Орина... И еще скажет она подруге, чтобы не унывала, надеялась... Маланка выглянула из-за копны. Ничего не заметив поблизости, она потихоньку заговорила о том, что уже искра против панов тлеет везде, о воле слухи ходят, рабочие, что на заводах, раскрывают людям глаза, призывают проснуться, отобрать землю у помещиков, расправиться с панами. Об этом сказано в тайной книге и в газете пишут... Маланка говорила с таким пылом, что Орина удивленно смотрела на подругу: иной дивчина стала, какая-то удивительная, видно, кое-что знает, а недоговаривает, таит про себя, что ли? Орина уже перестала надеяться на эту волю, уж ей не ожить, не цвести. Она печально повесила голову.

Маланку жалость берет - высоким забором отгорожена Орина от людей, ничего-то она не знает. Маланка хотела рассказать ей про удивительную книгу, которую читал в лесу мастер Нарожный, да подошла Ульяна...

Женщины спохватились, стали дожинать пшеницу, которая в эту жару уже перестояла, ее нельзя было косить, осыпалась.

Тем временем с соседней нивы пришла Мамаева Секлетея проведать Ганну Калитку, которая только что проснулась. Хозяйки гладкие, сытые, однако в работе довольно проворны - даже земля под ногами выгибается, как примутся за ниву. Жнут прилежно, вяжут, обливаются потом и за людьми наблюдают, за порядком, чтобы не отставали. Умеют и поработать и погулять - примерные на все село хозяйки. Распаренные, красные, они уселись теперь под возом, устроили себе передышку, судачат. Секлетея пожаловалась на своего батрака Тимофея Заброду: такой ледащий! Хлеб уродился буйный, просто душа радуется, а он выйдет в поле, работает словно во сне, коса из рук валится. Косит спустя рукава, едва косой водит...

Не нужно Ганне и говорить - целиком сочувствует она куме. Разве она не знает, у нее невестка такая же. Полезет сажу трусить и заснет в печи. А уж ест! А жнет, вяжет!.. Немало забот выпало на долю хозяек - летний день, хлопотливая пора, пшеница как золото... Поднялись, расправили широкие поясницы, взялись за серпы.

Неутомимо, плавно ходит коса, режет сухие стебли, не то звон, не то стон идет по стерне... Заходит солнце, Захар докашивает десятину. Татьяна вяжет вослед. Чистая рожь, не перевитая горошком, не путается, колос зернистый, возьмешь сноп за свясло - он клонится долу колосьями. Не свою ниву косит Захар - чужую, ниву Калитки. Вяжи, коси, надрывайся, чтобы не пошел слух, худая слава, что ты не работник! Калитка обрабатывает землю теми людьми, которых заедает бедность. Захар зимой попросил у Калитки взаймы мешок ячменя.

- Хорошо, я тебе дам, летом отработаешь, я скажу когда. Только чтобы сам отработал, а не баба...

Душа болит: свой хлеб горит, сыплется, а ты иди откашивай четыре дня за взятый мешок ячменя. Разве Калитка сам свой хлеб уберет? Разве он когда-нибудь недоест, недоспит, переработает? Спал ли он когда-нибудь на сыром? Намерзся ли в непогоду? Захар на своей нивке будет целую неделю лопатой веять зерно, а Калитка за день веялкой перевеет. Сто десятин вместе с арендой Калитка обрабатывает даровой силой. С ним Мамай да еще поп Онуфрий. Кому надо коня купить, хату ставить, сына женить - идет к старшине, чтобы занять из общественной кассы денег. Натопчешься, пока допросишься. "Из каких денег отдашь? С тебя, непутевого, нечего взять. Выкосишь мне десятину - одолжу десять рублей, за две - двадцать". Человек косит, а процент растет, потом еще за процент отрабатывай...

Захар теперь другими глазами смотрит на свет, он не надеется на бога, разбирается в общественных делах, знает, что такое "эксплотация", "лиригия", да все же приходится отрабатывать Калитке и Харитоненке, хоть сын в экономии работает... А это еще больше угнетает человека. Легко тому, кто ничего не знает не ведает, вот хоть бы жене... Захару теперь ясно, как тучи ходят, как с людей подати сдирают... А еще надо просить у Калитки веялку, да еще обмолотить хлеб тоже за отработку.

Неутомимо, плавно ходит коса, звенит по стерне...

Зашло солнце, люди начинали сволакивать снопы и уже к ночи возвращались домой.

Веет восточный ветер, колышет коноплю, обивает цвет. Густой запах дурманит голову, а хилая желтолицая женщина с туго повязанным лбом вырывает в зеленой гуще стебли... От этой конопли Татьяна даже угорела. Заняла у Калиток муки за отработку, два дня вязала. Теперь же Ганна договорилась убирать посконь, а то уже отцветает... А потом придется еще копать картофель. Да, сухое лето выдалось, земля засохла, не вырвешь стебля, уже рука онемела, одубела, пальцы ломит, Татьяна натерла до пузырей ладони... Если б дождь пошел, отошла бы земля, рвать было бы легче. Не с ее здоровьем собирать коноплю - голова болит, тошнит, дышать тяжело. Но надо стараться, чтобы убрать побольше, потому что в следующий раз Ганна не позовет, не одолжит, работы не даст, а в экономию далеко идти. Надо тянуться, чтобы заслужить хозяйскую ласку...

Парни сидели за околицей, на кургане. Бескрайние панские стерни раскинулись перед глазами. Белесый, понурый Тимофей Заброда выкладывал Павлу свои беды, свои жалобы...

Еще ночь, но Мамай уже будит: "Волы, хлопче, готовы? Вставай, хлопче, вставай! Со спанья не купишь коня!"

Там и сна-то горсточка, куриная вошь обсыплет, мелкая, как мак, посечет тело - горит, свербит. Сеновал на замке, в овечьем хлеву парно, ночь душная, исходишь потом, пыль спирает дыхание, а тут же и куры...

Волы крупные, не достанешь до рогов, в поле встретишь рассвет и сумерки. Днем косишь, а к ночи все снопы должны быть в копнах. На сноп упал - передремал. Чесноком хлеб натрешь, целый день косой режешь - и всегда ты бездельник. Мамай бегает, мечется, запыхавшийся, потный, в плисовые его штаны влезет пудов семь пшеницы, он разрывается между полем, лавкой и ветряком. Когда ветер сильный, Мамай сто мешков за день смелет, сто ковшей зерна наберет, да так набирает ковш, что в рукав насыплется...

Что может Павло посоветовать парню? Пусть бросает Мамая, наймется в экономию, на хозяина никогда не наработаешься...

"Неутешительный выбор", - думает Тимофей и спрашивает:

- Одежда своя?

- А что, тебе хозяин золотого теленка дает?

- Безотказно и тут и там работай...

- Проработаешь день, хоть ночь свободная... В компании веселее, товарищи, песни, разговоры о том, как люди думают добиться лучшей жизни.

- А куда денешься на зиму? Кто тебя возьмет? У отца все продано за недоимки, семья расползлась по чужим людям. Каждый хозяин нанимает батрака с лета.

Задумчивые серые глаза неподвижно смотрят в неизвестную даль...

- Пойти бы в Таврию, там, ходят слухи, дают куренка на двоих... Заработать денег, жениться...

Заветная мысль засела в голове.

Перед глазами возникали большие скирды, красные крыши экономий, тихие панские гнезда, укрытые в густых деревах.

Потрескавшиеся губы скривились, глаза наполнились слезами.

- А!.. Поджечь, чтобы с треском, чтобы все прахом пошло! - выкрикнул батрак и ожесточенно махнул рукой.

22

Всю дорогу ехали молча. Реденькая стерня, тощие копны приводили в уныние. Узкая дорога вконец разболтана, с выбоинами, толстым слоем лежит на ней пыль, навертывается на колеса. Веет полевой ветер, густая пелена стелется вслед, возы порассыхались, дребезжат...

Каштановые кони бегут бодро, глохнет грохот заднего воза. Парень дергает вожжами, староста Мороз вынимает изо рта люльку, кричит на сына, чтобы не загонял лошадей, гарба* болтается. Сын настораживает ухо одинокий коняга сиротливо трусит позади, дребезжит гарба. Парень снова натягивает вожжи, и снова стихает грохот заднего воза. Дорога длинная, нудная - арендованная земля от села за семь верст, два раза вряд ли обернешься. Когда кони бегут быстро, хоть какое-нибудь развлечение Василю, он далеко отрывается от задних, что думают нагнать хозяйский воз. Лука Евсеевич попыхивает своей трубкой и не оборачивается, солнце палит, юфтевые сапоги парят ноги, в голове ползут ленивые мысли: если бы следом ехал хозяин, неужели староста не остановил бы коней, не пересел, не закурил, не поговорил бы с соседом?

_______________

* Г а р б а - телега для возки соломы или сена с установленными по бокам двумя лестницами.

Длинные потрескавшиеся ноги болтаются, свисая с воза, солнце обжигает костлявую грудь. Захар уставился глазами на стерню - сколько мыслей и воспоминаний навевает дорога! Павло, вырвавшийся из экономии на один день, чтобы помочь отцу привезти с поля снопы, правит лошадью и посмеивается над ухищрениями хозяйского сына. Он не очень спешит даже тогда, когда передний воз совсем останавливается, словно поджидает его. Хозяйская спесь! Потом в селе Старостин сын со всякими прикрасами будет рассказывать, как Павло гнался за ним на своей кляче.

Тем временем Павло думает о своем... В субботу поденщицы приходят на воскресенье домой. Сестра Маланка завязала в платок каши для матери выпросила у кухарки, варившей обед для сезонников, да еще и галушек прихватила. То же сделала и Одарка. Увидал Пугач, что девушки идут с узелками, остановил, размотал, раскидал кашу по дороге. Девушки пришли домой в слезах. Павла жгла досада на взбесившегося панского пса, который издевается над поденщиками, выслуживается перед экономом. Он задумал проучить надсмотрщика, два ясеня на краю села давно не выходят из его головы...

Павло удивился: передняя гарба стоит на месте, люди слезли, топчутся на дороге - ждут ли их или что-нибудь случилось? Засмотрелись, задумались Захар с Павлом и не заметили - перед ними раскинулось черное поле, узкая полоска пахоты перерезала дорогу. Крестьянские копны еще стояли в поле, еще по стерне ходит скот, а Харитоненко уже пашет, сеет! Заблаговременно обрабатывает поле. Захар знает - пашня на солнце подгорает, запекается, сохнут сорняки. Хоть и ученые люди распоряжаются на полях Харитоненки, ну, а если будет затяжная теплая осень да пойдет хлеб в стрелку, что тогда?

Лука Евсеевич растерянно смотрит то на пашню, то на Захара, словно давно его ждет, ищет его совета - вот так неожиданность, вот так несчастье! Он хлопает себя руками по полам. Захар сочувственно смотрит на старосту, - одни у них теперь мысли и желания. Узкая черная полоса прорезает дорогу, а копны селян, арендованные земли близехонько. Люди ломают головы, боятся шаг ступить, словно дальше пропасть. Извечная досада рвется из груди... "Придется назад поворачивать", - нерешительно раздумывает вслух Захар. Лука Евсеевич багровеет: куда назад? Пусть ему ноги назад вывернет! Это - Харитоненке. Десять верст крюку давать, объезжать, когда поле - рукой подать? Коней мучить, переводить напрасно время? Донельзя распалился, рассердился староста, пустился ругать Харитоненку: душитель проклятый, паук, угнетатель, народным трудом богатеет. Сколько лет тянет с села за аренду, за пастбище и все мало? Да с одного ли села? Ненасытная утроба! Чтоб его черти взяли и кости выкинули на том свете!..

Грудь старосты тяжело ходит, глаза налились кровью, гневом пылает заросшее щетиной лицо, так что даже Захар оробел перед таким бурным гневом. Точно давние друзья, стоят они рядышком, советуются и ничего не могут придумать. В эту минуту Захар почувствовал в старосте, пожалуй, истинного союзника против Харитоненки, всего панского племени! Всех допекли, проклятые! Запахал пан дорогу, чтоб ему свет запахало, теперь возвращайся, объезжай по взгорью на десять верст. Кабы люди знали, кто бы стал брать эту аренду?

Мучь коня, гоняй, изматывай.

Захар все же не удержался, с укором напоминает старосте - он еще и людей выгонял устраивать дорогу между панскими полями! В другое время староста, может быть, и не спустил бы, потому что вообще не любит, когда кто-нибудь вмешивается в волостные дела, но на этот раз хмуро, однако мирно отвечает Захару, что это старшина велел, от волости был приказ, разве ж он от себя? А волости - земский приказал... Разве люди знают, откуда идет зло?

Пока они без толку взбивали на дороге пыль, Павло, не сказав ни слова, стегнул конька. Надоела, видно, парню болтовня. Конь напрягся и рванул, увязая в пахоте, потянул воз. У людей дух перехватило. Захар закричал, со страхом озираясь, глаза его помутнели, он ничего не понимал, не видел, не соображал, что делается, и опомнился только тогда, когда сын уже был на стерне и не останавливаясь поехал дальше, к копнам. Теперь уже нечего было и отцу стоять, колебаться, раздумывать. Словно в горячке, кинулся он вслед за сыном, который довольно легко вывел отца из нерешительности. На стерне Захар облегченно вздохнул, будто скинул с плеч чувал зерна. Гарба затерялась между копнами. Захар оглянулся - Мороз все стоял на дороге.

Разве кто может понять, что творилось в этот миг с человеком? Захару-то сойдет - с голого как со святого, вечная голытьба, что с него возьмешь? А Лука Евсеевич - староста общества, заправляет миром, сельский советчик. Если он нарушит панские права и кто-нибудь дознается, что тогда будет? Не оберешься сраму. На все село ославят. Дойдет до эконома, может быть, до земского - уж тогда ему не миновать беды. Он должен следить за порядком. Захар нарушил закон, а он что?..

Возможно, впервые в жизни староста убедился: иногда даже выгодно быть незаметным человеком.

Уже солнце клонилось к лесу, и сын нерешительно понукал отца: "Может, и мы поедем?" Лучше уж помолчал бы... Никто не поймет, что у старосты на душе. А Захар тем временем накладывает снопы. Да еще, может, и смеется над ним.

Свет погас для Луки Евсеевича на то время, пока он пересекал вспаханную полосу. Одна мысль была: "Пронеси господи!" Отважился-таки. Что было делать? Смотреть на выдумки Харитоненки? Даже упарился, рубашка прилипла к телу, ноги и чуб взмокли... В голове гудело, колеса гарбы крутились, поле ходуном ходило, когда въехал на стерню. Постепенно остывал, отходил. Лишь бы счастливо сошло... Совсем, ослабел, поблек, спасибо, кони вывезли, вывалили на стерню, как пустой мешок... Станет он мирволить Харитоненке!

...Снопы легонькие, тощие, не снопы, а горсточки. Захар с сыном скоро управились, почти все поле уложили на воз. Всего две копны. За свясло возьмешь - сноп колосками смотрит вверх, соломой клонится к земле, колоски, как метелки, - панская аренда, чужая земля, станет Захар обрабатывать ее, удобрять!

Отец с сыном собрались домой. Надо назад той же дорогой проскочить. Хорошо, что вокруг никого нет, сторожа на панских нолях возле скирд, Захар осмотрел поле до самого леска.

Но тут Лука Евсеевич просит Захара, чтоб тот подождал, пока они соберут снопы, и Захар соглашается: вместе возвращаться сподручнее. Он с сыном даже помогает Морозу наложить снопы. Гарба, известно, хозяйская, большая, пара коней. Снопов помещается вдвое больше. Снопы тоже легонькие - нет пользы от панской аренды, убедился и Мороз. Больше истратил на посев, чем собрал. А сколько положили трудов, сколько потратили сил? Пропали трудовые копейки.

- В выгоде остался только помещик.

- Харитоненку никогда не постигнет беда, в убытках не будет.

Снопы наложены, придавлены жердью, люди еще раз осмотрели поле, решились пересечь пашню. Может быть, не с легким сердцем погоняли они лошадей, но заметили на пашне еще немало следов от колес, - видно, не они первые, не они последние везут снопы. Людям нужно, не одна подвода проложила след. Никто не станет десять верст крюка давать...

Возы еще были на пашне, когда из леса выскочило трое верховых. Усатые, в синих картузах, прихваченных ремешками, они мчались наперерез, с криком, гиком, размахивая нагайками. Сытые вороные кони летели как ветер, развевались чубы, раздувались кафтаны. Верховые были такие грозные, так неистово кричали: "Стой!" - что кровь стыла. Передний с разгона резанул Павла нагайкой по спине. Парень даже выгнулся, у него потемнело в глазах, перехватило дыхание. Но в тот же миг он прыгнул на коня, сгреб верхового, стянул на дорогу, чуть было не вырвал у него полживота, начал бить об землю, давить, мять. Кабы не вступились, был бы конец, прикончил бы объездчика. Четверо людей насилу оторвали Павла, повисли на руках, сдавили в дюжих объятиях. Парень люто хрипел, сопротивлялся и с трудом приходил в себя. Объездчик поднялся с земли, помятый, обшарпанный, стонал, выгибался, развозил на лице пыль и не мог ничего понять - слетел с коня вниз головой, оглушило... В эту минуту староста не растерялся, а с рассудительным, словом обратился к Павлу, поучал, утихомиривал парня, который сгоряча поднял руку на охрану. Люди на службе у пана, охраняют экономии, панские имения, поля, леса, им приказано следить, чтобы никто не наделал убытков, они казенную службу несут... Объездчики имели случай убедиться, какой благонадежный человек перед ними, сразу видно - хозяин, но все же они должны представить возчиков к эконому.

- За что? Что мы, законов не выполняем или что? - убеждал Захар, уговаривая кончить дело мирно. - Не такие ли точно они люди?..

Но объездчики не дают себя обвести, забить баки какой-то гольтепе... А может быть, просто не хотят отказаться от награды. Они твердо решили отвести людей к пану. Павло, очевидно, под влиянием слов старосты, обмяк, больше не сопротивлялся, хмуро, исподлобья смотрел на людей, прилаживал клочья рубашки, советовал отцу возвращаться со снопами домой, а он пойдет... С экономом или с самим паном ему захотелось поговорить, что ли?

- К вечеру вернемся, - заверил староста Захара, на что объездчики только переглянулись.

На объездчиках, известно, сукно крепкое, а рубашку Павла в этой стычке словно собаки истрепали. Белое мускулистое тело парня светилось сквозь дыры. Он быстро шел по стерне впереди верховых, так что Мороз в тяжелых сапогах, с неутешительными мыслями в голове едва поспевал за ним. Павлу-то нипочем, молодой ветрогон, забияка, что ему? А как Мороз предстанет пред очи эконома, что он скажет? Пожилой, знатный на селе человек, голова общества, дожил до такого срама! Хорошо хоть, никто не видит, как объездчики ведут старосту, словно какого-нибудь арестанта.

Привели в экономию двоих нарушителей закона уже под вечер. Эконом Чернуха еще не возвращался с поля, нарушители порядка уселись у кладовых, ждали. Большой двор загроможден постройками, хлевами, амбарами, заставлен возами. В стороне, среди густых осокорей, желтый, как воск, в белых полосах просторный с круглыми подпорами дом эконома. Немало полей в ведении эконома, не одна у него экономия - здесь свеклу, там зерно сеют, тут скот стоит, - большое хозяйство, всюду нужно эконому заглянуть, присмотреть за порядком. Кто знает, когда Александр Степанович управится.

Конечно, староста знаком с экономом... К слову сказать, сидеть рядом с обшарпанным Павлом старосте, может быть, и не совсем к лицу, да что будешь делать? Староста стал разгуливать по двору, - может, люди подумают, что он от общества по какому-нибудь делу пришел. Такой мыслью утешал себя Лука Евсеевич. Но возвращавшиеся с поля заработчики распрягали лошадей и, спасибо им, не очень приглядывались к двоим арестантам. Не привыкли они, что ли, мало ли тут людей за день перебывает, подвод, скота? Ежедневно сторожа, полевые, лесные объездчики, приказчики, надсмотрщики, нарядчики пригоняют к эконому нарушителей за порубки и потраву. На то и экономия. И эконом не удивился, даже не обернулся, когда объездчики доложили о двух нарушителях. Кучер снял с него длинную накидку, торжественно именовавшуюся "винцерадой", - запыленный эконом должен привести себя в порядок.

Полевые рабочие разместились вокруг Павла на плугах, закурили. А тот обдумывал, как будет он разговаривать с экономом Чернухой, какую поведет речь... Заработчиков заинтересовал этот оборванный парень, спокойно куривший, кое-кто, может, и знал его или встречал. Они хорошо знали все повадки начальства. У эконома суд быстрый, строгий, хуже попасть в руки старшего приказчика Гаркуна.

Русый парняга Хведь рассказал о таком случае. Под вечер пришла опрятно одетая молодка. "Отпустите корову", - просит. Полевой объездчик пригнал, на панской стерне паслась.

Под воскресенье люди управились рано, сошлись к конторе за деньгами, Играла гармонь, кое-кто успел уже и чарку опрокинуть - долго ли? А корова целый день стоит в чужом хлеву, и молодка просит Гаркуна, чтобы отпустил корову к теленку. Приказчик был весел, - видно, кто-то угостил, - но не захотел так просто отдавать коровы, "Потанцуй, - говорит молодке, - тогда отпущу". Кликнул гармониста, собралась челядь, молодка танцует "подолянку", а слезы текут, корова в хлеве ревет, просится к теленку. "Дядьку, будет уж! - просит приказчика молодка. - У меня ноги болят, я же пахала!" - "Еще разок, - говорит приказчик, - тогда отпущу..." Гармонь хрипит, играет, челядь регочет, молодка танцует, а дома малые дети ждут, теленок голодный, бока у него запали... Наконец вышли из конторы пахари, вступились за женщину, упросили приказчика, повели его выпить, а молодка увела корову.

В каждом хозяйстве, знает Павло, есть оголтелые прислужники, которых пан нанимает, кормит, платит им, чтобы они охраняли экономию, устрашали непокорных, потому что у людей лопается терпение - до каких пор им работать на пана, который захватил сельские земли, издевается над людьми?

Заработчики скучились возле Павла. Ни для кого не новость, что проклятьями, гневом на пана уже полна каждая хата, борозда, сердце.

Смелое слово врезалось в головы - отважный парень, с объездчиками дрался.

Уже зажглись огни, когда Мороза позвали к эконому. А Павла с помощью челяди объездчики заперли в каменный погреб. Это удалось им с трудом. Парень отбивался, расшвыривал людей, очень обозлил объездчиков. Заработчики болели сердцем за парня, хоть и отказались помочь объездчикам, но и не вступились. Разве ж осмелятся они пойти против начальства, лишиться работы, накликать беду на свою голову? А скотник, надсмотрщик тока, ключник, нарядчик - те сразу пришли объездчикам на помощь. В них полетел кирпич, да где тут разобрать, кто бросил? Тяжелым засовом закрыли за Павлом двери, ключник повесил большой замок, а ключ отдал объездчикам. Заработчики разошлись с гнетущими мыслями, тяжелым чувством...

А уж чего только наслушался, натерпелся Лука Евсеевич от эконома, трудно пересказать. Низенький, кругленький эконом разлегся в кресле на крыльце, клокотал, словно самовар, распекал, разносил старосту. Лука Евсеевич разводил своими сильными руками, мял шапку, нерешительно оправдывался: он видел след колес перед собой, первый он, что ли, переехал? Затем староста набрался смелости и довольно решительно сказал эконому:

- Ведь вот, Александр Степанович, общество и вспахало, и в жатве отработало аренду, да еще и деньгами уплатило, теперь людям надо снопы возить, потом пахать, сеять, а проехать нельзя? Десять верст крюка из-за узкой полоски? Вы знаете, какие теперь лошади, лучших взяли на японскую войну. Полсела одним конем обходится, когда же люди управятся? Останутся нивы незапаханные, незасеянные...

Староста знал - влетит ему от общества, когда люди узнают, что пан вспахал дорогу, немало придется выслушать неприятных речей, горьких упреков. Обесславят снова на все село старосту, как было уже не раз. Ведь людям что? Откуда бы ни свалилось - отбывки, подати, аренда, отработки, расчистка леса, исправление дороги, - все валят на голову старосты. Как будто он сам выдумывает законы. Люди уже не знают, что им делать, закрутились совсем. И потому староста осмелел в разговоре с экономом страх перед обществом принудит человека ко всему.

Рассердил Мороз эконома непокорным словом. Вместо того чтобы уважать труды экономии, они наделали убытков, затоптали пашню! А там начнут растаскивать скирды, рубить лес, захватывать землю?! Будут посягать на имущество экономии? Их еще не научили уму-разуму? Мало еще в Сибирь, в тюрьмы позагнали, накормили землей? Мало ли сделала людям добра экономия, мало помогала? Где бы скот их ходил, где бы они сеяли? Кабы не Харитоненков лес, они померзли бы зимой. Где каждое лето целым селом зарабатывают? А вместо благодарности наносят вред? Придется поступить по закону, написать земскому, исправнику... Несомненно, больше всего влетит старосте, который, вместо того чтобы смотреть за порядком, сам нарушает законы. Экономии надо пахать, сеять - что же, ждать, пока управятся селяне?

Нечего говорить, Лука Евсеевич окончательно растерялся от угроз эконома. Не с чего? Если земский, исправник узнают, возьмутся за это дело, добра не жди. Кто заступится? Кто защитит? На чьей стороне закон? Разве Харитоненко помилует, простит?

В эту минуту в голове старосты прояснилось, как бы растаял туман... Кого-нибудь другого эконом, может быть, и запугал бы. Только не старосту! Лука Евсеевич не лишился слова, у него не отнялся язык, он внятно попросил эконома не сердиться, не судить их, уладить это хлопотливое дело миром. Издавна люди жили в ладу с экономией и дальше будут так же жить. Он мялся, кланялся, упрашивал эконома, чтобы тот не сердился.

Понятно, эконом тоже не бессердечный человек. Он насупил косматые брови, стал думать, как бы спасти людей, вызволить из беды. И надумал. Пусть будет так: эконом может даже позволить сделать колею через пашню, то есть через панское поле...

Лука Евсеевич просиял при этих словах.

Эконом говорил твердо, ясно. Он не будет запрещать людям ездить через поле. Чтобы не объезжали невесть где, не изматывали скотину, не теряли времени. Пусть только общество выкосит отаву экономии над Пслом, сложит в стога, тогда пускай ездят себе на здоровье...

При этих словах Лука Евсеевич помрачнел, насупился. Снова отработки, снова люди будут клясть старосту - своя трава пусть сгорит, идите косить панскую, свое пусть стоит, сохнет, пропадает... Впрочем, и раздумывать тут нечего. Староста еще немного поторговался, договорился, когда косить и где косить, дал свое согласие и ушел домой по ночному уже полю.

К вечеру все село знало о новой навалившейся беде. Каждого кровно интересовала полевая дорога. У Захара собралось целое сборище, и он подробно рассказал о случае на стерне - как пан издевается над людьми, как объездчики полосуют нагайками, и закончил вопросом: докуда будем терпеть?

Всех озлобило панское самоуправство - теперь никак не подступиться к своему полю. И без того не близкая дорога, и ту Харитоненко запахал. Когда только люди накормят его? И на что нужен старшина, только собирать подати, а защитить права села не может? С шумом, криками все пошли к Калитке. Возбужденные люди не просили, а требовали, чтобы старшина выхлопотал дорогу у пана, и больше всех, надо сказать, разошелся Захар. Ведь он-то и привел толпу.

- И чтобы пан выпустил людей! - наказывали старшине. - И чтоб старшина сразу же ехал в экономию.

Калитка должен был покориться этим требованиям, хоть свои снопы он заблаговременно свез, убрав поле даровой силой людей. Но пахать, сеять ему и самому неудобно!

Почти уже затемно Роман Маркович прибыл в экономию и поздоровался за ручку с экономом. Уютно клокотал самовар, старшина сидел за столом, с удовольствием прихлебывал душистый чай. Узнал, что все обошлось по-хорошему, обещал договориться с людьми, - правда, не с легкой душой: как еще выгонишь их, чтобы прокосили панский луг? О Павле, который сидит взаперти в погребе, старшина ничего утешительного сказать не мог, даже обругал, назвал бунтарем, который мутит людей. Известно, от старшины зависела судьба парня. Калитка мог его защитить, вырвать, да разве Павло мало допекал старшину? Не мешает его проучить, чтобы попомнил, чтобы закаялся злословить о хозяевах, о властях и порядках. Он уже в печенки въелся старшине. Непокорные люди стали, на что уж Захар, и тот осмелел, повсюду горло дерет. Старшина сам собирался скрутить парня...

С тревожными мыслями возвращался Калитка. Хоть выхлопотал людям дорогу - ни штрафа не будет, ни к суду общество не потянут, да люди, Калитка знал, не поблагодарят его за то, что согласился с требованиями экономии. Но что было делать? Угодишь людям - будешь плох для пана, угодишь пану - люди недовольны. Уж и без того жалобы, нарекания сыплются на голову старшины. Кабы кто знал... Калитке и самому этот помещик Харитоненко мил, как трясучка. Но у пана сила. Восстановить его против себя? Тогда лучше в могилу ложись. Харитоненко скажет земскому, и старшину съедят, со света сживут. Обозлить людей - тоже не легче... Однако - лишь бы месяц был ясен, а звезды пусть дуются...

Павло приплелся домой на рассвете. Увидела мать сына - ужаснулась, завыла, заголосила. Клочьями свисала с него сорочка, заплыли глаза, распух нос, лицо перекошено, залито кровью, тело в синих рубцах, в полосах, спина черная, как пашня, запеклась кровь. Упал лицом в подушку, приглушенно застонал, вытянулся как пласт - заснул, что ли?..

Отец с Маланкой пошли в экономию на поденную работу, а безутешная мать причитала над сыном. Дед Ивко накричал на невестку, чтоб не голосила, не умножала горя, а сам стоял над внуком, словно над покойником. В хате стало тихо...

Мать согрела молока, положила в него кусочек масла, но сын сжал губы, не захотел. Губы его распухли, мать с трудом упросила, чтобы он выпил, распарил грудь, насильно влила. Сын с болью глотнул, но тотчас его вырвало с кровью... Мать снова заголосила, дед Ивко засуетился - кабы внук выпил водки с перцем, отошло бы. Он заботливо, бережно натянул на дрожавшего Павла рядно, поверх накрыл кожухом.

Хоть день и был рабочим, весть о том, что Павла избили в экономии, облетела все село. В хату Скибы собирались женщины, охваченные жалостью к парню, советовали, как помочь беде. Татьяна совсем обессилела. Работа валилась у нее из рук. Павло не ест, не пьет, хрипит, стонет... Соседки посоветовали позвать бабку Пивниху, прославленную на все село знахарку, чтобы исцелила Павла. У нее в узелочек зашит папоротник, она и с лукавым знается, - вылечит и человека и скотину и от перепуга избавит... Тут дед Ивко накричал на женщин - Павло не из тех, чтоб пугаться. Парень не робкого десятка. Не печенка ли у него отбита? В груди булькает, он стонет, кровью харкает - не перебиты ли кости, не сломаны ли ребра?.. Жалийка и тут нашла средство: надо взять сенной трухи, в ней всякое зелье, залить в кадке горячей водой и пропарить тело - вытянет боль, разгонит кровь. Управившись с работами, подоив коров, соседки вновь собрались у Татьяны кто принес паляничку, кто - горшочек сметаны, кто - меду, чтобы Павло набирался силы, скорей поправлялся.

Съехались с поля хлеборобы и тоже наведались, набивались в хату, стояли над Павлом молчаливые. Никто не расспрашивал - стояли словно над покойником. Разве не видно, не ясно, как паны мучают людей? Мало того, что вытягивают силы, - непокорных калечат! Проклинали эконома, пана. Староста принес неутешительную весть - надо отрабатывать дорогу. Харитоненко старается обеспечить экономию даровой силой, околпачивает людей, подкупает старшин - хочет выжать побольше прибыли, и люди вынуждены работать.

Павло за день отдохнул, отлежался, очнулся от гомона. Увидев, что в хату нашло полно народа, он усмехнулся страшной усмешкой... Соседи помогли ему сесть, обложили подушками. До еды не дотронулся. Мать хотела смыть теплой водичкой кровь с его лица, но сын не дал. До тела нельзя дотронуться, голова болит, вспухла, слиплись волосы, покрылись сплошным струпом. Угостил пан как следует... Все же Павло внятно обратился к людям, и у всех отлегло от сердца. Рассказывая, он задыхался, хватался за грудь, тело словно залубенело, болело, тянуло... Ночью в погреб ворвалась пьяная ватага... На беду, под рукой ничего не было... Схватили, навалились на голову, придавили руки, ноги, полосовали свинцовой нагайкой, били гирей... Павло пришел в сознание под звездами. Его бросили в густые кусты, думали, что мертвый. Едва добрел он домой. И без побоев очумел бы - в погребе лежали конские шкуры, он чуть не задохся.

В тот же день дошел слух и до старшины, что Павла в экономии избили, что он едва доплелся до дому. Роман Маркович знает, как бьют объездчики, сам мастер на эти дела. В экономии умеют бить, обучены этому. Вечером старшина рассказал обо всем домашним. Доигрался казак, допрыгался. Пусть теперь издыхает. Ганна внимательно посмотрела на невестку, которая густо покраснела. Свекровь, золовку, конечно, эта новость порадовала, они насмешливо кивали на Орину. Свекровь злорадно фыркала, со смаком кого-то отчитывала - больно умны стали, своевольны... Орина переболела сердцем, вышла из хаты - надо управляться по хозяйству. Доила корову вся в слезах...

Долго соседи не уходили от Павла, сидели на лавках, вполголоса разговаривали. Тяжелые мысли толпились в головах - как расправляются с непокорными! С жалостью и удивлением поглядывали на парня. Непокорная душа, он нисколько не раскаивается, говорит о расплате. Панам легко расправляться с людьми поодиночке, а как восстанут все села вместе с заводами...

Удивительный парень - хоть кости и поломали, а его не сломишь!

23

В воскресенье все пошли в церковь, только сноха и свекор остались дома: свекор занемог, сноха была занята по хозяйству.

Орина подложила корм скоту, а теперь убирала двор, нарочно находила себе занятие, чтобы не торчать в хате. Сколько прожила, а в хату заходит всегда словно в наказанье. И сейчас не шла, хоть свекровь строго велела невестке приглядывать за свекром, который лежит в светлице и стонет, может, прикажет что-нибудь, так чтобы не отлучалась со двора...

Роман Маркович поднимал веялку с зерном, - понадеялся на свои силы, хотел повернуть веялку с пшеницей против ветра. Подставил Роман Маркович дюжие свои плечи, поднатужился - захватило дух, что-то хрустнуло в спине, скрутило, свалило старшину. Разве он не хозяин? Хотел порядок навести. Не хватает, что ли, у него силы и здоровья? А вот сломило старшину. И чего он только не делал - в мякину зарывался голый, три дня лежал, парился, исходил потом, облип мякиной, как карп чешуей. Ганна теплой водой смывала. А на ноги все же не встал.

Орина принесла воды, вылила в кадку, хотела выскочить из сеней, когда окликнул свекор. Приказал, чтобы сноха натерла ему спиртом поясницу ломит, болит. От этого приказа у женщины екнуло в сердце. Не знала, что ей делать. Боялась рассердить свекра - обругает скверным словом. Не посмела ослушаться. Подняла на свекре рубаху и стала натирать широкую поясницу, налитую тугим салом, гладкую, красную. Свекор лежит словно кабан, хрюкает, крякает, стонет. Скрипит под старшиной просторная деревянная кровать...

- Может, ты есть хочешь? - неожиданно спросил свекор.

- Нет, - хмуро ответила сноха.

Сердце ее билось учащенно, в глазах темнело, не видно стало окон, угнетало нехорошее предчувствие.

Свекор заговорил ласково. Коли будет она послушна ему - станет хозяйкой. Будут у нее ключи от кладовой, никто не обругает, не накричит на нее, и Яков пальцем не тронет... И никто ее не обидит. Заведутся у нее деньги - он даст, - справит она получше платье, новые сапоги, кожух сошьет... Одетая, сытая, станет распоряжаться хозяйством - сыр, масло, сало будут в ее руках, только пусть покорится ему...

При этих словах свекор проворно повернулся на бок, сильной рукой сгреб женщину, привычно бросил на подушки, только блеснули колени, придавил. Красная, до самых глаз поросшая щетиной морда противно сопела, обдавала водочным перегаром. Женщина опомнилась, вскрикнула, озлилась, двинула кулаком меж глаз, с необычайной силой ударила коленом в мягкий живот и без памяти выскочила за порог. Остановилась посреди двора, растрепанная, истерзанная...

Калитка вышел, помигал опухшими глазами на солнце, ласково позвал сноху в хату. Чего она испугалась? Пошутить с ней хотел, проверить...

У женщины от стыда затуманились глаза. Не послушалась, пошла в хлев. Свекор угрожающе сказал вслед:

- Ешь борщ с грибами, да держи язык за зубами! Смотри, чтоб я нигде не услышал!..

Припугнул сноху.

...Когда свекровь вернулась с детьми из церкви, Орина не стала даже обедать, собралась проведать мать, понести свое горе в единственный родной уголок.

Старая обида долго давила, дочь не показывалась нигде всю зиму и весну, и Чумаки не заглядывали к Калиткам - с какими глазами? А затем заболела мать, прибежала сестричка. Орина отважилась переступить родной порог, стала заходить к матери, потому что куда же деваться?

Яков приказал жене, чтобы никуда не ходила. И свекор гаркнул, вероятно, боялся, что нажалуется матери. И золовка заметила пренебрежительно:

- Пошла трепать языком на нашу семью!..

Нелюдимая, хмурая невестка не послушалась, внезапно осмелела, напала на домашних со страстными упреками: целый день она без устали работает, нигде не бывает, никуда не ходит, возится со скотиной, а ей запрещают навестить родную мать?..

Не стала больше и спрашиваться - сорвалась и, не дав опомниться людям, пошла, хоть, правда, свекровь успела присмотреть, чтобы невестка ничего не взяла, не захватила какого-нибудь узелка, пошла бы с пустыми руками.

Сестричка выбежала за ворота навстречу Орине - поджидала, что ли? Худая, высокая, она обняла Орину длинными, тонкими ручонками, тихонько сказала, что Павла сильно избили в экономии... Такая догадливая Марийка, всегда все новости о Павле передаст, никто и не спросит, - видно, понимает, что делается на сердце у Орины.

Тает дочь у Калиток, подурнела, завяла, измучена, сгорает на глазах у матери, всегда приходит молчаливая, печальная... Орина расспросила деда Савку о здоровье, каждая мелочь в хозяйстве интересовала ее. Как Галочка, как Зорька? Как управились с жатвой? С огородом? Не может она помочь матери, нелегко вырваться. О себе ничего не рассказывала, и мать не расспрашивала - разве и так не видно, в какой чести она у Калиток?

Как только Орина скрывалась с глаз свекрови, так оживала: играла с сестрой, ходила по двору, по саду, по родной земле, светилась вся, всюду заглядывала - какой порядок в хлеву, любовалась вороным жеребенком, телкой, заглянула в ригу. В этом году Чумаки не могли похвалиться урожаем, разве что Максим заработает в экономии, тогда отдадут подать, перебьются. А у Калиток хлеба хоть засыпься...

Орина сидела за столом, и мать продолжала сокрушаться, глядя на нее. Когда-то была полной, налитой, а теперь натянулись жилы на шее... Дорвалась до сытного, душистого борща, родной еды, ела жадно, проголодалась, что ли? Взяла чашку горячего молока в ладони - задрожала слеза на ресницах, потрескавшимися губами пила молоко от Зорьки.

Не оправдались материнские надежды, несчастна дочь у Калиток, на издевательство, на глумление отдали дочку... И Чумаки с Калитками не очень породнились, заносится сватья - как же, муж выслужил царский кафтан! Не в ладах сваты живут, хозяева у старшины пьют, сидят в гостях, а сватов Калитка никогда не позовет...

Не может смотреть мать на свою дочку: сохнет, желтеет... Больна, недоедает или от тоски? Не жалуется, никого не укоряет, хоть и нелегко у нее на душе. Мать пристала, привязалась с расспросами, да, видно, и дочь уже не в силах молчать, смутилась, разволновалась.

Доверила дочь свое горе матери. Нет житья, нет радости с этим Яковом - словно в пенек душу вложила. "Смолоду - мужа, под старость - деда не будет..." Как Орина к матери собирается, так свекровь ей за пазуху и в карман залезает: "А ну, с чем ты идешь?" - чтобы случаем яблоко или яйцо не взяла. В подоле горшки держит, за столом ложку каши положит - "довольно или еще?". Мука, сало, крупы под замком, только вода не заперта. Пятьдесят колод пчел в поле, а мед едят лишь на спаса. Свой пруд, а юшку без рыбы варят. За коровами смотришь, а стакана молока никогда не видишь. Хлеба, горячей пищи по-человечески, вовремя не съешь. ...Всех обид, издевательств, которые приходится терпеть у Калиток, не пересказать...

Ивану Чумаку нелегко слышать эти жалобы. Он сердито стучит трубкой дочь приходит, чтобы корить отца, что ли? Надо было уважать себя, тогда и тебя люди уважали бы!.. А дочь в ответ - не в силах она жить у Калиток, терпеть муку, надругательства! Она пришла в родной дом за советом, робко высказала мысль о том, чтобы уйти от мужа, а над ней глумятся!.. Разве она не работала бы, не ходила бы в экономию?

Ошеломила домашних неожиданная новость - дочка хочет от Калиток уйти, бросить мужа, навек осрамить Чумаков! У них в роду такого не бывало! Мать Лукия хоть и сокрушалась сердцем, думая о дочке, теперь предостерегала Орину от своеволия. Боже избави, от нее люди отшатнутся! Вразумляла, наставляла:

- Молчи, дитятко мое, побойся бога, не говори никому, покоряйся, слушайся, нам и не пискнуть против старшины!

Неразумные слова Орины рассердили отца. Чтобы дочь не смела думать об этом! Стыда и совести у нее нет! Никогда не было такого. Испортились молодые люди. Бога не боятся, людей не уважают.

- И мысль об этом выкинь из головы! - наставляет Иван Чумак. - Уйти от мужа? Да где это видано? Кто тебя научает? Ты уже в нашем хозяйстве чужая - хочешь, чтобы люди нас осмеяли? От двора отрезана - как тебя принять? От такого хозяйства хочешь уйти? Может, когда-нибудь хозяйкой будешь, не век же Калиткам жить, поможешь нам. Хочешь меня поссорить со старшиной? Чтобы я виноват был перед Калиткой? Хочешь на меня беду накликать?.. Живи! Терпи! Разве хоть одна женщина на селе ушла от мужа? Была такая, и ту по этапу вернули! Не знаешь закона? Не знаешь, что муж имеет права на жену? Хочешь, чтобы люди тебя перестали узнавать? Чтобы весь наш род поносили? И так ославила! Разве ты у меня одна? Вон Марийка растет - кто ее возьмет? Уйдешь - никто сестру не захочет взять: эта из такого двора, что не уживаются! Люди смотрят: если первая дочка не засиделась в девках, то пусть их будет семеро - разберут!

Конечно, отец только накричал, но пальцем не тронул дочери - не девка, замужняя, над ней есть хозяин, муж ею распоряжается...

Орина не посмела ни одним словом перечить отцу. В родную хату принесла свое горе, отважилась прийти за советом, чтобы избавиться от ненавистных Калиток, уйти со двора, но еще больше горя принесла ей родная хата, придавила, совсем развеяла надежды на освобождение. К тому же отец пригрозил "етапом" - что-то страшное, позорное чувствовалось в этом слове.

Марийка заплаканными глазами смотрела на сестру: неужели батько из-за нее, из-за Марийки, не хочет принять Орину? Да она будет до седых волос сидеть дома, не станет выходить замуж, только бы Орина вернулась в родной дом...

Тем временем у Калиток тоже поднялась свара, перебранка. Свекровь бесновалась, кляла невестку, что не послушалась. Сегодня без позволенья пошла, а что будет завтра?

Роман Маркович укорял и поучая сына:

- Вот что твоя молодая выделывает!.. Будешь потакать, дашь жене волю, так скоро она наденет штаны... Что ты, муж или тюфяк? Чтобы жена посмела ослушаться! Какой же ты хозяин?

- Вахлак! - с презрением бросила брату прямо в лицо Ульяна.

Яков растерялся, беспокойно заерзал.

- А если Орина меня бросит, что тогда? - отвечал он наседавшим на него родным.

Способности у Якова хватит, справиться-то он сумеет, только боится, чтобы не бросила Орина. Где он тогда другую жену найдет? Разве они знают Орина не раз пугала его этим, чтобы не приставал.

Отец вправлял мозги сыну:

- Бросит - этапом приволокут...

Много он не говорил, но успокоил сына - уж кто больше знает, чем старшина? Закон, сила в его руках.

Яков и без того уже мучился. Потакает он жене, это правда, непокорна стала Орина, пренебрегает мужем. Запрет ее не останавливает, никогда-то она не послушается, не смолчит, всегда резкое слово найдет. Правду говорят домашние - люди скоро начнут над ним смеяться: жена, мол, командует, держит верх. Не способен он, что ли, скрутить жену? Как тут не возьмет досада - муж сидит дома, а жена где-то разгуливает!

Разволновался, разошелся Яков... Пошла на мужа наговаривать! Снова пожалуется брату. Разве Яков не знает, что это за родня? Не знает он, что ли, что ему делать?

Сильно разлютовался Яков, запряг кобылу, погнался с возом за женой, как вихрь вылетел со двора, встретил ее уже на улице, привязал к оглоблям. Раз хлестнет кнутом кобылу, дважды жену:

- Не ходи никуда без хозяина!

И люди видели, останавливались, но не вмешивались, не вступались.

Обычное явление - муж жену бьет! Эка невидаль!

Муж заставляет жену любить!

Кто не знает порядка?

Бьет муж жену сколько хочет и как хочет, и никому нет до этого дела моя хата, моя жена, моя кобыла, мое право! Купил в полное владение!

Приволок домой муж непокорную жену, к возу привязанную. Кто ее знает, где она шаталась? С конем в пристяжке прибежала, посрамленная, осмеянная. Может быть, пьяная?..

Свекровь встретила в воротах.

- А что? Жаловалась?! Шлялась?! Ишь, шлюха! Не уважаешь мужа? Будешь еще целовать след его ножек!..

Отец сына похваливает:

- Вот теперь ты муж!

Собрались молодки, судили, рядили:

- Никак не приспособится эта Орина к мужу, женщина с норовом...

- У даренной на свадьбу сорочки пола с прорехой - вся жизнь с прорехой...

Орина, запуганная, избитая, сидела в хате, всхлипывала. Сердце разрывалось от отчаяния. Сегодня как никогда она почувствовала свою беспомощность. Подалась к матери за помощью - отец поругал, а муж поиздевался вволю... Что плохого она сделала? Только навестила родных... Яков тем временем наводил порядок в доме. Теперь он знает, как заставить жену любить мужа, не будет больше потакать Орине. Теперь он заставит ее угождать, приноравливаться к мужу, выбьет из нее дурь. От этой мысли и от похвал домашних Яков заважничал, прохаживался по двору, даже запел...

Пел он про негожую жену, что не умеет ни снопа связать, ни слова сказать... Сноп свяжет - он развяжется, слово скажет - не нравится...

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

Гневные ветры обложили село, дождь сечет землю. Вереницы девушек вьются по туманным дорогам. В чистом поле набегают тучи, дожди моют, хлещут по ватной одежке - об отцовом сыне мать и батько плачут, а о сиротине черный ворон крячет. Буйные порывы ветра сгоняют желтую листву, заработчики сходятся к родным очагам.

Лишние руки прибывают на село.

Павло с Максимом вернулись раньше - выгнали из экономии.

Едва отошли утомленные жилы, все снова стали собираться у бабки Жалийки в пасмурные осенние вечера - долгожданные встречи, разговоры, развлечения. Немало набежало за лето новостей, пока их перебрали, немало и пряжи наготовили, намяли, начесали. Ветер гуляет на чердаке, девушки прядут на посиделках с тайными думами, тревогами. Полотна закупают для войск целыми сувоями. Проворные девичьи пальцы выводят нитку - солдатская сорочка на перемену, а может быть?.. Надо себе и домашним кое-что пошить, хозяйке посиделок матери Жалийке собрать по полмотка - говорят, возвращается ее искалеченный сын.

Девушки поют во всякую погоду. Станут на улице, прислушиваются, как разносятся голоса, кличут хлопцев, да что-то не очень те торопятся. Осенний туман разносит жалобные голоса.

Где бы хлопцы ни ходили, где бы ни бродили - гонят беспокойные думы, - все же двора Жалийки не миновать. Приходят в хату рассеять свои сиротские настроения: "Дайте коней вороных под рекрутов молодых, гей!" Без привычного шума и гама стоят возле прялок, вяло разговаривают, садятся играть в карты.

Павло склонился у стола неразговорчивый, озабоченный - видно, опостылели ему посиделки без Орины. Парень исхудал, глаза блуждают. Как ни стараются девчата, не могут ничего выведать, родной сестре не скажет. Следили, наблюдали, не приглянулась ли какая-нибудь из них. Нет, видно, свет ему не мил... Без веселой подруги скучно и девчатам. Не жаль, кабы была счастлива, да в неволю выдали дочку Чумаки.

Люди осуждают Чумаков - Калиткино добро им затуманило голову.

Павло совсем извелся. Бесталанный парень - заниматься хозяйством не на чем. Невесело заработчикам среди хозяйских сынков. Ходят слухи, будто Павло подговаривает Орину бросить мужа, да неизвестно, как на это посмотрит Чумак. Вероятно, и на порог не пустит дочку. Павлу невозможно вмешаться - у нее муж, отец. Люди слышали, как Захар под хмельком срамил Чумака. Да разве поможет? Все равно Орине некуда деваться. В отцовском доме - нет места. Разве что внаймы. Но кто ж ее возьмет в своем селе? Старшины побоятся. А из чужого села приведут по этапу.

Да и Павло сам слоняется без дела. Свет широк, а деваться некуда.

- А уже солдаты отказываются ехать в Маньчжурию, слух такой. Новобранцы отказываются от набора, - сообщил Павло.

Всех всполошила эта новость, хоть глухие слухи об этом ходили и раньше по селу. Не могли понять: как осмелились?

- А кто контрибуцию будет платить, если нас японец побьет? - задал Мамаев Левко дальновидный вопрос. - Хорошо тебе - с голого, как со святого...

Левко - сынок богатого отца, красная рубаха на нем ласкает глаз, он заботится о своем хозяйстве. Мамай знается с бывалыми людьми. У Мамая пьют, гостят старшина, батюшка, урядник, разговаривают о порядках, о повсеместных неполадках, забастовках, о войне, о том, что неуважение к властям проникает в села, потому что повсюду уже подбивают народ бунтовать. Левко всего наслушается, знает немало мудреных слов, о которых Павло, может, и не слышал.

- Не буду платить и тебе не советую, - отвечает Павло на предостережение Левка.

- Пусть паны платят, они войну затеяли, - добавляет Максим.

- Паны с тебя и потянут, - вставляет Маланка.

Ульяна неприязненно молчала, хорохорилась - пристойно ли дочери старшины слушать эти разговоры? Сама не принимала в них участия и другим не советовала.

Хозяйские сынки милостиво разрешили: говорите, пока мы с вами! Бояться какого-нибудь там стражника или урядника!

Хозяйка посиделок Жалийка прослезилась, вспомнила сына Охрима, который потерял на войне ногу. Дома горюет молодая солдатка с дитем.

На девичьи беспокойства Павло пожал плечами: разве он все это сам выдумал? Слыхал разговоры людей на ярмарке, все осмелели, не скрывают своих мыслей, поднимают голос, повсюду ропот, грозят панам - кому это не известно?

Левко пришел к выводу: война вывела кое-кого в люди. Слава, служба, награды. Взять хотя бы Назара Непряху. В стражниках он теперь. А кем был?

Маланка расписала этого Назара. В воскресенье был на ярмарке - медали и кресты на солнце сияют, он поигрывает широкими, как у пристава, голенищами, побрякивает саблей, шнуры у него горят - словом, ярмарочный красавец. Весь народ засмотрелся, как стражник наводит порядки на ярмарке, надзирает. Соседи наперебой зазывают Непряху, то есть Назара Сидоровича, на магарычи, да он не с каждым станет разговаривать и пить чарку.

Посиделки знали: урядник Чуб, старшина Калитка, стражник Непряха надежная охрана села. Свой суд и расправа. Говорили об этом с неприкрытой насмешкой, даром что дочь старшины слушала, - не боялись.

Хозяйские дочки тут не стерпели. Ульяна Калитка, на которой плисовая корсетка чуть не лопалась, Мамаева Наталка, которая поигрывала в сторону Василя черными бровями, ладно сбитая Морозова Настя, заметные, видные девчата в кругу латаных девушек, обозлились. Загомонили наперебой: вот развезли про политику! Долго еще слушать эти нудные разговоры? Не на посиделки, что ли, пришли? Вместо того чтобы с дивчиной любо-мило посидеть, попеть, хлопцы завели разговоры о войне, о порядках, о податях, словно деды!

Изменились хлопцы - это заметили девчата, - стали какими-то вялыми, не чувствуется в них удали, настоящего запала. Куда девались славные шутки, затеи? Пьют до потери сознания или ходят понурые, придавленные, полусонные... Как сурки!

Девчата пряли со скукой - скоро всех хлопцев заберут. Из памяти не выходила тягостная картина.

...Густой осенний туман стлался по земле, горланили петухи. Новобранцы, сбивая жидкую грязь, брели по селу. Следом тянулись вопли жен, девичий плач. Рекруты опухшими глазами смотрели на белый свет...

Песня - девичья утеха и отрада - зазвенела в хате... Ульяна Калитка, вероятно наслушавшись песен в Лебедине, завела среди своих подруг:

Нiхто так не страдає,

Як милий на войнє...

Вiн пушки заряжає,

I думає о мнє...

Она поразила всех своей необычной песней. Будто тоскует дивчина... Подружки неспроста бросают взгляды на Мамаева Левка.

Да и с песней теперь остерегайся. Всех напугал недавний случай. Парни и девушки сошлись около Псла, над кручей в леске, пели при луне, ясные голоса разносились по воде до самого села. Вдруг из лесочка примчались верховые, урядник, стражник, десятник, окружили перепуганных певцов, захватили и погнали в волость. Непряха, как бешеный, скачет на резвом коне, гонится за девчатами с криком, шумом. Девчата - в плач, в слезы, сбились как овцы, беспомощные, перепуганные, упрашивали, чтобы их освободили. Но урядник Чуб был неумолим:

- Вы знаете, что петь запрещено? Политический год!

Арестованных гнали по селу в волостное управление. От Непряхи никто не убежит, всякие песни и веселия в его руках, он только недавно поступил на службу, а уже слухи шли везде о ретивом стражнике. Долго ли ему выслужиться до урядника? Заманчивое будущее вставало перед его глазами тогда он не будет чистить коня Чубу...

Непряха злорадно объявил понурому табунку:

- До утра посидите в холодной, а там дадут вам метлы и отведут под караулом подметать базарную площадь.

Срам, надругательство на все село. На весь уезд ославят. Набрались страха, наплакались, нагоревались.

- Дядечка, да мы только пели "Гриця".

На слезы не обратили внимания.

- Нельзя собираться! Почем знать, кто среди вас затесался? Может, были политические разговоры, против закона пошли - теперь не без этого. Может, кого-нибудь прикрываете, припрятываете?

Грозил, стращал урядник, видно было по всему, что молодежи не миновать беды. Тогда парни сложились и выкупили девчат, те бросились врассыпную, а хлопцы пошли в волость, да скоро и они откупились.

Все ж таки и урядник и стражник не без сердца, они же только выполняют законы - освободили, помиловали певцов, потому что убедились, что это ни в чем не повинные сельские парни, девушки. Все были довольны, что так счастливо обошлось, потом со смехом вспоминали, пересказывали. Однако остерегались. Когда же об этом случае узнали Максим и Павло, они решили проучить Непряху.

Выследили, засели. Ночью стражник мчался на коне к своей дивчине на хутор. Хлопцы привязали поперек дороги между двумя ясенями у околицы веревку. Непряха упал с коня, разбился. С той поры он стал еще лютее.

Павла с Максимом боится вся улица. Смелые парни. Они и хозяйских сынков брали в кулаки. В разгар молотьбы разбили молотилку в экономии. Павло на барабане стоял, подавал снопы, а кто-то замотал в сноп рядно. Барабан такой, что только колосок пролезет, а тут драный мешок сунули. Порвало середину. Сбежались надсмотрщики, пришел эконом, вызвали мастера. Молотилка надолго выбыла из строя: повредило вальницы, поломало бичи, порвало ремень. Досталось от эконома надсмотрщику Гаркуну. Издавна повелось - месть заработчика. Как ни оправдывался Павло - разве уследишь в горячей работе? - выгнали парня и ничего не заплатили. На землях Харитоненки ему теперь не найти работы.

А пока что посиделкам не страшно - ведь пели, разговаривали про политику в присутствии хозяйских сынов. Те, известно, заносились. Очень они испугались какого-то там Назара Непряхи!

Тоскливая песня звенела в хате, хватала за сердце:

Ой мати моя, не жени мене...

Не жени мене, не жури себе,

Бо вiзьмуть мене в некруточки,

Обрiжуть менi чорне волосся...

...Посиделки вгоняют в сон. Хозяйские хлопцы прикорнули около своих раскормленных девчат. Ночь укрывает всех. Павло вышел из хаты. Сторож пробил часы на колокольне.

2

Заводь затянуло льдом. Под босыми ногами молодой ледок трещал, ломался, расходился, булькала загнившая вода. Река была еще жива, еще плескалась черная вода Псла, но болота уже замерзали. Орина вошла выше колен в заводь, взбудоражила застоявшуюся воду, вытаскивала коноплю. На лице ее проступил пот. Сапоги она сбросила. Останутся сухими - ноги согреются. Она стояла по пояс в заводи, лопаткой откидывала землю, отбивала мерзлые комья. Ноги, руки задубенели, тело горело. Коноплю замачивали как будто не глубоко, к осени от дождей вода в заводи поднялась.

Женщина погрузилась в холодную муть, оттянула коноплю с края, а теперь надо с середины. Орина доставала клюкой придавленные землей снопы конопли и выбрасывала на берег. А золовка Ульяна, укутанная платком, в кожушке, в добротных сапогах, подхватывала на берегу вилами эти снопы и укладывала для просушки.

- Тяни, тяни! - покрикивала она на невестку. - Не замерзать же конопле в воде!

Согрелась, разрумянилась и, стоя за камышом, за лозняком, подгоняла Орину.

- Ты не замерзла?

Помочила горячую руку:

- Вода подо льдом не очень холодная.

Но ее в это болото и огнем не загонишь.

Вода под ветром стыла. Орина уже не чуяла рук и ног, красных, как бурак. Обмерзшая, закоченевшая, она едва отваливала тяжелые пласты земли. Живет - без радости, помрет - без горя. Одна лишь мысль согревала душу. Искалечили, изломали девичью волю, но сердце надеется: может, проглянет солнышко? Давно бы наложила на себя руки, кабы не надеялась, не верила... Павло не даст себя затоптать, сумеет защитить себя, достичь своего, добиться освобождения и для нее... Иначе как жить?.. Орина полоскала пучки конопли, отмывала их от земли, подавала золовке... Все вытерпит, перенесет Орина, лишь бы только любящее сердце не закрылось для нее.

Ни у кого не было таких ряден, как у Ганны Калитки. Она умеет, знает, как выращивать коноплю, ткать полотно. В пору убранное, вымоченное волокно мягко, лучших ряден ни у кого нет. Цветными нитками разукрашены, любо глянуть. На все село славятся Калиткины рядна...

Застоявшаяся подо льдом вода стала скользкой, зеленой, затхлой. В голове даже помутилось.

Конопля поспела и стала осыпаться еще к Семенову дню, ее убрали тогда, высушили, обмолотили, намочили. Неожиданно пришли заморозки, чуть-чуть не прихватили, не замуровали коноплю в болоте. Невестка должна вытащить - кто ж полезет в студеную воду? Пока не было невестки, Татьяна Скиба вытаскивала коноплю - отрабатывала. Что ж, невестка будет валяться в постели, а Ганне нанимать?

- Сиднем сидя не расцветешь, молодица! - не раз корила, поучала невестку Ганна.

Выйдя из воды, Орина вся дрожала, из глаз ее текли холодные слезы, под коленями вздулись синие жилы, юбка затвердела, как луб. Орина не могла завязать платка, надеть сапоги, пальцы онемели, застыли. Едва добежала до дому, стуча зубами. Резкий ветер хлестал ее. Муж открыл двери и хмуро посмотрел на почерневшее лицо жены. Она стянула мокрую одежду, влезла на печь, погрузила ноги в горячее зерно и, дрожа, стала согреваться. Колени ломило, руки болели по локоть, но Орина молчала, чтобы свекровь не корила: калеку взяли...

Ульяна пришла вослед, утомленная, замерзшая, выпила кружку водки. Сильная, веселая, помощница матери, утешение матери. Горлица сизокрылая до сих пор еще не свила своего гнездышка. Голые девки повыходили замуж, а хозяйская дочь сидит дома. Скоро вечер, а невестка все лежит на печи, дочь, что ли, должна возиться со свиньями и коровами? Дочь еще дождется своего, еще придет ее время. Надо печь топить, коров доить, воду носить. Свекровь рассердилась, накричала на Якова, что жене потакает.

Мамаева Секлетея навестила соседку. Она зачастила к Калиткам, присматривалась к Ульяне. Та была с ней приветлива и ласкова, весело поблескивала зубами, а уж проворна, сильна - семерых стоит! Ульяна как раз собиралась на посиделки, вертелась перед зеркалом, прославленная вышивальщица и пряха! Ганна угощала соседку, задабривала, нахваливала Левка, приохочивала через мать, которая, наверно, передаст: Левко желанный зять для Калиток. Раздобревшие хозяйки злословили в теплой хате, а Орина при луне белила хату, потому что днем некогда. Как следует надо побелить, чтобы не видно было следов помазка, чтобы утром свекровь не ругала. Печальны мысли невестки. Все равно не угодишь, знала хорошо...

Свекровь прихлебывала густую терновую наливку, хмельная, льстивая судачила с кумой и напевала, выла:

Чого, сину, горiлки не п'єш?

Горiлки не п'єш, жiнки не б'єш?

3

Свет падает на седую, взлохмаченную голову, на костлявые руки - дед Ивко обдирает кукурузные початки и поучает невестку:

- Квась капусту тогда, когда старый месяц пойдет с круга.

Вот лихо его возьми! Все приметы, обычаи, знаки известны старику, а роду все равно не везет. Неудачный ведун.

Вместе с туманами и слякотью на село хлынули новые думы и заботы. Семья Скибы каждый вечер собирала к своему очагу все беды, насевшие на село, глушившие людские ожидания.

Татьяна никогда и часочка не посидит без дела: выгонит корову, заткнет за пояс кудель, прядет и пасет. Теперь она готовит ужин, рубит капусту. Свежий запах капусты расходится по хате. Захар приходит из экономии усталый, но не злой. Прошло время, когда он гонял жену вокруг хаты. Теперь новая тревога свалилась на ее голову. Попали в немилость старшины Захар с сыном. Остереглись бы, смолчали, как другие, так нет же, всюду встрянут. Татьяна уже не раз говорила: "Всех не обогреете".

Вечные беды подстерегают каждый день и шаг человека. Захар по самую маковку в отработках и никак не выберется. Разве можно угадать, предвидеть, что ждет человека - панские прихоти, самодурство, выдумки? А тут еще сын беды натворил в экономии, хотя Захар в душе этим немножко и гордится...

Засушливое лето сожгло хлеба - недород. Под осень задождило, на арендованных выпасах поднялась трава, и эконом Чернуха поднимает цену, вымогает теперь от общества: отрабатывайте еще! Паши под зябь, вози бураки... На дожде зарабатывает. И кто его знает, когда будет конец этим отработкам! Отрабатывай за то, что он тебе дает землю в аренду, отрабатывай за дорогу, за выпас, за сенокос, за водопой, за штраф, за дождь, за солнце, за то, что смотришь на белый свет, за то, что дышишь... Пусть бы уж земля провалилась с этими отработками!

Захар снимает намокшую одежонку и, возмущенный негодными порядками, обращается к домашним с обычными рассуждениями.

А брать аренду приходится. Разве у Захара есть свой сенокос? Тина, топь, гниловодь булькает, чавкает, клокочет, косишь по колено в болоте. Или пашня - зола, песок, глина!.. Да еще бери, что дают. Харитоненко повсюду сеет бураки. Станет он резать Доброполье? На тебе, убоже, что мне негоже...

С неутешительными новостями вернулся сегодня Захар, да приходил ли он когда-нибудь с веселыми? Плохие вести никогда не выводились в хате, а теперь, в недород, особенно угнетали село.

Харитоненко зарабатывает на голоде! Полову, которую надо бы выкинуть на навоз, экономия продает крестьянам. За пуд половы, чтобы прокормить одну-единственную скотину, работай два дня. Бурелом, хворост, который сгнил бы в лесу, он продает по пять рублей за фуру, воз гнилой соломы покупай по десять рублей или зимуй в нетопленой хате.

Татьяна рассказала домашним, как женщины пошли в панский лес по терн и груши, сушить на зиму - все равно сгниет. Насобирали бурелома. Тут их перехватили лесники, объездчики, стянули с женщин юбки и пустили в одних сорочках. Плач, крик на весь лес. Пересидели в лозняке над Пслом, намерзлись, дожидаясь вечера, и со слезами пришли в село. С замужних женщин стянуть юбки! Срам!

Давно ли сняли кожух со старого Ивка за то, что телка паслась на толоке? Хочешь - выкупай кожух, хочешь - отрабатывай.

На что только не пускается экономия, чтобы выжать с поденщика даровую работу! Нанимают на плантацию сто поденщиков, а после обеда надсмотрщик по приказу Чернухи полсотни выгоняет и ни гроша не платит - неисправная, мол, работа. И люди мирятся с этим.

- В том-то и беда, что мирятся! - как бы с упреком заметил дед Ивко.

Греха не побоялся богомольный старик, против Святого писания пошел. Сложные мысли в суровых глазах. Незаметно для самого себя Ивко избавился от вечной покорности злу.

- Мирятся, потому что боятся остаться без работы, - поясняет Захар.

- В нужде человек становится шатким, нестойким, - утверждает Ивко по своему горькому опыту.

- Или же смелеет, - в раздумье замечает Захар.

И это было удивительное наблюдение, вероятно тоже на собственном опыте. Захар уверяет отца: еще придет кара на панов, умные головы давно предсказывают, пусть только сладятся люди.

Татьяна с тревогой слушает эти пророчества. А дед Ивко благословляет людей на святой гнев против панов.

- Пусть этих панов покарает Страшный суд! - торжественно произносит он. - И как это сталось, что молодые учат стариков?

Ивко обводит домашних взглядом, вероятно с мыслью о Павле. Известно, старики привыкли подчиняться, молчать, терпеть. А какие разговоры по ярмаркам!.. Страшно слушать... Но только зачем людей против царя подбивают? Ведь и недоимки царь простил, когда родился наследник, - это говорил учитель Смоляк на ярмарке...

На отцовские размышления Захар отозвался любимой поговоркой: бей поганую сороку, превратишь ее в ясного сокола. Захар, видно, тоже подпал под влияние этих разговоров, ведет страшные издевательские речи во всеуслышание. По мнению Захара, царь задумал внести умиротворение своей грамотой. Чтобы люди молились за царевича, чтобы он вырос здоровый и еще сильнее, чем отец, поработил народ. Однако земский со старшиной припрятали эту царскую грамоту, недоимки ведь взыскивают, описывают имущество и продают. Много помогла Захару эта грамота? Разве Добросельский после той ярмарки не запугивал учителя, не твердил ему:

- Одно из двух: либо учи детей, либо шатайся по ярмаркам.

Пригрозил обратиться к самому губернатору с жалобой на Сумскую земскую управу, которая насаждает бунтарей по селам. Учитель много порассказал бы людям, да боится лишиться службы, втихомолку рассказывает, хоть за ним и следят. Когда Захар - никто другой не отважился - спросил старшину на сходе об этих недоимках, которые прощены манифестом, что ответили Калитка и Мамай? Захару еще легко сошло, общество его отстояло: "Мы люди темные..." По приказу старшины Захара на три дня заперли, чтобы не будоражил людей. Захар, может быть, и не дался бы, да насели урядник, стражник, десятники, повалили, скрутили, заперли в холодную.

Тогда люди возвысили голос, начался ропот... Калитка тянет недоимки с людей, описывает, продает, люди платят и не знают, что царской грамотой недоимки прощены! "Добросовестные" помощники старосты и сборщика за магарыч кого хочешь обойдут, но Захара не минуют никогда. Что ответил Калитка? Болея душой за царскую казну, старшина с Мамаем и другие хозяева заплатили, мол, за людей все недоимки заранее, а теперь как, должны, что ли, терпеть убытки? Нужно им вернуть деньги? Кому милость, а кому убытки? Не может такое быть. Хозяева, мол, хотели оказать обществу услугу, на всю округу Буймир прославился, заплатил недоимки - даром, что ли, старшина выслужил царский кафтан?

Разве не обманут, не обведут общество волостные воротилы? Калитка жалеет о тех временах, когда за неуплату подати водили по снегу босыми, обливали водой на морозе. Хорошо, что отменили волостные розги, а то Калитка натешился бы. Теперь он кулаком убеждает непокорного. Земского начальника задобрил и сейчас правит. Он и солдатские деньги и дрова замотал - плачут солдатки с малыми детьми. Иным уменьшит возраст, чтобы на службу не взяли... Коней для армии покупали - хозяева угощали Калитку: "Поставь моего коня". Сотни загребали. Старшина барышничал лошадьми. Проходимец! Печатными буквами расписывается, а весь свет обманывает. Печатью ударит - закон! Медаль нацепит - власть! Мамай ездит по хуторам, скупает сено, осоку, аир, стога сена наставил, перепродал его с Калиткой на войну. Наживались и на сене и на лошадях. А кто осмелится на сходе против старшины выступить - у Калитки под рукой урядник, стражники, десятники. Много стражников развелось теперь и в экономиях и по селам...

В глухие осенние вечера долго мерцают огоньки по хатам, женщины прядут, текут разговоры про сельскую обездоленность, и в словах уже не чувствуется прежней покорности злой доле. С гневом говорят о расплате с панами, как это сделали в других селах.

- Потому что уже вот тут наболело. - Захар стучит в свою впалую грудь. Напряженное молчание придавило хату. Это были еще, может быть, не совсем отчетливые, ясные намерения, еще туман стоял перед глазами, но уже воля и решимость проникали в душу.

Татьяна, которая пряла около печи и одновременно готовила ужин, засмотрелась в погасший очаг. За день она измоталась, работая у чужих людей, и теперь, пользуясь свободной минутой, отдыхала. Дремали Захар с дедом Ивком, тоскливая песня навевала сон - плакалась жена, что родилась на беду, горшком воду носить, соломой печь топить. Идешь в кладовую - нет ни хлеба, ни соли... Она ж не убегала от своей женской доли...

В каких бы затруднениях ни жили, хата засыпала с песней.

В жизни всегда так. Подмазывает женщина глиняный пол, в глазах черно, на душе тоскливо - с досады возьмет да и запоет. От песни по телу разольется истома, с песней вьется мечтательная дума, женщина в забытьи мажет пол...

4

Орина огородами ночью прибежала к родной матери.

В одной сорочке, босая, завернутая в ряднину, с запекшейся на теле кровью. Со слезами на глазах умоляла - не может больше терпеть... Мать испуганно приложила руку к ее лбу. Дочь хрипела, горела, грудь ее была заложена. Жалость охватывала от одного взгляда на Орину. Мать уложила ее на теплую лежанку, укрыла кожухом, протопила печь соломой, заварила калины с сахаром, напоила - пусть пропотеет, авось отойдет. Глаза заплыли кровью, посинела, пожелтела...

Нет житья ей с ненавистным мужем. Синяки с тела не сходят. Чужим умом живет Яков: станешь прекословить - бьет, молчишь - бьет. Свекровь грызет не так выстирала, помазала... Запаскудит, заляпает - переделывай! В дежу с тестом толкнула... Ломала Орина сухие сучья, растянула сухожилия. Вытаскивала коноплю - застудилась. На все одни попреки: взяли немощь. Золовка, как коршун, клюет...

Невмоготу Орине жить у Калиток. Испугалась Лукия, чтобы дочка руки на себя не наложила. Словно с раскаянием промолвила:

- Я ж тебя выдала...

- Батрачка я у Калиток.

У Лукии душа изныла - загубили жизнь дочери. Думали, свыкнется. А она зачахла, завяла, стала костлявой, худой, губы запеклись, с каждым днем все больше сохнет. Лукия давно убедилась - не на пользу дочке пошли отцовские заботы и попечения. Мать не знала, что посоветовать дочке. Не укоряла, не поучала, только горестно промолвила:

- Тебе жить, делай как знаешь, дитятко...

Орина никогда не выходила у матери из головы. Мало кто знает, как она перемучилась, нагоревалась, наблюдая горькую жизнь дочери - невестки богатой семьи. Рабой стала дочка. Разве мать - враг своему дитяти? Пусть делает как знает.

Отец еще не спал и слышал разговор матери с дочерью. Горькие мысли не давали ему покоя, но он ничего не сказал, чтобы не быть виноватым. Думал сделать как можно лучше, а теперь сам увидел: загубил жизнь дочери. Уже надоели упреки людей. (Захар, тот никогда не смолчит.)

Станет ли он и дальше перед Калиткой шею гнуть? Осмелели теперь люди, не боятся ни старшины, ни сатаны, прости господи...

- Дома тебе, однако, делать нечего, - не вытерпел, подал голос Чумак.

Сказал он это с такой мыслью - пусть пока дочка побудет в родной хате, все равно деваться ей некуда. Надо наведаться к Калиткам. От злого сердца, что ли, не хочет Чумак принять к себе собственную дочь?

- Вон Марийка растет, Максим женится, а велико ли у нас хозяйство? Некому, что ли, управиться?

- В экономию наймусь, даром хлеб не буду есть, - решительно отвечала дочь. - Своей, что ли, волей я замуж пошла?

Уж не вздумала ли Орина укорять отца?

- Муж не даст тебе паспорта, куда пойдешь? Куда денешься? Кто тебя возьмет без паспорта? - вразумлял Чумак.

- Буду работать в экономии, - упрямо твердила Орина.

Удивительная перемена произошла с родителями - приметила Орина. Прежде старик и разговаривать с дочкой не стал бы - прогнал, побил бы, а теперь спокойно растолковывает, уговаривает, чтобы не срамилась.

Дед Савка подал с печи голос за внучку - пусть не тревожат Орину...

Мудрая мысль пришла в голову Лукии. Собственно, она давно не выходила из головы, и теперь можно ее исполнить. Лукия решила сама отправиться к Калиткам, не брать с собой малодушного мужа, потому что еще напортит. Теперь она спохватилась, накричала на домашних - пусть дадут покой Орине. Брату и сестре не дала слова вымолвить - Орина стучит зубами, а они засыпали ее разговорами.

Все обошлось без ссор и перебранок. Укрытая материнским кожухом, согретая лекарственными напитками, Орина спокойно задремала в родной хате, впервые за долгое время.

На следующий день мать раненько вытопила печь, приготовила завтрак и пошла с мужем в церковь, строго наказавши детям присматривать за Ориной, которая лежала изнуренная, бескровная. Дед Савка слез с печи, встревоженный, молчаливый, постоял над внучкой, подумал, сочувственно покачал головой - внучка бесправна в этой хате, как и он сам, перекрестил ее, глубоко вздохнул и тоже понес грехи в церковь.

Марийка не могла отвести от сестры жалостного взгляда, так она отощала. Орина проснулась под ее пристальным взглядом, усмехнулась и обвила сестру рукой. Немного погодя наведалась Маланка, не расспрашивала, а только оплакивала несчастную подругу. Девушки убрали, причесали Орину и сами вышли из хаты...

Павло почувствовал странную слабость в ногах, когда переступил порог. Столько дум, переживаний накопилось в душе обоих, что передать их нет возможности. Орина стыдилась своих костлявых рук - высохла на работе у Калиток. Павло наговорил немало ласковых слов. Не сумел он ее защитить, отдал на глумление. Плакал, каялся перед ней, - сколько стыда и муки пережила она из-за него! Думали ли они, что их разлучат? Он чувствовал свою вину, умолял ее, чтобы она не возвращалась к Калиткам. Никто не принудит ее, не то время. Скоро все переменится.

Они слушали, как бьются их сердца, как струится кровь в жилах. Украдкой пробрался он в хату, оставив Марийку с Максимом стеречь около ворот. Как только постучали в окошко, выбежал в садик и ушел через огороды. Уже возвращались из церкви.

...Пахнут выбеленные солнцем полотна. Орина еще девушкой пряла, с малых лет была работящей. Сестренка держала перед ней тяжелый сувой, а Орина в легком забытьи наклонила лицо. После разговора с Павлом она словно ожила, велела Марийке подать пучки целебных трав, собранных дедом Савкой, - они тоже пахнут. Все в хате стало Орине родным и милым.

Встреча с Павлом согрела женщине сердце. Зажмурив глаза, она лежала неподвижно - не то дремала, не то грезила, ласкала себя мыслью о том, что давно уже ходят отрадные слухи и времена изменятся. Может, на самом деле настанет еще для Орины счастливый день?

Когда Лукия, чтобы начать разговор, сказала, что Орина больна, рыхлая Ганна едва отозвалась, засопела, нахмурилась. Калитка волком посмотрел на сваху.

- Дьявол заманил, хвостом под носом покрутил! - взъелась Ганна.

Ульяна уже осведомила домашних, что, когда Чумаки пошли в церковь, Павло наведался к Орине.

- С поджигателем связалась! Он под заборами валяется!..

Разъяренная сватья поразила материнское сердце тяжелыми упреками:

- Ты не углядела за дочерью, еще когда она была в девках, и теперь сводничаешь!

Тяжелое оскорбление легло на сердце женщины, ее охватила жалость к дочери: уж если сватья так обращается с матерью, что же терпела дочь?

- Кабы настоящий муж, он бы на аркане приволок жену, шкуру бы спустил! - не унималась Ганна.

Яков Калитка, может быть, и на самом деле пошел бы за Ориной, но брат Максим, узнав, как издевался Яков над сестрой, пригрозил поломать ему ребра и оторвать голову, если тот когда-нибудь заявится к ним на двор или побьет сестру.

Лукия уже давно убедилась, что не житье Орине в доме у Калиток, и поэтому обратилась к сватам со словами благоразумия. Она с трудом сдерживала себя, приступая к важному разговору. Все ж таки мать не враг своей дочери. Орину не смирить побоями, и так вся избита. Пусть поделят с сыном дом, дадут молодым земли, скота или пусть поставят новую хату, чтобы не было грызни, срама и издевательства над дочкой. Сколько на Калиток работала, здоровье потеряла, а теперь пойдет голая?..

Ганна чуть кровью не облилась, услышав эти бесстыдные слова дерзкой сватьи. Ярость сдавила горло, сердце застучало, в глазах потемнело. Зазнаваться стали Чумаки! Лукия в ее доме хочет свои порядки наводить!

- Вон! Вон, негодница, с моего двора! - озверело закричала она на сватью.

Муж попробовал угомонить жену. Лукия и не рада была, что завела с ней разговор.

Роман Маркович трезвее отнесся к словам Лукии.

- А я с чем останусь? Детей выделю, а сам буду искать работника на свой двор?

Действительно, положение Калитки безвыходное.

Яков, молчаливо и понуро слушавший у порога эту перебранку, почувствовал тут величайшую угрозу своему благополучию. Он не допустит, чтобы к Ульяне взяли примака! К отцовскому хозяйству примажется чужой человек? Он не хочет!

- Молчи, дурень! - обозлилась мать на сына. - Еще при жизни родителей хочешь поделить наследство! - И обратясь к сватье: - Раздели огород, скот, землю, поставь хату, молодые руки себе добудут, а мы? Живите, детоньки, богатейте, а отец с матерью пусть пропадают!..

- Дам кладовку, пусть в кладовке прорежут окно и берут кривую кобылу, - глумливо добавил Роман Маркович.

Лукия знала - в этой кладовке уже прогнили двери. Калитка насмехается над снохой. Издевательствам его не было конца, он пускался на новые выдумки:

- Колышки забьют и, как паук ткет паутину, пусть вьют гнездышко!

К счастью, дочь и муж не слышали этих издевок и насмешек. А мудрая Лукия все стерпела.

- Они, что ли, заработали мне на хату? Пусть себя окупят, а тогда выделяются. Я их кормил, одевал - где отплата?

Калитка никак не мог успокоиться. Неуважение, надругательство над его домом! Сколько лет бился, трудился, приобретал хозяйство, скопил столько добра, а теперь захотели растащить, разодрать! Много ли сами скопили?

- Не будет этого!

Калитка осатанел, посинел, топал ногами, потрясал дюжими кулаками:

- Не дождетесь! Схороните меня, тогда уж делите!

- Да вам и века не будет! - с пренебрежением ответила Лукия и вышла из хаты, потому что все равно выгнали бы. В эту минуту она возненавидела двор Калиток, своими глазами убедилась, что это за шкуродеры.

- Ты хотела бы, чтобы я завтра умер, а вы растащили бы мое добро?! злорадно выкрикивал вслед сватье Калитка, разгадав ее злые помыслы.

От дерзости сватьи в голове его даже помутилось. Калитка, который заправляет целой волостью, под рукой у которого пятнадцать обществ, перед которым дрожат чубы и бороды, должен от задрипанной сватьи выслушивать непристойные, бесстыдные речи. Это ли не издевательство!

5

Мамаев Левко решил проверить дивчину, не страдает ли она одышкой. Морозов Василь смеялся над приятелем.

Ульяна девка крепкая, здоровье так и прет из нее, того гляди, она лопнет. На шее хоть ободья гни. Такой девке только пеньки корчевать. Разве же не видно, с какого двора? Разве она недоест, недоспит? Или, может быть, переутомится в работе?

Левко, однако, не сдается.

- Жену берешь на век. Приведешь в хату, а она - кахи! кахи!.. Свяжет свясло - поясницу ломит. Принесет воды - запыхается. Мало ли что румяна яблоко тоже бывает румяное, а в середке порченое... Мне нужна такая жена, чтобы чувалы таскала!

После таких доводов Василь не стал больше перечить, согласился идти с приятелем на посиделки. Конечно, не подготовившись, на посиделки не пойдешь с тайными намерениями. Поэтому приятели, хорошо зная хитрую грамоту, стали кое-что готовить. Не с пустыми руками приступят к такому важному делу.

Когда приятели пришли к бабе Жалийке, все были уже в сборе. Обычное и в то же время приятное зрелище: бил бубен, выпевала скрипка, кружились веселые пары, поблескивали сапоги, бренчали мониста, развевались юбки...

На лавке было просторно, и приятели сели по обе стороны Ульяны, но она пыжилась, отнеслась к хлопцам с полным безразличием. Все притворство... Разве хлопцы не знают, как разговорить и развеселить дивчину?

Василь и Левко - хлопцы с богатого двора, в синих чинарках, в смушковых шапках, красных поясах, вышитых сорочках. Видные хлопцы, не ровня латаным сермяжникам. Да и Ульяна незаурядная девка, на ней не будничная юбка, а яркая плахта, даже в глазах рябит.

Пусть себе девка важничает, решили хлопцы и, сидя рядом с нею, как водится, достали кожаные кисеты (порттабак был только у Якова), стали крутить цигарки. Крутили долго, старательно, цигарки были длинные, как ярмарочная цукерка*.

_______________

* Ц у к е р к а - конфета.

Музыканты пиликают, пары кружатся, притопывают, а хлопцы знай попыхивают цигарками. Не попросту курят - окуривают Ульяну. Густой, едкий дым стелется по хате. Если к табаку подмешать семени дурмана, да еще отрезать от голенища и мелко покрошить полоску овечьей кожицы, прибавить хмеля да перца, не то что дивчина - конь очумеет.

Чадный дым спирает легкие, чуть не выворачивает внутренности, однако Ульяна смеется, рассказывает, какой сон ей снился... Страдающую одышкой кто же возьмет? Ульяна терпит, не кашляет, чтобы не пошла худая слава дивчина, мол, хилая.

Никто не присаживался к курилкам, над которыми повис густой едкий дым. И хоть они не затягивались, однако их самих затошнило, головы закружились.

Хата шла ходуном, вертелся свет в глазах дивчины, хлопцы докуривали цигарки, а Ульяна хоть бы кашлянула.

Как ни старались хлопцы - Левко с одной стороны подкуривал, Василь с другой, - Ульяна сидит, хохочет да лузгает семечки. Ничто ее не берет! Бык и то угорел бы! Здорова легкими и сердцем. Хлопцам не нужна красота, была бы жена в силе.

Левко с Василем только переглянулись. Дуб, а не девка! Дай боже каждому такую жену в хозяйстве, которая не боится ни мороза, ни жары... Которая полезет в студеную воду вытаскивать коноплю или будет стирать белье на льду. Которую не берет ни голод, ни усталость. Целый день будет вязать снопы в жару, а ночью - возить. Без устали, без сна будет работать по хозяйству. Которая в лесу с мужем поднимет тяжелое бревно...

Но это еще не конец. Цигарки были докурены, Ульяна насмешливо косила глаза на хлопцев, и Левко пригласил дивчину к танцу. Ульяна изнывала без движения, охотно стала против хлопца и подбоченилась.

Музыканты быстро чешут гопака, дивчина проворно выбивает ногами, вертится, плывет, летает, и, право, неуклюжий Левко не поспевает за ней. Нет лучшего развлечения Ульяне. Хоть дивчина в теле, она словно не прикасается к полу, танцует безостановочно, и скорее у музыкантов отнимутся руки, чем утомится дивчина. Поигрывает глазами, бровями да притопывает - веселая девка!

Уж от Левка пар идет, блестит вспотевший лоб, все заметили перетанцевала девка парубка!

Левко тяжело дышит, - видно, помутилось у него в голове, он шатается, чуть не падает... Неизвестно, чем бы это кончилось, да Василь бросился выручать приятеля. Дивчина только усмехнулась. А когда она не смеялась?

Василь сорвался с лавки, приземистый, жилистый, крепким плечом оттолкнул Левка, сложил на груди руки, стал против дивчины откалывать, кружить да вывертываться, а потом как пошел вприсядку - все посиделки засмотрелись.

В хате стоял густой дым, а Ульяна раскраснелась, словно бурак, играла плечами, плыла по кругу, будто рыба в воде.

Василь тоже проворный хлопец, задорно притопывает, летает, вертится, но, видно, и он уже стал утомляться, посиделки заметили, что и он уже задыхается... Неизвестно, к чему бы это привело, да музыканты, вероятно, чтобы спасти честь парубка, оборвали музыку.

Хлопцы отдувались, дивчина же беззаботно разговаривала с подругами, лукаво улыбалась.

На посиделках судачили и диву давались - приворожила девка к себе, разве не видно? Уж до чего осторожен Левко, на селе нет хитрее его, все время остерегался... Лузгают, бывало, девчата тыквенные семечки, Ульяна достает из другого кармана, угощает Левко, а те семечки настоянные, парень не берет, мол, зуб болит... Чтобы он на посиделках да выпил воды? Внутри горит, так хочется пить, Ульяна угощает хлопца:

- А может, взвара выпьешь? Он кисленький...

Левко отказывается, выйдет за порог, набьет рот снегом, а из Ульяниных рук не станет пить.

Разве не известно, землю обильно расцветили чары, в лесу растут голубенькие рябенькие цветочки - любка, - девчата варят корень, льют в воду, чтобы хлопцы любили. Самые мудрые в Буймире бабы - Гапониха, Пивниха, Щетиниха, Тучиха, Перелетка - каждое лето собирают зелья. Надо знать, когда из земли выкапывать и когда давать. Корень как рука.

Бывало, хлопцы, девчата в складчину садятся за стол пить, гулять, Левко чарку выпьет, а закусывает огурцом. Остерегался, чтобы девчата не подмешали любовного настоя - не ел ни борщей, ни киселей. А не остерегся... Взял как-то ложку вишневого киселя, который поставила перед ним Ульяна, - кисель невкусный, отвратительный. А в кисель подлит настой. Левко переболел, перемучился, горит, печет, выворачивает внутренности... Катался по земле. Ходил как вылепленный из воска. С этого и началось. Прирос сердцем к Ульяне. Не увидит девушки - не уснет. И никто ему не мил.

У Ульяны не было пары, на посиделках всегда спала с девушкой. Никому не пришлась по душе. Василь Мороз как-то прилег на соломе, а ночью обулся, подался домой.

- Она сопит, как кузнечный мех!

Ульяна утром встала - смех, срамота, не долежал парень до утра.

Девка и надумала приворожить Левко. Дома мать укоряет парня:

- Я хвораю, сестра на выданье, долго я тебе буду стирать рубахи?

- Я и в грязных похожу, а кого попало не возьму.

Долго шатался Левко по посиделкам, присматривался к девушкам, порой в сердцах швырял сапоги под лавку:

- Шут его знает, где она растет, а ты мучь ноги!

Окрутила Ульяна парня.

Теперь парень угомонился.

Угомонился ли?

Ульяна уже сшила подвенечное кашемировое платье, купила фату...

Хлопцы долго уговаривали Левко, чтобы не брал Ульяны - бешеного нрава девка, весь ее род такой (конечно, уговоры были подальше от ушей Якова), спесива, сварлива, низка станом, нету, что ли, девки показистей? Она тебе не подходит, тебе не такая нужна. Василь отрекся от нее.

Чем Ульяна оттолкнула Василя? Он рассказал друзьям о своих злоключениях. Когда посиделки улеглись спать, он прилег около Ульяны и заметил, что у нее в сорочке у пазухи узелок, - хотела хлопца привадить.

Думала парней залучить - мол, труженица... Люди еще спят, а у нее свет... Ночь напролет прядет... А она-то ранешенько каганец засветит, чтобы людям бросилось в глаза, чтобы люди не осудили, а сама храпит на печи.

6

Под материнским присмотром Орина скоро отошла, поправилась, пополнела. Она помогала в хате, шила, пряла, но на люди еще не отваживалась выходить. Когда же узнала, что из дома ее не будут гнать к ненавистным Калиткам, совсем ожила, понемногу стали возвращаться силы, веселый нрав.

Наслушавшись от людей упреков, Иван Чумак задумался. Захар первый не смолчит - загубил, мол, жизнь дочери. Да и сын Максим поднял голос на отца, чтобы тот не гнал Орины из дому. Пригрозил изувечить Якова. Все пошло вверх дном, осмелели дети, перечат отцам, не слушаются. Не укладывалось в голове: жена не хочет жить с мужем, и никто ее не может принудить? Чтобы муж не имел прав над своей женой? А тут и Лукия защищает дочку, вступается за нее - не пойдет Орина в это пекло. Лукия проклинала тот день, тот час, что свел дочку с Калитками. Пусть пропадет, сгниет, сгорит все их богатство! Замучили дите, а была дочка как цветок.

Дед Савка со своей стороны усовещивал сына, чтобы тот не наказывал дочери...

Чумак не знал, что делать. Не хотел он новых попреков, осуждений, наговоров. Долго ломал голову, пока надумал. Пусть Орина пойдет к батюшке, чтобы направил ее, дал наставление. Иван Чумак хочет сохранить чистую совесть. Не хочет он брать греха на свою душу. Как скажет духовный отец...

Лукия увидела - сообразительная у мужа голова. Возражать не стала, сама уговаривала Орину, чтобы та отправилась к батюшке, - все равно не дождешься совета ни от кого.

Орина вынуждена была покориться. Сколько страха и стыда пережила, пока отважилась стать перед батюшкой со своей необычной просьбой. Склонила голову перед рыжеватой от табака бородой.

Отец Онуфрий остолбенел, услышав речь молодки. В первую минуту он не знал, что сказать. Сроду такого не было. Едва пришел в себя и стал усовещивать легкомысленную женщину.

- Евангелие читала? Клятву давала? Теперь дать тебе развод? Надень то платье, в котором венчалась, зажги на себе, тогда дам тебе развод. Куда пойдешь? Муж паспорта не даст. Куда денешься? Молодой, близорукий умишко! О чем ты, молодка, думаешь?

Отец Онуфрий сразу приметил: упрямого нрава молодка, не кается, не покоряется, к руке не приложилась, с суровым видом и опущенными глазами теребит кайму платка. Батюшка, однако, не потерял надежды рассеять злые намерения молодки, обратился к ней с благочестивыми словами, укорял, наставлял. А чтобы избавить от лукавого соблазна, наложил покаяние: пусть бьет поклоны и постится, а иначе он не допустит ее к причастию.

- Блудницей была, распутную жизнь вела, приласкали тебя, пригрели в достойной семье, избавили от насмешек, от надругательства. Жила с богатым мужиком в достатке, в роскоши, горя не знала, а теперь хочешь бросить его? Есть ли у тебя совесть, молодка?

Орина низко поклонилась и пошла, ничего не сказала, не посмев батюшке перечить. И в церковь редко ходила, - укорял ее батюшка, - и с опасными людьми знается... Смела ли сказать Орина, что без устали работала у Калитки и что нет человека честнее Павла? Пришла за советом, помощью, а батюшка засрамил, запугал; разведет вас заступ да лопата. Не смей, мол, и думать, до самой могилы должна терпеть, жить с ненавистным мужем!..

На глумление отправили ее к батюшке. Дома волю связали, за ненавистного мужа отдали. И теперь покоряйся миру, не смей ослушаться. Всенародно бей поклоны... Снова хотят на посмешище выставить. Каждому бросится в глаза: с чего бы это молодая женщина да била поклоны?

Лес стоит серый, хмурый, словно заплаканный, как самое небо. Суровый пасмурный день, студеный ветер пахнет молодым снегом. Сгустилась мгла, померкла дорога, густо сыплет снежок, устилает измученную землю. Сердце щемит...

В безлюдном перелеске Орину встретил Павло, отвел с дороги, утешал, голубил, чтобы не знала она страха, чтоб не горевала. Поп - это стражник над душой. И поклонов бить она не будет - людям и без того хватит забавы.

Молодой снежок все гуще припорашивал землю, осыпал деревья, прикрывал зеленое руно. Увядшие листья мягко стлались под ногами, посвистывали синички. Орине было отрадно слушать Павла, спокойно становилось на душе, нарастала смелость. Она жила у Калиток, как в погребе. Дом Калиток порождал страх, безволие. А батюшка поставлен, чтобы держать людей в покорности, в страхе перед панами. Это Орина знает и покончит теперь со всякими колебаниями. Попробует...

Лукия, узнав от Орины о разговоре с батюшкой, запечалилась (о наложенном на нее покаянии Орина ничего не сказала, чтобы не пугать мать), но дети не дали матери убиваться. Известно, Калитка батюшке ближе! Против гнилых порядков, которые защищает церковь, и о том, что вскоре взойдет солнце правды над людьми, говорил Максим. И где набрался сын бунтарских мыслей? Странный век, странных детей породила земля.

С трудом упросили Орину, чтобы она пошла с матерью к Калиткам за одеждой. Максим постережет в садочке - на случай, если Яков посмеет тронуть Орину... Осталась голая, босая, не в чем на люди выйти. Не будет же она сидеть дома, как монашенка.

Отвращение охватило Орину, как только вошли во двор. Калитку передернула судорога, едва он завидел сноху с матерью. Не побоялась, посмела явиться на глаза.

- Дождешься, молодица, что приведут тебя в арестантской одежде! Серая свитка из солдатского сукна, мешочная юбка, полотняный платок - вот твоя одежда! Под землей найдут, приведут по этапу, поведут из села в село, вернут мужу жену! Куда денешься без паспорта? - пугал Калитка, покраснев от ярости.

Ганну трясла лихорадка. Она даже занемогла - стонала.

На все село ославила невестка. Посмела насмеяться над честным родом! Кабы была путной дочкой, разве не ужилась бы? Нельзя уразуметь, стерпеть! Кабы путные родители, на коленях заставили бы ползать дочку, целовать землю, просить, каяться, шкуру содрали бы за такое своеволие! Выгнали бы из хаты - что, у тебя мужа нет?

С презрением глянула недавняя раба на сытые, свирепые лица. Никто не посмеет теперь принудить ее вернуться назад!

С ненавистью пригрозила поджечь так, чтобы в колокола ударили!

Пусть только посмеют ее тронуть.

Люди окаменели. Даже родная мать была поражена. Всегда покорная, молчаливая, вдруг отважилась на такое!

Страшная угроза встревожила людей. И откуда взялась у нее смелость? Люди долго не могли опомниться, а Орина не стала ничего слушать, не стала больше разговаривать и пошла из хаты.

Давно вышла из покорности.

Иной раз свекровь на невестку крикнет:

- Не садись на лежанку, тепла не забирай!

Орина не смолчит, не стерпит, тут же отрежет:

- Вот возьму дубину да разобью печь!

Нагоняла страха на свекровь непокорная невестка, наверно, с бунтарями знается.

Во дворе Яков поманил Орину, несмело подступил к ней - повинился... Накрал мешок арбузов у отца, спрятал в полову... Он не виноват, не по своей воле бил ее - родители учили. Теперь они отделятся от родителей, славно заживут.

Она не стала и разговаривать с ним, смотреть на постылую хату и молча пошла со двора.

- Вернешься?

Покачала головой - нет. Еще и песня пришла на память: "Ой, не вернусь, муже, бил ты меня дюже"...

7

Учитель перевязал рукав черным платком - что это значит?..

В Лебединском соборе пели "Коль славен наш господь". Зима выпала снежная, замела село. Люди не знали, что делается на свете, ко всему прислушивались, присматривались. Ходили всякие слухи, заносились вести, кто знает кем, перетолковывались, переворачивались, невероятные, странные...

Семья Захара сидела за ужином, когда заснеженный гость с мешком за плечами перешагнул порог и поздоровался с хозяевами. Захар поднял наморщенный лоб, всмотрелся, развел руками, так и прирос к месту. Татьяна, как водится, стала прибирать, вытирать лавку. Захар, только по голосу узнавший дорогого гостя, просветлел, засуетился по хате с мешком, должно быть, секретным, не зная, куда его ткнуть. Посадили, обступили, осматривали - в кожухе, в шапке, с заросшим лицом похож он на мужика. Что-то долго не было его видно и слышно, похудел, осунулся, не хворал ли?

Кислый, острый запах душистых кореньев и трав стлался в хате. Маланка с матерью ломали голову, чем бы угостить дорогого гостя, готовили ужин. Проворная хозяйка Татьяна просит Нарожного к столу. Дед Ивко слез с печи и повинился перед гостем - досыпает век.

Чего только не было наварено и поставлено на стол: и печеная тыква, и печеные, вареные бураки, и огурцы, помидоры, капуста, картофель, лук, хрен, и овсяный кисель с грушевым отваром, и томленый терн, и терновый отвар. Обильным угощением почтили мастера. Маланка оповестила кое-кого, и пришли Орина с Максимом, и Грицко Хрин, встретившийся с Нарожным, как со старым приятелем. Орина села около печи рядом с хозяйкой. С тех пор как вырвалась от Калиток, она изредка наведывалась к подруге. Как ни остерегалась, однако по селу шел разговор, что она встречается с Павлом.