Чужую ниву жала (Буймир - 1)

Мужики расправили бороды, погладили усы, захрустели огурцы и капуста на крепких зубах, а хлеб с куколем, с метелкой - пусть уж гость не взыщет, какие тут достатки! - и дальше, как водится, завели разговоры о сельских нуждах, достатках, податях. Леший его знает, когда этому конец, уже давно как манифест был, а все требуют...

Гость пригласил и женщин к столу. Павло плотно позакрывал рогожей окна. Пока он тут, никто не отважится подслушивать под окном.

- Вы спрашиваете, когда этому конец? - привлек гость внимание собравшихся.

Все насторожились - уж не без новостей же прибыл гость, а люди живут как в норе. Женщины не совсем привычно чувствовали себя среди этого чубатого содружества. Орину всегда радушно встречали в Захаровой семье, и она была со всеми приветлива, но при постороннем человеке чувствовала себя несмело, как бы сторонилась, чтобы не подумали чего.

- Порт-Артур японцы взяли?.. В порту корабли потопили?.. Царская война легла великой тяжестью на народ?..

Нарожный ошеломил людей этим известием. Безрадостные дела творятся на свете. Это сколько народу погибло! Тоска ложилась на сердце, не хотелось ни есть, ни пить. Захар оправдывается перед домашними, что если он иногда пропустит чарку, то при такой жизни не выпьешь - не повеселеешь, не засмеешься.

У каждого в мыслях было свое.

- А что, о манифесте не слышно? Про землю и волю? - спросил Грицко Хрин... Нужно же на что-то надеяться в эту глухую годину. Нарожный, однако, высмеял эти ожидания.

- Сказал пан - кожух дам...

Павло, посмотрев на смущенное лицо батька, ухмыльнулся: разве не по его вышло?

Дед Ивко и Грицко Хрин помрачнели. Легко ли людям расстаться с надеждами на царские милости?

Затем мужики повели разговор про такое, чего Татьяна не могла осилить умом. Захар с сыном как начнут, бывало, спорить - все на свете хотят постигнуть: и как идет дождь, и как тучи ходят, как светят луна и звезды. Уже стали отец с сыном поговаривать до того мудреные слова, что Татьяна и в толк не возьмет. Нигде их и не услышишь. Разве что старому Ивку они привычны - он в Ростове на кирпичном заводе слышал, когда ораторы выступали перед рабочими. Однажды Павло запел не про любимую дивчину, не про вороного коня, а совсем про другое. О многом рассказывала эта песня, тревожила кровь, сердце, будила от тяжелого сна песня без жалоб и плача...

Татьяна прислушивается к разговорам мужиков - о том, что из-за границы пришла газета, которая скрывается там от царя, и о том, чтобы у панов землю отобрать. Разговаривали за столом о переделе, о выкупах - все это известное, знакомое... А сколько таких слов, смысла которых не уловишь, однако мужики довольно свободно обращались с ними. Необычные разговоры, их и не запомнишь. А Захар, надо сказать, тертый человек, где-то он ума набрался, умеет поговорить с бывалыми людьми.

Орина с горьким чувством убедилась: забила ее жизнь у Калиток, жила она у них, как в глухом лесу. Руки на себя наложит, а назад не вернется. Женщина вспыхивала, менялась в лице, жадно слушала. Иногда строгие морщинки перерезали ее лоб, переносицу. В такие минуты она никак не казалась Павлу покорной дочерью своего отца. За долгое время разлуки, может быть, в самом деле изменилась, осмелела?

Продажные правители, царь, министры, не способны править страной, зато храбры против беззащитных рабочих, женщин, детей. Тут мастер рассказал о страшном событии, случившемся в Петербурге: как поп Гапон с крестом и молитвой повел народ к царю за милостями и как по приказу царя расстреляли людей. Казаки гнались с саблями, рубили, секли беззащитных, калечили, затаптывали людей, матерей с детьми. Люди верили, что царь сжалится над людским горем, а царь выставил полицию и войско, ждал приближения этого шествия, чтобы утопить в крови невинных. Рабочая партия - большевики предостерегали народ, бросали листовки, раскрывали людям глаза, но их не послушали, поп Гапон отуманил головы.

Глухая сторона, страшное время. Женщины испуганно сгрудились на скамейке. Церковь сызмальства внушала им веру в царя, задурманивала головы. Правдивый рассказ мастера рассеивал туман. Люди слова не могли вымолвить, взволнованные, веками обманываемые, скорбные и гневные. Паны и правители насмехались над правдой, а темные люди молились и верили. На глаза Орины навертывались слезы. Вовек не забыть издевательств и глумления, которые испытало обманутое сердце.

Захар заговорил с горечью:

- Пролилась святая народная кровь...

Нарожный добавил, что поп Гапон теперь в своем письме пускается на новые затеи, уже призывает народ как бы к неповиновению...

- Чего ж ты сразу вел людей с молитвой против пуль и сабель? - горячо откликнулся дед Ивко.

Все оживились - богомольный Ивко отозвался безбожным словом. Разволновался, загоревал старик, со слезами вспомнил справедливый приговор Кобзаря, прочитанный внуком: "В кандалы закованная, кадилами закуренная сторона!" Обворована, поругана, обманута. Ой, лихо, лихо...

Захар не без гордости заверил Нарожного, что только в его хате можно свободно высказываться против царя ("А ну, Павло, выйди, посмотри, не подслушивает ли кто-нибудь у хаты!.."), пусть Юрий Иванович и не думает при людях затевать разговоры - сразу сомнут...

Тут Орина свое слово вставила. Отец ее тоже такой... Посмей только при нем против царя и бога!

Маланка удивлялась: как смело, свободно разговаривает Орина с мужиками. Грицко Хрин свидетельствует: Чумаку хоть кол на голове теши - он будет твердить свое. Упрямый. По мнению Захара, люди еще не собрались с силами, несмелые, они и старшину боятся. Калитка медаль наденет - замри! Верно говорит Юрий Иванович: за свободой не с поклонами ходят, не просят, ее силой берут. Пусть будет наукой для нас царская расправа над русским народом.

- Царь хотел запугать революцию! - вставил свое слово Павло, который, как младший, больше молчал, слушал. - Но народ не запугаешь!

Мать знала и горевала: нет у хлопца страха, отчаянный, пропадет, погубит себя.

Нарожный обнял Павла за плечи:

- Правильно, хлопче, не запугали!

В Петербурге, Харькове рабочие гасят огни в топках, останавливают заводы, выходят на улицу с красными знаменами, сражаются с казаками за свободу, за восьмичасовой рабочий день, за народную власть.

Юрий Иванович назвал много таких городов, о которых не слышали, не знали и не могли запомнить. По всей стране поднимается народ: в Севастополе горит арсенал, прокатились забастовки в Москве, в Варшаве, в Баку, Одессе, Киеве...

Необычайные дела совершаются вокруг, будят мысли, женское сердце охватывается состраданием ко всем обездоленным. Кабы не любовь, звездой светившая в ночи, Орина пропала бы совсем у Калиток. Павло, как мог, подбадривал, подавал через брата и сестру весточки, не дал упасть духом. Не одна ли у всех горькая доля? Теперь Орина и, может быть, каждый в этой хате знает, что делать... Не покоряться лиху, раскрывать людям глаза.

И дед Ивко прослезился от волнения - дорогого гостя бог послал... Совсем было душа затмилась...

От внимательного глаза Татьяны не укрылось, что у Нарожного, может быть, нет и запасной сорочки для перемены - кто знает, с каких пор скитается он. Татьяна пошепталась с дочерью, открыла сундук, достала новую полотняную сорочку Захара - сама пряла, белила, шила - не наденет ли ее Нарожный? Старая-то уж заносилась... Мастер мнется, смущается, дед Ивко строго приказывает мастеру слушаться сноху, и Нарожный покоряется. Так. В самую пору пришлась. Захар не без гордости поводил глазами - с какими людьми он знается! А Татьяна советовалась с дочерью: какого бы гостинца дать Нарожному на дорогу? Долго суетились, перебирали все запасы и ничего не могли придумать: сушеных лесных груш он, вероятно, не возьмет? Обе опечалились...

Нарожный советует сбираться своим кругом, шить, прясть, и... учить уму-разуму людей... Только нужно быть осторожными...

Тут Грицко Хрин, как человек бывалый, видимо, хорошо разбирающийся в тайных делах, спросил мастера, есть ли у него газета "Вперед"?

Юрий Иванович усмехнулся, кивнул головой - он принес им немало книг, листовок, газет. Будет что читать и раздавать по селам.

Небольшая книжечка обращалась к сельской бедноте, давала ответ на все жгучие сельские думы, заботы, надежды - проясняла людям свет. Снова начались разговоры за столом о сельских нуждах.

Надо, чтобы подати платили богачи, а бедняка совсем освободить. Кто будет возражать против этого? Надо, чтобы на селе правили сельские комитеты. Книжечка выводила людей на светлый путь. За разговором просидели до третьих петухов. Скоро придет время, - наставлял Юрий Иванович, - когда каждое село, каждый крестьянин должны будут сказать свое слово. На сельских волостных сходках надо выносить приговоры о разделе панской земли, передавать об этом из села в село, из уезда в уезд.

Не давать новобранцев, не платить податей, не подчиняться властям, чтобы во всем отказывали.

Павло перебирал листовки, складывал их и радовался - в самую пору. Снова заговорил непонятными для женщин словами. Захар, Грицко, может быть, все это знают, а Татьяна и Маланка с Ориной довольно неловко чувствовали себя, хлопали глазами. Орина решила наедине расспросить Павла, о чем он говорил.

- А кто же начнет? - шепотом спросил Захар, и все насторожились. - То есть восстание...

Можно было думать, что Захар готов хоть завтра.

Нарожный пристально посмотрел на Захара, остудил его:

- Поодиночке перебьют... Надо собирать силу.

Объединяться селами, городами. Царизм у всех в печенках сидит, всем невмоготу - русским, украинцам, белорусам, полякам, грузинам.

Не вспомнить всего, что было переговорено в эту ночь.

Каждый затвердил одно:

- Надо собирать силу.

Отныне хата Захара, закопченная, ветхая хата, приобрела особое значение в селе, и это почувствовали все, кто здесь находился. И еще почувствовали - не последние они теперь люди.

8

- Брови чешутся - кто-то хвалит, - сказала красавица Одарка.

Жужжат прялки, струятся нитки, девушки прядут на посиделках. Томятся, с натугой выгибаются, распрямляются, а песни и думы складываются все на один лад - хотят меня молодую за немилого отдать.

Подошло время свадеб, у каждой душа не на месте, голова туманится, где-то блуждает девичья доля, злая или счастливая, кого-то встретит она?.. Мало ли насмотрелись, мало ли нагоревались. Безотрадное зрелище у каждой перед глазами - не одна молодая жизнь загублена, за немилого приневолена...

"...О чем ты думала, подруга, когда сваты сидели?" - "Да я думала, подруженьки, что не отдаст меня батько. А он меня отдает, сам не знает и доленьки моей не ведает... Маменька, пора уже, что ж ты меня не учишь, мама?" - "Как же мне тебя учить, жаль тебя бить, сама будь умницей. На свекра работай, белую постель стели, угождай, доченька, угождай. Деверя уважь, коника седлай, угождай, доченька, угождай... Золовке угождай, косыньку заплетай, угождай, доченька, угождай..." - "Ой, стена моя, стена, что ж ты стоишь нема, что ж ты мне ничего не скажешь?" - "Как же мне говорить, коли меня некому белить, уже ушла моя княгиня..."

Девичьи плачи и причитания разносятся по селу в эти дни. Молодая ходит по хатам, водят ее дружки, поют, молодая кланяется, скликает родню. Не у одной дрогнет сердце. Свадебная пора пришла - засыпало село новостями, никто не избежит острых язычков.

Левко Мамай не засылает сватов к Ульяне, видно, не хочет брать. Долго водился с нею, словно она его дурманом опоила, а теперь приворожила Морозова Настя, он вьется около нее, - видно, во хмелю, в любистке выкупан - как хмель крученый, девчатам люб.

- Я уже, - говорит, - одного кабана у Калиток съел и еще съем...

Гуляка, говорун, он умеет окрутить. Не то что какой-нибудь хуторской, тот к дивчине подступает, как к плащанице. Ульяна ходит словно волчица не усмехнется, не заговорит, смотрит исподлобья, грозит прогнать Настю из-под венца. В воскресенье они поссорились, теперь обе не ходят на посиделки. Ульяна сорвала с головы Насти цветы, изодрала уборы: "Ты зачем его приманила?" Ульяна нравом в мать - со всеми переругается. Хоть и из богатого двора, дочь старшины, - парни ее обходят, в ней ни красы, ни привета. Она и приворотную травку носила за пазухой, чтобы парни прилипали - ничего не помогает, в девяти церквах заказывала поминание за упокой Настасии... Да чтобы в один и тот же день и чтобы церкви были через мосток... Запыхавшаяся, запаренная, красная, бегала она по всему Лебедину. Сначала в соборе, что на базарной площади, положила просфору, серебро и записала имя, затем побежала к Трем святителям через мосток, что около земской управы. Оттуда - в Никольскую. Снова через мосток, через Вильшанку - в Покровскую. Оттуда через Васильеву плотину - в Троицкую. Снова через мосток - в Воскресенскую, в Григорьевскую, мироносицкую... Через Ушивцеву плотину на Кобижчу. Обегала все церкви, бесноватая, все подавала за упокой души божьей Настасии... Нет на селе более лютой девки, чем Ульяна, дочь старшины. Пока была в семье Орина, - гуляла, нежилась, невестка за всех работала, а как теперь? Орина из реки Псла воду носила, огород поливала. Не управится с огородом - свекровь загрызет. Невестка-то управилась, да и уходила себя.

Горькая доля невестки, оплаканная, овеянная печалью, будила девичьи думы. Злая, неодолимая, вековая покорность - неизбежная эта доля ждет каждую. Придет ли пора, когда девушка будет жить по своей воле? Не иначе как с досады девушки пели:

По городу ходила, лебедика водила,

Десь я в тебе, мiй миленький, за наймичку робила,

Як я в тебе за наймичку - поплати менi годи,

Як я в тебе за хазяйку - то босої не води.

Всем покорялись, угождали, терпела обиды. Что же делать? В девках засидеться еще тяжелее. Без рода, без защиты, как тополь на дороге. К кому прислонишься? Кто возьмет? Засидевшаяся девка девчатам не подруга, молодкам не пара. Поп Онуфрий обездолил не одну девушку. Разве соберется с силами жених с бедного двора заплатить двадцать рублей за венчание? Никто и сватать не хочет, обходят парни Буймир, из других сел берут, где невесты дешевле - не приходится жениху разоряться. А что делать тому отцу, у которого четыре дочери? У батька - лишняя, у свекра - батрачка.

Оринина жизнь, к слову сказать, вся на глазах у девчат. Загубили молодую жизнь. Кого не проймет жалость? Не покорилась родителям, бросила ненавистного мужа, снова с Павлом водится. Неслыханное на селе дело. Девчата не могли понять, как она отважилась на это. Матери сурово наказывали дочерям - больше для порядка, - чтобы не встречались с ней, избегали бы, не перенимали дурных нравов. Орина пошла наперекор всему свету - смелая женщина. Что она теперь будет делать?

Девушки крайне обеспокоены. Это только кажется, что они о чужом горе пекутся. Кто знает, кого какая судьба ждет?

- У кого теперь будет Орина?

- Чья она теперь будет?

Девушки пряли с тоской, а потом запели. И слова-то обыкновенные - "а пойду замуж за того пьяницу треклятого", - но словно печаль застлала лица, девушки задумчиво выводили, как бы не чувствуя курной хаты, невзгод, уносясь куда-то в неведомые миры. "Жила у отца не год, не два, не упомню добра, а у свекра хуже пекла, света не вижу", - взывала девичья доля к белому свету. Орину всегда до слез доводят эти жалобы невестки, как только она заслышит песенные голоса. В самом деле, не про Орину ли сложила эту песню чья-то горькая душа? Прозрачное, словно росинка, чувство звенит в девичьей песне, и нет ему ни конца ни края...

9

Звездное небо покрылось тучами, тихая теплая ночь легла на землю, лениво падал пушистый снег, застлал село. Ох, и начудила же на этой улице зима! Кругом странные закоулки, незнакомые, причудливые завалы, улица обступила, морочит, водит - как тут не сбиться?

Всматривались в темноту, так что в глазах кололо, прислушивались везде глухо. Оглядывали столбы, ворота, колодези. Орина держала в руках сувойчик полотна, а в нем билось огненное слово свободы... С улыбкой вспоминала: давно ли в такую ночь они ходили с колядами, ворожили? Перед глазами пробежали беззаботные годы девичества.

На развилке Маланка с Максимом свернули в соседнюю улицу. Сквозь густую мглу блеснул огонек - это посиделки у бабы Жалийки. Сколько беспечных, отуманенных голов склоняются над полотнами? Орина пробивает путь к свободной жизни. Великие события происходят вокруг, к сердцу подступает необычайное, праздничное чувство. Учитель Андрей Васильевич учит грамоте парней и девушек, а среди азбуки иногда вставляет многозначительное слово, хоть начальство и косится на эти собрания. Орина скрывает от людей свою любовь к Павлу, словно носит в сердце что-то грешное, краденое. Скупой на слова Павло, словно чувствуя, что делается на душе у Орины, ведет ее за руку... Кабы не худые времена, разве они прятались бы от людей? Приходится остерегаться пересудов да наговоров немало на селе недругов, повсюду мутят умы. Приходится крадучись встречаться хоть изредка - наглядятся друг на друга, перебросятся словом, а днем не показывайся. Много глаз, чуть не все село следит за ними. Неслыханное дело: жена бросила мужа и водится с другим - неуважение к обычаям, надругательство над церковью. Одни следят из любопытства, другие - со злыми чувствами. Который уж раз Павло заверяет Орину: скоро придет свобода, тогда никто не будет помыкать ею. Кабы мог он, взял бы на себя все муки, что выпали на ее долю. Мысли о ней никогда не покидали его, она вошла в его сердце, всегда была перед ним, дорогая голубка.

Орина обмякла, ослабела, слушая речи милого, прижимаясь в забытьи. Сердце радовалось свободе. А только не замечает он - глаза ее прояснились, набегала усмешка, - что Орина не только своей хатой живет, не только думами о своей доле. Иные мысли приходят ей теперь в голову - о счастье людей. Одна она, что ли, жила в неволе?

И теперь ей порой кажется: не сон ли это? Неужто она находится среди людей? И никто ее не грызет, не ругает? И к людям пойдет, и к ней придут, и не бьют ее, не клянут, не издеваются?

Она снова стала разговорчивой, улыбчивой. Неужели она снова среди людей? Жила у Калиток - как сорока на терновом кусте в стужу. Никогда не выходила из-под надзора, не выпрягалась из работы. Не хотелось ни одеться, ни за собой следить. Теперь она снова повеселела, ожила. Это Павло не дал упасть духом. Разве девушка вольна в своем выборе? Разве не сбывают дочерей силой, не отдают замуж против их воли? И нет спасения, нет помощи - церковь, обычаи связывают волю и разум. "Так повелось еще от дедов и прадедов..." Мало ли нагоревалась мать, когда Орина ушла от Калиток? Плакала, тужила о дочери.

...Стлали ковры, зажигали паникадило, связывали руки, возлагали венцы, читали апостола, стращали мужем, благословляли крестом. А получилось вот что...

Закрутили, затуркали матерям головы попы да церкви.

Услышав конский топот, Орина и Павло свернули с дороги, забрели в глубокий снег, стали за толстенными тополями, затаили дыхание. Двое верховых проскакали по улице на запаренных конях по брюхо в снегу урядник Чуб с Непряхой не спят ночи, смотрят за порядком, следят, охраняют. Они спешили объехать село, чтобы отдохнуть в веселой компании...

Скрылись всадники, и Орина с Павлом вышли из-за деревьев, снова пошли по улицам и закоулкам. Сколько передумали и переговорили они в эту необыкновенную, свободную, радостную ночь!

А утром, что случилось утром! Едва только восходящее солнце бросило на заснеженные крыши красный луч, подмерзший снег резал глаза своим блеском, соломенный дымок мирно подымался вверх, звонко разносился скрип колодезных журавлей, женщины вышли, чтобы набрать воды... "Начало революции в России!" Все останавливались как вкопанные. Читали. Всех охватило холодом. Ульяна первая прочитала женщинам вслух и остолбенела. Женщины со страхом бросали ведра, бежали в хаты и голосисто, возбужденно кликали мужей. Собралась толпа. Чумакова Марийка, три зимы ходившая в приходскую школу, читала вслух. Люди ужаснулись, когда узнали о кровавой расправе царя над беззащитным народом. Дядя царя, Владимир, командовал расстрелом. Тяжело легла на сердце новость. Деревья, колодезные журавли, ворота, ограды, двери, оконницы пестрели листками...

Иван Чумак давно носится с тайной мыслью, не знает, кому доверить. Встретил Захара - заговорил, а ведь когда-то пренебрегал им. В хату, правда, и теперь не звал, но выложил свою мучительную мысль. Захар больше с людьми общается, слышит...

- На кого молились? От кого ожидали спасения? Перед кем преклонялись? Кому верили, в церкви "многая лета" пели?.. А теперь... Низвержение царского строя... Залитый кровью Петербург.

И Захар сказал, без всякой проволочки, опечаленному соседу:

- А ты не томись душой, слушай, что умные люди советуют. Пора нам покончить с губителями народа.

Счастливый человек, с легким сердцем судит обо всем. Чумаку не под силу понять. Глаза словно завязаны. Страшные события мутят разум, мучат.

Люди снова обращались к листку, за разгадкой, за разъяснением.

Гневное, как молния, слово опалило души.

Не пошатнулась ли извечная людская покорность?

Листовки наделали переполох на весь уезд. Калитка собирался в присутствие, как на казнь, - нелюдимый, злой. Кто знает теперь, где скрывается враг? Что только делается в Буймире! Раньше люди старались не попадаться на глаза старшине, когда он разгневан. Население знало его привычки и когда-то угождало. А теперь словно всем безразлично, куда и зачем он идет, весел ли он или печален и что у него на уме. Все село высыпало на улицу, скотина не напоена, печи не топлены, в будни бездельничают...

Бывало, услышат бубенцы - прячутся по хатам, не дышат, из окон выглядывают: кто едет? А теперь спокойно стоят на дворе, и вид у них такой, словно ничего не случилось - только земский с приставом мчатся по улице на борзых конях, вихрем снег вьется. Не очень приветливо встречают начальство: бросают хмурые взгляды вслед саням и не кланяются чубы, редко когда склонится седая голова, а некоторые просто стоят спиной и не оборачиваются. Удивительные перемены. Люди таят злые умыслы.

Опухший, заспанный урядник Чуб стоял перед приставом навытяжку, докладывая, оправдывался:

- Всю ночь объезжал село, падал снег...

- Из листовок? - с издевкой перебил пристав Дюк, высмеивая его при людях.

В волости началась беготня, суета. Сзывали десятников, старост, скликали стражников. Калитка услужливо выложил перед земским листовку. Добросельский тяжело сел за стол, насупил черные густые брови, лицо и лысина его побагровели.

Стражники ходили по селу, срывали листовки, заходили в хаты, стращали, грозили, требовали, чтобы признались, у кого припрятаны листовки. Да разве скажут, признаются? Вместо этого люди насмехались, пререкались с начальством. Непряхе не было прохода. Беда в собственном селе быть стражником - ни внимания, ни уважения!

10

- Ты Орину поедом ела! Все мясо объела! Кожа да кости! Выпила кровь! Засохла дочка у тебя! Была как калина, а пришла синяя, худая, босая! У тебя и хлеб и соль под ключом, одна вода не под замком!

- Дочка твоя ленивая и бесстыжая, как и мать! - ответила Ганна Калитка разгневанной женщине.

- Мало дочь ворочала тебе мешков? - отчитывала Чумакова Лукия сватью. - Мало скотины выходила?.. Ты причесанная, холеная, в постели нежилась, а на дочке сорочка истлела от работы!

- Ты, что ли, мне богатство нажила?

- На хабарах разжились!

Собирались люди, выглядывали из-за тынов, смотрели, слушали.

- У этой Ганны рот никогда не закрывается, - заметила соседка Татьяна.

Оскорбленная в своей добродетели, Мамаева Секлетея осуждала семью Чумака и ее дурные нравы... Морозиха целиком сочувствовала куме, а вот старую Жалийку никак не пронимали рассудительные слова, и она пускалась в пререкания:

- Орина столько вытерпела с этим богатеем!

В пику хозяйкам, распустившим свои злые язычки, Татьяна Скиба вступилась за бесталанную невестку:

- Да Орина не жила, а только мучилась, какая с ним жизнь, это же пень! - то есть сын старшины.

Охаяла Татьяна хозяйского сына, и теперь Мамаева Секлетея напала на нее. Кому, мол, не известно, Татьяна сама хотела породниться с Чумаками, да не вышло, так она теперь защищает и покрывает Орину. Орина у нее все дни проводит. Порядочные люди на порог не пустили бы, не приняли бы, а Татьяна сама заманивает Орину...

Секлетея и Морозиха спорили с Татьяной и Жалийкой, всячески защищали Калиток:

- Орина пошла за единственного сына, хлеб соблазнил! Что у нее было? Одна сорочка на плечах - нечем постель застлать. Что она принесла, что привезла? На чужое богатство позарилась. Единственный сын, на войну не возьмут, с братьями делиться землей не надо... Язык Лукия распустила, взяточником обзывает старшину. На власть наговаривают, стыда нет, бога не боятся...

Татьяна вновь обращается за сочувствием к соседкам... Бесстыжие хозяйки занимаются наговорами на честную женщину, оговаривают Орину. А кто же не знает, что Чумаки из-под кнута выдали замуж дочь, что Мамай околпачил Чумаков, ни одна девушка не хотела выходить за придурковатого парня.

Улица раскололась на два враждебных стана, защищавших каждый свою сторону, и свара разгорелась бы, вероятно, на весь околоток, но внимание соседок снова привлекли сватьи, которые в разгаре страстей честили друг друга. Все заслушались, как Ганна Калитка разделывала Чумакову дочку:

- Хлеба напечет - печку хоть строгай! Из белого черное сделает! На скатерть положит хлеб - все слиплось! Везде следы пальцев! Хату побелит как кузня! Масло собьет - оно тает от ветра, не то что от солнца. Выстирает сорочки - как тряпки. Посуду моет, музыка заиграет - у нее миски из рук валятся...

Ганна Калитка стыдила сватью - нечего сказать, хороша хваленая, работящая да старательная Чумакова дочка!

Всем памятно - кто мог забыть? - как Ганна на весь Буймир ославила невестку, ходила по всему селу, показывала скатерть в слипшемся тесте: "Смотрите, люди добрые, - невестка хлеб пекла!" Об этом пересказали матери, и Лукия немало плакала, горевала... Издевались над дочкой у Калиток как только могли. И еще рассказала Лукия людям, как муж ночью избил Орину, вероятно хотел, чтобы черная болезнь напала, испугать хотел, и она прибежала в родной дом босая. Думал, вгонит жену в чахотку, никому не будет нужна. И хоть бы муж был, как у людей, а то мохнатое да уродливое - глядеть тошно.

Лукия теперь увидела все в новом свете и многое себе уяснила, все припомнила. Неспроста Мамаева Секлетея не хочет сына женить на ленивой Ульяне, которая вся пошла в мать.

Уж тяжелее обидеть, допечь Ганну вряд ли можно было. И без того засиделась дочь в девках, никто сватать нейдет, хоть она и из богатого двора и дочь старшины. Проклятая сватья нарочно разносит худую славу, пугает людей, чтобы никто не брал Ульяны. Вот к чему клонит сватья.

- Ведьма! - с пеной на губах крикнула Ганна.

Обругав сватью непристойными словами, она, к общему удивлению, рассказала всем, как ее сглазила эта ведьма. Ударит гром, молния - и заложит грудь, нападет кашель или заболит голова, уши. А то раньше не было ничегошеньки... Возвращалась Ганна с базара, встречает ее сватья: "Ты уже с базара? Так рано?" И что бы вы думали? Едва смогла Ганна вытопить печь! Ну, сама не своя! Все ломит, крутит, болит. Обеда не смогла сготовить...

Может быть, этот рассказ кого-нибудь и убедил, но Лукию он развеселил и обозлил. Сильнее оскорбить, чем этой бредовой выдумкой, навряд ли было возможно.

- Типун тебе на язык!

- Ведьма!

- Чтоб ты до дома не дошла!

- Сводница!

- Чтоб у тебя язык отсох!

- Так бы и жила своднями!

- Змея!

- К Татьяне ходила?!

- Чтоб тебе ноги повыворачивало!

- Что цыганка на базаре сказала?!

- Чтоб ты домой не вернулась!!

Выглянул Иван Чумак из хаты, хмурым взглядом окинул сварливых, горластых женщин.

- Плеснуть бы на вас водой! - рассудительно проговорил он и, бессильный угомонить разбушевавшихся сватий, ушел в хату, не стал слушать.

Люди с любопытством следили за этим поединком, слушали, думали и сказали:

- Лукия отдала дочку силой, а теперь клянет сватью. Разбогатеть хотела. Искалечила дочери жизнь, а теперь враждует с Калитками.

Каких только перемен не бывает с людьми!

Навеки со сватьей поссорилась, разругалась Лукия!

Если вам приснятся цветастые рядна - так и знайте, непременно к ссоре...

11

Звонят в колокола, позванивают белые опошнянские горшки, пастухи играют на сопилках, гончары высвистывают на глиняных петушках - ярмарка!

Яркие, как калина, девушки прогуливаются среди саней, в аксамитовых корсетках, в цветастых сорочках. Волосы у них заплетены в косу, а у кого пышные, то в две, и уложены венком. Сапожки по ноге, а ноги мерзнут, девушки подковками постукивают, притопывают, сапожками зелеными, красными, желтыми... Честь и слава девушке, которой не холодно на морозе и не душно в жару. Если хлопец нравится девушке, то и ноги у нее никогда не мерзнут, будет стоять ночь на морозе и ногой не топнет. А если уж не нравится, так и знайте: ноги сразу замерзли, мне надо домой идти.

Пестрят в глазах плахты, украшения, ленты, уборы. Как бы ни была девичья жизнь тосклива, но одежа играет всеми цветами, веселит сердце. Зеленые пояса перевивают девичьи станы, красная обшивка плещет по голенищам, щеки на морозе пылают. Какая-то девушка купила зеркало, собрался девичий кружок, смотрятся... Что нужно дивчине?..

У парней шапки сбиты на затылок, сапоги ослепительны. Они прохаживаются по ярмарке, лакомятся медовыми пряниками, перебрасываются с девушками шутками, криком, смехом, угощают пряниками. Хлопцы встряхивают чубами. Каких только нет чубов - лоснятся на солнце - девчата могли вдоволь налюбоваться. У кого пышный, у кого приглаженный или кудрявый, у кого волнистый. Мамаев Левко видный на всю ярмарку хлопец - пухлое лицо его красно, как пояс. Сошлись парни-богатеи, завели спор - кто больше выпьет пива. Люди идут, вскидывают глаза, видят, у кого больше бутылок, у кого какие достатки.

Тут, в толпе, шатаются и Павло с Максимом, и Маланка с Ориной и Одаркой протискиваются меж саней, залезли в такие дебри, что и не выберутся никак. Конечно, ходят они тут не без дела - повезут домой ярмарочные люди нежданные гостинцы, только не каждому ведать о том положено. Лирники поют хриплыми голосами жалостные песни о войне. Собралась толпа, люди с опущенными головами стоят в задумчивости, слушают, у иных бегут слезы: тужат по сыновьям, мужьям, братьям, сложившим головы в песках Маньчжурии. Покоряются, терпят - до каких пор?

Среди ярмарочного люда сновали и подростки в матросских, солдатских бескозырках, которые искалеченные отцы попривозили с войны.

Сквозь крик и рев беззаботно журчат ясноголосые сопилки, струятся, как весенние ручейки. Кожухи бьют по рукам, хлопают, торгуются. Горланят пьяные гуляки. Прасолы, мясники, свиноводы, засаленный, важный народ, устраивают свои дела.

Дюжие мясники с набрякшими на морозе лицами рубят на пеньках мясо, а те, что распродались, пьют под навесами горилку, бегают собаки и лижут пеньки...

И чего только на этой ярмарке не наслышишься! По всей ярмарке идет говор:

- Шкарупа повесился!

- Да где ж повесился, он под навесом пьет горилку.

- Значит, что-нибудь есть, коли люди говорят...

Ярмарка собирает и разносит по свету все новости. Собрались в кружок платки - черный, цветастый, рябой, зеленый, вели разговор о том, что Яков бьет Орину. Черный платок учил молодиц уму-разуму:

- Надо уметь мужу угодить - постирать, помыть, чарку налить...

Раскрашенные горшки сияют на снегу, торговки бубликами, салотопницы, перекупщицы скликают из-под палаток ярмарочный люд. Шипят оладьи, вкусный запах постного масла разносится по торговому ряду, пьяно пахнет кожа, распирает грудь, густой березовый запах дегтя кружит голову, чудесный аромат источают меды - розовые, красные, синие, желтые, грушевые, бураковые, сливовые. Торговки цедят, нахваливают, кивают - вон у той мыши плавали, фуксином мед подкрашен. Проголодавшиеся покупатели подхватывают бубликами бекмесы*.

_______________

* Б е к м е с - арбузный мед.

Базарные утехи!

Слоняется человек по ярмарке, места себе не находит, трется среди ярмарочных купцов, задурили совсем голову человеку, свету не рад, растерянный, озабоченный... Вдруг спасительная мысль пришла в голову, можно сказать, вспыхнула: "Лучше пропить, чем дегтя купить!"

Прояснился свет у человека, на ярмарке наступил порядок.

Румяная торговка наперебой с другими приглашает покупателей, чтобы отведали медового кваску - остренького да пьяненького.

- Вот квас так квас, только в Москве да у нас, и государыня пила, три ведра взяла... И еще заказывала...

Грузные купцы скупают шерсть, пряжу, смушку, - как раз идет овечий окот, смушковая ярмарка. Молодки любуются полотнами - нежные белые полотна ласкают румяные лица.

Чего только нет на этой ярмарке! Где еще есть такое куриное перо? Шерсть? Воск?..

А какие колеса продавали - сплошной звон! - бороды зачарованно рассматривали тяжелый обод - ясеневый, гнутый внутренней стороной до спиц, молодой ясень, а старый - гнут иначе... На все нужна ухватка, талант. Колесник не какой-нибудь - у таращанского мастера учился!

А посреди ярмарочной площади приметные в толпе стоят урядник Чуб и возле него стражник Непряха - в новых мундирах, казенный цвет внушает людям страх и уважение, красные шнуры горят. С саблями, при шпорах, они стоят слушают, смотрят: время тревожное, год неспокойный, бунтарские дни за всем не уследишь, не усмотришь, недоглядишь, всего недослышишь. Вдруг лица их просияли, Непряха выпрямил длинный свой стан, Чуб, пригладив пышные усы, ловко вскинул руку к козырьку: пышные хозяйки плыли, усмехались, кивали - чернобровая Ганна и русая Секлетея протискивались к коровам. Видные хозяйки, кожухи на них в четыре смушки, с красной каймой, вывели коров на ярмарку.

Люди заглядывались вслед разодетым хозяйкам, рассуждали:

- За королем и Химка барыня, а за пьяницей и княгиня сгинет.

Отменные коровы, не коровы, а колодцы, весной будут с телятами. Коров хозяйки продавали дорого, предвесенняя скотина в цене, перезимовала, выкормлена. Осенью скот дешевый хозяева скупили, а теперь перепродают с барышом. Мамай, Калитка сбывают лишних коров, а Грицко Хрин продает последнюю - единственное утешение в жизни, кормилицу, спасительницу. Теперь покупай коня, впрягайся сам в работу. Все равно пасти скотину негде, снимай у Харитоненки луга, а потом не вылезай из отработок. А там осенью коня продашь, купишь корову. Так и вертится крестьянская жизнь.

Ярмарка гудит, ревет, стоит сплошной говор, ярмарка горланит, ржет, свищет, гремит, гогочет.

Со всего света понаехало народа! Из Шкарупивки, Ламахивки, Чопивки, из Капустянец, Чаколапивки, Веприка, Махинихи, Сыроватки, Чумакивки, Чупахивки...

У церковной ограды столпился народ - люди протискались через загроможденную площадь и обступили лирника. Немало лирников на ярмарке, голоса их среди оглушительного гвалта стонут и завывают. Но шапки, платки, кожухи только сюда и плывут, толпятся, смотрят. Слушают песню про старшину и потешаются. По всей ярмарке сразу пронесся слушок: "Знаменитую песню про Калитку сложил лирник. Пойдем послушаем..." Люди бросали торговлю и сбегались к церковной ограде, хватались за бока. Деньги непрерывно сыпались в мисочку лирника, который наигрывал и пел-выводил, как ненасытный старшина за казенную печать рубли собирал, себе карман набивал, десять лет прослужил, сто десятин земли прихватил.

Люди съехались из соседних сел, из полтавских, гадячских хуторов, в кобеняках, серяках, свитках, кожухах, из Веприка, Ольшан, Капустянец.

- О каком старшине поют? - спрашивали иные.

- О нашем Калитке Романе, - услужливо разъяснял всем Захар. На весь уезд разнеслась слава старшины.

- Все они прохвосты! - говорили люди и бросали лирнику медяки, а порой и серебро, передавая их в толпе, как в церкви передают на свечи, всем понравилась песня о "цибульчанском" старшине...

А тому, кто не знает, почему его так называют, Грицко Хрин охотно рассказывал: когда выбирали старшину - кидали головки лука, то есть цибули. "Вот так потеха!" Люди качали головами, а лирник Дорофей пел, как старшина "цибульчанский", он же опекун Дарьи Рипчанской, Маруси Замшанской...

Грицко Хрин снова разъяснял, кивал в сторону молодых рослых торговок, к которым хаживал старшина...

- Он же председатель суда, мошенник хоть куда, - выводил лирник.

Слушатели сопели от удовольствия. Отныне весь мир будет знать старшину Романа Калитку! Веселый день настал для Буймира - люди бросали все, зазывали соседей: "Идем, послушаем песню о нашем старшине!"

Лирник Дорофей пел, и люди не могли наслушаться.

Все лирники в этот день завидовали Дорофею, который неизвестно чем приманил народ. Толпа росла, гам не утихал. Старый Дорофей был удивлен такому счастью, которое еще не выпадало на его долю - целый мешок медяков насобирал!

А что касается Захара, Грицка - творцов этой незабываемой песни, то о них и говорить нечего. Они-то больше всех радовались своей затее, конечно не подавая вида. Всё припомнили старшине - солдатские деньги, сиротские слезы, навек ославили, осмеяли ненавистного Калитку... Метался в этот день старшина, выходил из себя, но никак не мог сообразить, кому могла прийти эта затея в голову. Вероятно, бурсак какой-нибудь сложил. До черта развелось в Буймире тайных, ловких злодеев. Старшина спрятался от людей, не вылезал из хаты, зато уж Ганна с Секлетеей наслушались, натешились досыта! Мог ли ожидать Калитка такой напасти?

А лирник Дорофей, как во сне, крутил свою лиру, накручивал деньги: "Что за диво? Что за песня? Озолотиться можно!"

Лирник играет, народ потешается, ярмарка кружится, крутится, а стражник Непряха и урядник Чуб стоят посреди и не знают не ведают, что на свете творится. Мало ли лирников на ярмарке? Выводят во все голоса, даже в голове гудит. А если бы и дознались, что бы они сделали? Правда, люди твердят, что урядник со стражником все могут сделать, разве что не остановят солнца.

А тут еще Захар среди ярмарки стал на сани и обратился к людям:

- Товарищи!

Это долетело до уха урядника, и он приказал Непряхе:

- Дай ему "товарища" в зубы!

Где там! Люди плотно обступили Захара и требовали: пусть говорит! Теперь свобода! Манифест слышали? Надо, чтобы все крестьянские нужды доходили до царя!

В то время по селам гуляла молва о том, что царь-батюшка не знает не ведает, как людей обманывают, - нерадивые слуги скрывают правду от царя.

Захар стал на сани и объявил людям, чтобы не нанимались к панам по дешевой цене, чтобы требовали высокой платы: плужники, сеяльщики - полтора рубля, бороновальщики - рубль. Харитоненко дорого берет за аренду, эксплуатирует наш труд, нанимает рабочую силу за бесценок. Надо нашим людям за ум взяться. Мы добьемся свободы только тогда, когда народная власть станет.

- Ты говори о земле, а власть - леший с ней! - вразумлял оратора Иван Чумак.

Людям понравилась мысль о единодушных требованиях к панам, решили обсудить этот вопрос на сельских сходках, подбадривали оратора.

Такое собрание на ярмарке не новость. Пристава нигде не видно, и Чуб сегодня полновластный начальник. Где бы ни собралась толпа - известно, речь идет против панов. Плохо только, если кто-нибудь услышит из экономии - донесет Харитоненке, дойдет до земского, до исправника, те дадут нагоняй приставу, тогда уж несдобровать и уряднику. Ну и времена! Разве может Чуб среди бела дня заткнуть людям рот, когда сам манифест говорит?.. К тому же немало важных хозяев Буймира мотаются по ярмарке, слушают...

Захара чуть не сбили с ног - столько народа привалило, услышав заманчивые слова о земле, оплате, аренде. Всем не терпелось послушать, что будет говорить длинный невзрачный человечище в сермяге. Оратор широко раскидывает умом, видно, человек здравого смысла, все хочет охватить. На что нам война - людское горе, слезы, пагуба! Только ненасытным панам нужна китайская земля, нам и своей хватит, надо только вырвать ее у панов - вот куда он гнет, к совершенно другой войне призывает, к войне против панов.

Оратора обступили, слушали его речь о том, как крутится "земельный" шар, и о том, что "лиригия" - дурман. Сегодня поп повенчал молодых, а завтра муж набил жене морду, приходит она к попу служить молебен Ивану-воину, чтобы укротил мужа, - вот попу снова выгода.

Шум и гам поднялся в толпе от этих безбожных слов, Захар увидел красную Мамаеву рожу. Тот надрывался, грозил кулаком. Лука Мороз тоже возмущенно что-то выкрикивал. Тут протискался урядник со стражником и разогнал сборище - не собрание, а буйство, беспорядок. Послышались угрожающие выкрики - одни стали оборонять Захара, а церковный староста Мамай с компанией наседал. Кто-то крепким кулаком саданул Захара в бок, на него насели, Грицко Хрин едва вытянул приятеля из толпы, принял на себя тумаки. Друзья замешались между санями, конями. А что такое сказал Захар? Разве не такое бывает на селе? Мамаева компания хотела расправиться с ним за правду. А Захар еще не все высказал. Он развозил рукавом кровь на лице, чувствуя ее соленый привкус, набрал горсть снега, прикладывал к распухшим губам, к носу, останавливал кровь и ронял красные, как маков цвет, комки.

Пусть подождут, время придет, Захар им еще и не то скажет. А над Калиткой, над властью сегодня здорово посмеялись! Приятели смотрели на свет счастливыми глазами, хотя и пострадали за правду. Сегодня они заправляли ярмаркой. Горячая надежда легла на сердце. Приятели запели даже неизвестную доселе в Буймире песню. Пусть-ка раскусят кто слышит, что это за песня... Сани плыли по дороге, люди возвращались с ярмарки тоже с песнями, с криками, но такой песни, какую пели обиженные певцы, никто не слышал. Выражение глубокой задумчивости лежало на лице Захара. Мало кто знает... Глупый человек давно бы уже пропал от нужды и горя. Но Захар крепится! И повеселится, и запоет, и засмеется. И он еще даже надеется мало ли на что он надеется! Люди, не знавшие горя, не ведают и счастья. Скоро, скоро, чует сердце, народ соберется с силами... "Вставай, подымайся, рабочий народ!"

Люди возвращались с ярмарки не с пустыми руками. Захар и Грицко примечали - в руках были прокламации, повсюду в санях листовки. Это Павло с Ориной постарались. Люди, живущие в глуши, хотят услышать правдивую весть. Страшные слова западали в голову: в России нет закона, - в России столб, а на столбе корона. Эти меткие язвительные слова шепотом передавались из уст в уста, из села в село, добавлялись в разговорах, которые были все на один лад - о земле, о власти и велись с опаской, осторожно, чтобы кто-нибудь не проведал. Надо беречься от злого уха. Наиболее рассудительные, а таких было немало, со страхом открещивались от этих богохульных слов. Они ничего знать не знают и ведать не ведают, не знают, что к чему, чтобы не попасть в свидетели. А кое-кто мог даже донести.

Разбитая, ухабистая дорога змеилась, сани медленно ползли по улице, люди сбегались, обступали грамотея, читавшего вслух листовку. Обвисшие усы, нахмуренные лица, кожухи спешили за санями, чтобы не проронить ни слова, и когда слышалось "Пролетарии... соединяйтесь", то осведомленные в политике люди сразу отмечали: это социал-демократы.

Захар, который поспевал всюду, где только собиралась толпа, казалось, наизусть знал эту листовку, заучил и пересказывал внимательным слушателям: как люди хотели прийти к царю со своими жалобами, шли с хоругвями, царскими портретами, молитвенными песнопениями... "Спаси, господи, люди твоя..." Грянули выстрелы и покосили народ. Выручил! Нашли правду в защите от кривды, гнета, надругательств!.. Спаслись от самоуправства!.. Саблями секли, рубили, не разбирали, где седая голова, где мать, где дитя, топтали конями, а кони кованые...

Дорога вьется улицами, балками, выгонами, саней - глазом не охватишь. Хоть вечер и близко, люди не спешат, толпятся, разные листовки ходят по рукам. Крестьянский союз призывает братьев к борьбе за землю и волю.

Хуторяне жаловались, что живут без новостей в глуши, в лесах, в степях, - на ярмарке только и услышишь и увидишь свет. Иван Чумак обращается к толпе растерянный, беспомощный. Засыпают листовками села, ярмарки, не знаешь, кого слушать, кому верить. Одни твердят, что земля божья, должна принадлежать всему народу, как вода, ветер. Будь проклят человек, выдумавший загородки... Это не укладывалось в голову Чумака - как же без ограды? Страх нападал, приходила в голову мысль о непонятных днях, о которых пророчили старики, когда смешают землю и степи сольются в один цвет, как море. Иные призывают свергнуть царский строй, перебить плохих начальников - губернаторов, исправников. Слух идет, что один князь уже убит... великий... Сергей Александрович. Совсем потерялся Чумак. Беспокойная мысль набежала на людские лица.

Никто, конечно, не будет тужить об этом князе. Тем временем кто-то рассказывает людям о негодных приемах социалистов-революционеров. Что сделают бомбы, когда народ не разбужен?

Все заметили неказистого "оратора", - видно, крепкого ума человек.

Эти слова понравились людям - справедливые слова. Правда, Грицко Хрин не прочь пустить кровь душителям. Он бьет себя кулаком в грудь - вот тут наболело, он давно вынашивает мстительную мысль о расправе с Калиткой, с земским. Он даже не теряет надежды взять за горло Харитоненку. Какая бы кара панов ни постигла, она не окупит вековых издевательств над людьми! Грицко, а с ним и некоторые другие восхваляли карающую руку - надо проучить правителей, чтобы скорее вернули людям свободу, скорее роздали панскую землю.

Настало время, когда каждый мог распоряжаться своей судьбой. Пошатнулась покорность людей, каждый хотел по-своему разгадывать мир. Разбуженное сознание, еще глухое, чахлое, часто билось в беспомощности, не могло осилить сложных событий.

В голову приходили порою несообразные, путаные мысли.

Чумак в партиях не разбирается, голова кругом идет: одни готовят народ к восстанию, призывают разорвать путы крепостничества, силой отобрать у панов землю, другие предупреждают, чтобы капли крови не было пролито. Кто советует разбивать экономии, жечь панов, а кто и предостерегает от этого. Иные домогаются уравнять всех людей, призывают крестьян к черному переделу. Множество слов не укладывалось в человеческие головы и странно беспокоило. Аренды, оплата - это все знакомое, тут у всех большой опыт, давно душой болеют об этом. Чумак уже, правда, привык, и ему даже нетрудно выговаривать такие сложные слова, как "социализация" и "национализация земли", хоть значения их он толком и не знает.

Странное дело, но все теперь обращаются к Захару за советом как к "оратору", он должен все знать, растолковать. И Захар не очень колеблется - охотно разъясняет недоумения, довольно свободно говорит о "селянской программе", о социал-демократах, чтобы за ними-то шли люди, а собравшиеся внимательно слушают, кивают головами и поражаются: ну и голова у этого Захара, кто бы мог подумать! Понятно, откуда же людям знать, с кем ведет дружбу Захар? Захар всегда так или иначе ответит, объяснит, не отмолчится.

Былая неприязнь, посеянная злой волей между соседями, словно исчезла, и Чумак охотно ведет разговор с Захаром как с равным, снова излагает свои соображения перед сметливым соседом:

- Правильно, что мы должны добиться земли и воли, но зачем же "долой царя"?!

Захар убедился, что Чумак снова вносит путаницу в головы людей, хотя сам Чумак, собственно, плетется за селом. Поэтому Захара берет нетерпение досконально объяснить людям, что пока не будет власть народной, до тех пор не увидеть никому земли и воли.

Еще никогда так не запутывалась крестьянская мысль, как в эти дни, когда она билась над мировыми загадками. Пробужденная, она изнемогала в поисках правды, воплощенной в слове "земля". Одни надеялись на помощь царя, ожидали царских милостей, возлагали надежды на чудотворный манифест - среди таких был и Иван Чумак. Другие твердили, что нужно собственными руками, с рабочими, со всем русским народом добиться народной власти, окропить свободную землю панской кровью, - к этому призывал людей Захар.

Рассудительные, умеренные люди относились к речам Захара с осторожностью - он толкает к плохому. Хотя и знали - это не его собственная выдумка. А пока что решили добиваться того, что ближе, понятнее людям и, по правде говоря, безопаснее, - чтобы паны не драли за аренду и увеличили оплату заработчикам.

12

Пока люди возвращались домой и головы их были заняты мыслями о важнейших вопросах, на ярмарке произошли такие события. Калитка повстречал лирника, который брел, чрезвычайно довольный, по площади с тяжелым мешком медяков, и спросил, кто научил его песне. Да что мог сказать Дорофей разве он знал, что это были за люди? Калитка пригрозил разбить лиру ему об голову, если он еще раз услышит эту песню, дал три рубля денег и выгнал его из села. Старшина издавна усвоил привычку - с людьми да еще с подчиненными он не станет время тратить на разговоры. Он должен ото всех требовать, приказывать, запрещать, пугать, подчинять, на то он и старшина, власть, а не какой-нибудь обыкновенный хозяин. Он должен править, господствовать над людьми. А тут вдруг такое неуважение, издевка, поношение! Старшина очень разгневался, мясистый нос его налился кровью. Такие дни выпали, чтоб они провалились, такая лихая година - хозяйство разладилось, хоть беги из хаты, а тут еще с бунтарями нет покоя, на ярмарке поют поганые песни, - срамотища! - поносят власть. По рукам ходят листовки, село засыпано прокламациями, которые подбивают людей на бунт.

Этот бродяга Нарожный слоняется повсюду с волчьим билетом, толкает людей на дерзкие выходки против правителей и никак не попадается в руки властям. И чего только не делали: по приказу земского и исправника перевернули все село, разогнали посиделки, запретили всякие собрания, гулянки, спевки, да разве обнаружишь бунтовщика? Мало ли дорог ведут через Буймир, мало ли всякого люду шатается? Дошли до такого издевательства - в церкви листовки стали раздавать. Кто-то кому-то сунул пачку, тот передал другому, думали - царская грамота или "Голос из пустыни преподобного Сергия". Пока раскумекали, листовки разошлись по рукам. Что же, в церкви будешь гоняться?

Да и разве это один случай? Калитка не запомнил всех листовок, что забрали у крестьян урядник со стражниками. По хатам, на ярмарках, в лавчонках, в церквах, на мельницах, в маслобойнях, на свадьбах - повсюду разбрасывают их, раздают, расклеивают. Исправник и земский целую пачку повезли в Харьков к губернатору. Это только в одном Буймире... "Почему сдался Порт-Артур?", "Начало революции в России", "Царь и народ", "Солдатская памятка", "О царском манифесте", "Вперед", "Искра", "Надгробное слово министру Плеве", "Письмо священника Гапона" - печатные и писанные от руки, каких только не было! И никто не может ничего поделать, каждому крестьянину не терпится узнать, словно сатана его сзади тычет, что пишут большевики, эсеры, крестьянский союз, анархисты, братчики, поп Гапон, трудовики. Каждый горит желанием узнать о земле, а тут кощунственные мысли в голову лезут, неуважение к власти. Счастье еще, что можно пересчитать по пальцам грамотеев в Буймире, но ведь, на беду, школьники помогают, отцы принуждают читать детей... Уж их учитель Смоляк научит разуму! Да что же это за дети вырастут? Надо присмотреть, он там и девушек и парней учит грамоте... Наверно, чтобы оторвали голову правителям...

Когда явились урядник Чуб со стражником Непряхой, Татьяна сеяла муку, а Захар строгал зубцы для борон.

- Ты чего агитируешь, что у нас бога нет? - спросил урядник Захара.

Может быть, кому-нибудь и непонятно такое слово, как "агитация", но домашние-то знали, не раз слышали. Татьяна испугалась - снова муж каких-то бед натворил. Захар молча показал на украшение дома - образа, что подряд висели на стенах, в позолоте, рушниках, закопченные, и строго смотрели на урядника, навевая благочестивые чувства. Урядник, остывая, пригрозил, что возьмется за Захара, если он не одумается, и снова спросил, какую песню он распевал вчера, идучи с ярмарки. Хата онемела в напряженном ожидании, в скрытой тревоге. Татьяна застыла с ситом в руках. Тугой на память Захар не в силах припомнить.

"Вставай, поднимайся!" Кто в Буймире знал эту песню? Захар возвращался с ярмарки и пел ее, люди слышали. Слова зажигательные и голос сильный. Никто никогда ее не знал, не слышал. Хоть народ и занят был своими мыслями, уши сразу уловили непривычный напев. И урядник и стражник тоже слышали, да не обращали внимания, мало ли кто горло дерет на ярмарке? Только на другой день распознали, что песня-то бунтарская. Видно, Мамай сообщил, что пел ее Захар, а Грицко Хрин подпевал басом. Потому-то и пришли урядник со стражником. Это Захар понял. Да, но у него память отшибло.

На стене висела картина "За недоимку", подаренная Захару Нарожным. Замечательная картина. Она сразу приковала взгляд урядника. Улица, убогая хата, урядник тянет корову, толстопузый богач потешается. А мать и дети плачут.

Увидев своего собрата в таком неприглядном свете, урядник сразу сообразил, что это злонамеренная картина. Он сорвал ее со стены вместе со стеклом.

- Где взял? - строго спросил он Захара.

- Мало ли картин продается на ярмарке?

- Где ты слышал эту песню?

Захар пожимает плечами - мало ли песен он знает? Какая песня?

Дед Ивко заступается за сына: ходит на заработки, по экономиям, почем знать, где научился?

Урядник сердится, урядник знает, что говорит, умеет нагнать на людей страха:

- Бунтарская песня! Где слышал?

Захар уверяет урядника - известно, пел, нет у него голоса разве? На клиросе, бывало, никто так не выведет "Разбойника благоразумного". Плакали люди. Что же это такое он пел на ярмарке? Может, напомнят? Очень ему хочется узнать, чем он мог заинтересовать людей?

Урядник Чуб снова сердится, топает ногой, хлопает по голенищу саблей, кричит:

- Напускаешь тумана!

Топает и стражник Непряха:

- Не морочь!

Дед Ивко со своей стороны подает слово. Пусть рассудят. Мы люди темные. Мало ли среди нас ходит людей с "волчьими билетами". Может быть, кто-нибудь и пел, может быть, кто-нибудь и сказал. Удержишь ли все в голове? Память - как бочка без дна. Мы люди темные. Ничего не знаем. Порт-Артур взяли? Что мы знаем? В Харькове, в Сумах бастуют? Слухи всякие ходят. Еще не то будет. Еще взойдет солнце...

Урядника жаром обдало, душно стало в этой хате. Забили, заморочили ему голову. Что за люди, что за разговоры - не добьешься толку. Ушел урядник из хаты и унес неутешительные мысли о странной беспутной семье. Рад, что вырвался из хаты, избавился от этих нестерпимых людей. А тут еще Захар вяжется, провожает до ворот, не отстает, выведывает:

- А что? Может, это какая-то политика?

Урядник и слушать не стал - махнул рукой на докучливого хозяина. И стражник Непряха накричал на Захара, чтобы не цеплялся как репейник, - вот ведь пристал! Как громом прошиб Захара, объявив ему:

- Твоя личность начальству не наравится! Вот оно что!

Захар никак не опомнится, разводит руками: почто такая немилость?

Недоумок этот Захар, решил урядник.

Какой же недалекий человек этот Захар!

13

- Накуковала мне кукушка: и голодная, и без денег...

Татьяна поставила ведро на лавку, вытерла полотняным рукавом взмокший лоб. В закопченную хату повеяло свежим утром, ворвался весенний гомон. Татьяна жаловалась - кукушка птица вещая, прошлый год закуковала поле, хлеб не уродил, дал бы бог, чтобы и в этом году чего-нибудь не сталось плохого. Пробились свежие травы, наливались соком деревья, распустилась пышная верба.

- А как там о манифесте, не слышно?

У ворот грелись на солнце бороды, выспрашивали Павла, который брел по улице с угрюмыми мыслями. Куда податься? Широкий свет манит. Податься ли на заработки или снова зарыться в землю? Хоть бы он был научен плотницкому делу. Пойти с весны гнать деготь, на дегтярное производство, прогнать тоску из сердца? Пристать к берестянщикам или пойти сплавлять лес по Днепру? Или, может, выжигать кирпичи, бить камень?.. Кругом неохватные просторы, и не знаешь, куда деваться, где заработать на прожитье. Орина упрашивает подождать - пойдут они вместе весной в далекую экономию, но разве в экономии скопишь на хозяйство? В поисках заработка отважные люди пускаются с торбой за плечами в далекие пути, смелые, как птицы, они снаряжаются на лучшие земли искать счастья. Так не пристать ли к ним и Павлу? Каждую весну одни и те же думы, одни и те же заботы - куда приткнешься без ремесла? Давно нет вестей от Нарожного, и это тревожило он всегда вносил просвет и надежду в души. Покинуть село в эти неспокойные дни, - но как бы не было упреков от Нарожного... А тут еще угрожающий царский указ. Павло знает, он несет сумятицу на село, вечно живущее в тумане ожиданий и надежды.

С Дальнего Востока в деревню приходили вести, расписанные, размалеванные солдатские открытки ходили по рукам, поражая легковерных. Сам царь в простой одежде, положив молодому солдатику руку на плечо, дарит ему красное яичко. Под райским деревом сошлись солдаты в полукруг и играют крашеными яйцами. Другие стоят навытяжку перед пасхальным столом с питьем и яствами - ждут, когда придет минута, чтобы разговеться. Возле офицер христосуется с солдатом. Весело на Востоке. А на обороте бесхитростно рассказано о том, что нарисовано-то хорошо, да горькое наше подневольное житье... Было над чем задуматься.

Теперь нередко можно увидеть и солдатский мундир за плугом - ветер мотает пустой рукав. На ярмарке черные фуражки выделялись среди брылей. Солдаты возвращались с войны искалеченные, увечные, не очень разговорчивые, а когда приходили в себя, разносили ненависть ко всему, что называется паном, министром, генералом, и некоторые даже безбоязненно проклинали прогнивший царский строй, предсказывали, что скоро полетят короны. Таким был кривой Охрим. Старая мать Жалийка била в церкви поклоны за сына, что вернулся живым. С волнующей вестью она прибежала к людям. В поле сын работать не сможет, там и нивки-то клочок, он сладил в саду навес и купил кувалду - когда-то в кузнице экономии работал, будет теперь чинить плуги, возы.

Староста метался по селу, созывал людей на работы - никто нейдет, слушать не хотят. Раньше кто бы осмелился не подчиниться? А теперь не допросишься, не домолишься. Он встретил Павла и укоризненно выложил ему свою жалобу: вот до чего довели эти прокламации да ораторы - распустились люди. На что Павло, никак не сочувствуя, ответил: "Станут люди среди помещичьих полей исправлять дороги! Пусть Харитоненко их поправляет, нанимает рабочую силу". Померкла бляха на груди старосты. Увидев на улице толпу - это были самые богатые хозяева, - Лука Евсеевич нерешительно обратился:

- Люди добрые, когда же будем пахать общественные земли?.. Исправлять дороги?.. Плотину гатить? Вода проточила, прорыла.

Все уклонялись, увертывались, а Мамай даже пристыдил старосту всенародно:

- Что же, ты не знаешь, что ли, сколько у меня поля? Что я, в магазине хлеб беру взаймы?

Как пришла весна, Мамай потерял сон и покой. С самого рассвета Остап Герасимович если не в поле, то на току толчется с граблями, покрикивает на батрака Тимофея Заброду, на девушек, что ровняют грядки, косит глазом на осину - аист прилетел, чтоб ему пусто было, ладит гнездо на осине, буря-то сломала верхушку осины. Кто только не зарится на его добро! По меже протоптали тропинку - то бы трава выросла, скотинку бы выпустил, так нет же, вытоптали, чтоб у них ноги отвалились. Все крадут у Мамая, растаскивают, объедают. Нет сил смотреть, как батрак Тимофей Заброда натрет чесноком хлеб и жадно рвет волчьими зубами, как девушки-поденщицы работают ложками, хлебают кипяток. Мамай хмурым взглядом следит, как исчезают галушки в их голодных пастях. Странно блестят его глаза, морщится лоб, багровеет сытое лицо, и он, пораскинувши умом, изрекает:

- Вот кабы не ел, сколько бы добра приобрел, а то все еда уносит!

Такие мысли могут привести человека в отчаяние, а тут еще батрак Тимофей Заброда - теперь приходится остерегаться собственного наймита. Дотемна на гумне молотили, и непонятно, как это слетело у цепа било, треснуло Мамая по голове, - вот и гадай, ненароком или умышленно. До сих пор тошно.

- А как там, о манифесте ничего не слыхать? - окликнул со своего двора Иван Чумак задумчиво бредущего Павла.

От неожиданности Павло остановился.

- Слышно.

Может быть, не было подходящего случая, но Чумак никогда не обращался к Павлу - какие могут быть дела между хозяином и парубком? А теперь Чумак подошел к воротам и, видно, не прочь завести разговор. Павло снял брыль, и Чумак, кивнув на его приветствие, даже просиял - дождался-таки царской милости, никто так не надеялся на нее, как Чумак. Щедрый и разговорчивый сегодня, он гостеприимно протянул свой кисет Павлу.

По случаю воскресного дня подошли другие - кривой Охрим, Грицко попыхивали люльками и с нетерпением ожидали. Уж зря Чумак не станет разговаривать с Павлом.

Иван Чумак торопил Павла, чтобы тот поскорее рассказал, что дарует царская грамота. Бородачи с надеждой обступили толкового парня, не раз доказавшего свою осведомленность в общественных делах.

- Значит, манифест? - недоверчиво переспрашивает Иван Чумак.

Люди навострили уши.

- Указ, - поясняет Павло.

Чего он морочит голову, нудит, тянет? Леший с ним, что там разбираться - манифест, указ или рескрипт - урожайный год, пусть скорей рассказывает, что даровано царской грамотой!..

- О прирезке что-нибудь есть? - все торопит парня Иван Чумак, которому не терпится поскорее дознаться, - наболели крестьянские думы. Беда неграмотному - сейчас Чумак это почувствовал - не морочил бы никому головы.

- Что написано в царском указе?

- Написано, что, если отберем у помещиков землю, повесят на первом суку, - решился-таки ответить Павло.

Все остолбенели, нахмурились.

- Не может быть!

- Ты шутишь?

Все напустились на Павла чуть ли не с угрозами, и он должен был подробно рассказать, как царь запугивает крестьян, чтобы они не трогали помещиков, иначе будут жестоко наказаны и убытки будут возвращены панам за счет сел.

Чумак неприязненно смотрел на парня, который так бессовестно распустил свой язык.

Охрим Жалий бесстрашно заметил (чего ему бояться, он только что вырвался из ада): царь - первый дворянин и помещик!

Люди убедились - бунтарского духа набрались солдаты на этой войне.

Чумак избегал этих опасных разговоров. Охрим Жалий, невзрачный солдатик, поучает людей. Бунтарские языки до добра не доведут, легковерные люди родного отца опорочат.

Остап Герасимович Мамай выполз из своего угла, присоединился к толпе и вмешался в разговор. Он уже слышал об этом указе от старшины и батюшки и не похвалил за неучтивые слова супротив престольного царя. Правда, аренда, отработки давят людей - то работал бы на себя, вытягивал бы свое хозяйство, а то обогащай пана. Он заговорил о жгучих сельских делах, обычных и докучливых - о том, что нужда задавила село, что дороги прорезаны неудачно, земля в чересполосице, что у крестьянина нет прав, что он бессилен против пана, говорил о лесах, о пастбищах - везде непорядок, ненасытный помещик все загребает себе. Надо также всем обществом проучить Харитоненку, не ходить на работу в экономию - земля будет лежать пустой. Харитоненко скорее согласится сдать аренду по дешевой цене.

Такое время пришло, что хозяин должен советоваться с голытьбой, которая, известно, обо всем теперь хочет судить. Не придется ли скоро быть запанибрата со своим собственным батраком? Чует сердце...

Конечно, кабы общество было единодушно, оно сладило бы с помещиком. Мамай с досадой отметил, что люди идут вразброд. Грицко Хрин возражает:

- Не дать сеять невыгодно, придет лето - где тогда заработаешь? Хорошо, у кого есть земелька...

- Засеять-то дадим, - твердил Павло. - Не мы, так другие засеют. Еще нет согласия между селами. Надо только, чтобы нанимались к пану по высокой цене. Пусть растет хлеб. А кто будет собирать - видно будет.

Вероятно, у него есть что-то на уме.

14

На улице людно, гомон, толкучка, со всех сторон сходились люди в золотистых брылях, в белых сорочках. Осокори щедро раскинули свои ветви, разрастались, распускались, сквозь молодой мелкий лист пробивалось солнце, сочная зелень пьянила своим запахом.

Поговорили о том, что генерал Куропаткин продал Россию и ходят слухи, будто бы украден наследник-цесаревич, и что Горемыкин создал комиссию будут давать крестьянам дорезку, и уже даже прибыл посланец от самого царя делить панскую землю.

Праздничный, необычный день! Торжественно сияют церковные маковки, крикливое воронье кружит над гнездами, быстрая река Псел вьется в зеленых берегах, вдали густой лес оделся в новое убранство - панский лес.

- ...Может быть, этот посланец - генерал Струков, который, слыхать, с пулеметами и пушками жалует к нам? - переспрашивает собравшихся Захар.

Ко всему-то он прислушивается, всегда-то норовит рассеять праздничное настроение. Бородачи приумолкли перед достославным "оратором".

Едва Захар умолк, снова заговорили, будто бы помещики хотят закрепостить деревню, да царь не дает, а Харитоненко уже написал губернатору, что крестьяне требуют высокой оплаты, чтобы согнать помещика с земли.

В другом кружке Захар услышал рассудительный разговор о дорезке земли, о чересполосице, аренде, заработках, прогонах, податях, о лесах, пастбище - всего не перечислишь.

- Как крестьяне постановят на сходе, так царь и сделает! - уверенно твердил Чумак.

- Вся земля царева, и если б он захотел, дал бы людям, - важно добавил Мороз, да на этом и оборвал - дальше думайте как знаете, а сам закурил люльку.

Крестьяне Буймира сошлись на мирское совещание, чтобы вынести постановление или, как в селах называли, "приговор", сошлись против воли старшины, который вынужден был с великим неудовольствием подчиниться обществу.

- Самовольно собрались...

- Мы имеем право по царскому указу от восемнадцатого февраля собираться для решения мирских дел, - ответил Захар при всех и тем поставил старшину на место. Все село знало - старшина с земским оттягивали собрание.

- Ты уже грамотный стал, манифесты читаешь? - неприязненно заметил старшина.

Что мог Калитка еще сказать? Доставили ему хлопот эти манифесты. Сняты только прошлогодние недоимки, и люди не вносят ни страховки, ни зерна в магазин!..

На сход прибыли старшина с урядником. Захар не проявил никакого уважения к начальству. Люди увидели - не старшина правит, а уже Захар принуждает собирать сход, решать мирские дела, и стали укорять Захара: ты дразнишь старшину, а он на нас срывает злость. Земский начальник Добросельский скрыл царский указ, а учитель Смоляк доведался, Захар дознался, и они передали людям, что по селам уже собираются сходы, выносят приговоры. А мы что?.. Старшина ничего не мог поделать, известил земского, и тот сам сегодня прибыл. И еще от лебединской управы прибыл земский гласный Деркач, который иногда наведывался в Буймир по разным хозяйственным делам и всегда останавливался у Мамая.

На весь уезд наделал переполоха самовольный сход в Буймире. Начальство заявилось среди полотняного сборища в серых и синих мундирах, под бряцание сабель, под скрип ремней. Люди недружно снимали брыли и удивлялись Захару - сидит, равнодушен к тому, что делается вокруг, словно ничего особенного не произошло, и шапки не снял перед земским!

Свой оратор завелся в селе, не надо ездить, искать, привозить, как в других селах.

Можно было подумать, словно бы этот сход собран по воле земского. Всем знакомый низкорослый усач Добросельский в полной тишине обратился к крестьянам с речью: надо, мол, вынести достойный приговор, на что нам даровано право восемнадцатого февраля, обратиться на высочайшее имя к своему возлюбленному...

Послышался выкрик из толпы:

- Не надо возлюбленного!

Кто не знает мятежного Захара?

Земский предостерегал сход от ораторов, которые разъезжают по селам и подбивают людей к бунтам: добудем, мол, свободу.

- Свободу не силой добывают, а гласом народа, гласом бога... В указе от десятого апреля царь предостерегает деревню от смуты. Не будем же увеличивать и без того великую его скорбь. По высочайшему повелению к нам прибыл генерал-адъютант Струков. Милосердный царь прислал своего старого слугу...

- Вешать людей?

Земский, казалось, недослышал то, что все отчетливо расслышали.

- ...Что он о нас доложит царю-батюшке?

- Чтобы дали землю! - высказал свои пожелания даже смиренный Иван Чумак.

Физиономия земского взмокла и посинела, он призывал людей к благоразумию, верности престолу, убеждал остерегаться злонамеренных ораторов и полюбовно решать свои дела. Враг царя - враг народа.

- Сам царь враг народа! - выкрикивали из толпы.

Щедры нынче люди на слово! Не знает, что ли, урядник Чуб и стражник Непряха, что надлежит им делать? Они кидались на голоса, да разве пробьешься сквозь толпу? Сдавили, стиснули, чуть ребра не поломали, стражник с урядником едва выбрались, чтобы перевести дух, - легкомысленно сунулись они в толпу возбужденных, взбаламученных людей.

Земский увидел: никак их не вразумить, затуманены головы мыслями о земле - постарались ораторы. Если бы он ко всему прислушивался, пришлось бы весь мир засадить в тюрьму. Никакие доводы не доходили до собрания. Выкрики все учащались.

- Все мы теперь злые!

- Злые да лютые!

- Вся страна бунтует!

- Раскрылись глаза!

Больше всего беспокоили Добросельского угрожающие намерения панскую землю поделить, потому что тут сразу встала опасность потери собственных владений. Великое испытание для благосостояния империи и крестьянского сословия... Земский твердил, что лучше людям подождать нового земельного закона, чем затевать смуты. Бунты к добру не приведут, честь и слава людям, если за землю не будет пролито ни капли крови, если земельный вопрос разрешат миролюбиво. Тут земский прибавил, что и крепостное право отпало, как только царь издал новый закон.

И может быть, он кое-кого и переубедил бы своим красноречием, да на беду вмешался учитель Смоляк.

- Царя вынудили отменить крепостное право! - зычно крикнул он.

Сочувственные отклики схода убедили земского, что люди полностью поверили словам учителя. Мирная проповедь не привела ни к чему, только распалила, растравила людские страсти.

Мало того, лукавый человечище, которого звали Захаром, начал допытываться: разве отменили крепостное право? Когда, как? Поражался, удивлялся, возражал, припоминал луга, сенокосы, леса, дороги, аренду, пруд, глинище - за все отрабатывай пану, кланяйся, к своей земле не подступись. За вязанку бурелома у женщин сдирают юбки, не той дорогой поедешь - рубят колеса, экономия тянет из людей жилы, от отработок руки опухли. И сход, по правде говоря, весьма непристойно повел себя, подбадривал, побуждал человека к глумливым речам.

Потом бунтарь, больше всего горланивший на сходе, видимо, вожак, стал выкрикивать, что надо прекратить войну. Когда же Добросельский, чтобы припугнуть, переспросил, кто этого требует, много голосов откликнулось: "Все!" Посеянное мятежное слово взошло в человеческих душах - земский в этом убедился.

Невысокий белесый Охрим Жалий, приметный среди полотняного народа по медали и серебряному кресту, которые парадно блестели на черном солдатском мундире, оперся на палку и внимательно слушал, как старая лисица земский усовещивает крестьян. На лицемерную речь земского он запальчиво ответил:

- Зачем затеяли чугунку на чужой земле? Разве мы хотим крови! Вот, смотри, где я потерял ногу? Сотни тысяч наших братьев легли костьми на Дальнем Востоке! А скольких унесли тюрьма, голод, болезни? Все мало, уже ополченцев берут! Зачем прислали генерала Струкова? Гнилыми пароходами, старыми пушками захотели победить японца? А затем снова задавить податями село?.. А чем жить? Где взять земли?.. Разве мы хотим крови? Все мало казнокрадам поживы?..

Захар с Грицком выразительно переглянулись - прибыла на село помощь! Стражник Назар Непряха удивленно вертел длинной шеей и не мог понять: после призыва он в одной роте служил с Охримом, и затурканный, бестолковый солдатик не выходил из карцера. Где это он осмелел, набрался бунтарского духа?

Люди одобрительно поглядывали на Охрима, который от волнения даже зарумянился - суровый, изможденный. Богатые хозяева отмалчивались, прятались за бедняцкими спинами, чтобы не быть на плохом счету у высокого начальства.

Земский чувствовал свое бессилие перед сходом, который единодушно осуждал правителей и грозил расправиться с панами. Добросельский призывал население не слушать бунтарей. Помощь можно найти только у верховной власти, в монаршей милости. Он призывал верноподданных припасть к царским стопам. На это Захар под одобрительные возгласы заметил, что уже припадали - Девятого января... Слова не дают сказать земскому без непристойных возражений, выкриков! Добросельский все же заверил сход, что силой ничего не сделают, не возьмут, но люди снова стали перебивать его:

- Будет власть нашей - возьмем!

Благоразумные возражали:

- Голыми руками возьмешь?

Не в силах отвечать на каждое возражение, Добросельский совсем обмяк. Ему стало жарко, нудно, и он уже бессильно изрек:

- В нашем сердце должно жить уважение к чужой собственности. Еще при покойном Александре Третьем крестьянам была оказана помощь - для приобретения земли был учрежден земельный банк.

- Это для Калитки и Мамая! - не стерпел тут Захар.

А когда он молчит, терпит?..

- Покупает не тот, кому нужна земля, а у кого есть на что купить! Заграбастали немало земли, высматривают, как ястреба, где бы еще урвать, тем и живут, немало народа обманули!

Он рассердил богатеев и, к удовольствию земского, они напали на неудачника Захара, обругали его непристойными словами. Захар завидует тем, кто честным трудом нажил хозяйство, а сам в водке топит свои заработки!..

Захар вспомнил ту нивку около Косых Ярков - говорили другие, которую выманил у него Калитка. Тогда он обманул его, пусть попробует надуть теперь!..

Этот спор среди крестьян навел на мысль Добросельского. Если бы ему удалось натравить село на село, посеять в обществе ссоры, угроза большим имениям уменьшилась бы. А пока он заявил, что ему известно, откуда идут опасные мысли. В Сумской ремесленной управе исчезли паспорта, подозрительные люди шатаются повсюду, мутят села, учителя также распускают детей, интересуются не математикой, а политикой...

Стало понятно всем - земский намекал на учителя Смоляка.

Учитель Смоляк, видно, рассердился и стал подбивать сход:

- Надо потребовать, чтобы не давали больших прав земским начальникам, чтобы выборные от народа издавали законы и устанавливали бы подати.

Тут своевременно подоспел Калитка с ответом. Надо же и Калитке ввернуть слово. Эти горлопаны кого хочешь затрут, а Добросельский, чего доброго, подумает - беспомощный, мол, безголосый этот старшина! Однако выступить от чистого сердца Калитка никак не может - леший его знает, где у него теперь это чистое сердце. Против общества выскажешься - озлишь людей, против начальства - еще того хуже. Нелегко быть старшиной, такое время пришло, что надо подумать. Раньше Калитка не колебался бы, а теперь неизвестно, на какой стороне сила, слухи всякие ходят... Все же Калитка отважился. Когда Захар после слов учителя стал убеждать людей, что не нужно нам земских начальников, кровопийц-старшин, поставленных панами, губернаторов, министров, Калитка с издевкой отозвался:

- Поставим Захара, чтобы проверял министров!

Хозяева угодливо прыснули. Захар, однако, не растерялся и дерзко ответил:

- А хотя бы и министров, они за наши деньги правят!

Эти слова понравились людям - до чего же умен человек! А он смело, горячо выкрикивал:

- Не надо нам!

- Кого? - переспрашивал Калитка.

- Всех...

- А кто же будет править?

- Народ!

- Ты?

- Кого выберут люди.

- И законы будешь устанавливать?

Можно себе представить, какие законы учредит Захар!

Безусловно, земский не забудет, что Калитка вывел сход из трудного положения. Он убедился в государственных способностях старшины. Не зря он взял под защиту Калитку, когда выборные старались его сбросить, обесславить. Теперь земский сделал последнюю попытку вразумить крестьян Буймира, которые издавна живут во вражде с Харитоненкой. Желая избежать всяких споров, земский советует крестьянам обратиться к суду... На что Захар вызывающе ответил:

- Знаем мы вашу проституцию!

Люди вылупили глаза.

Калитка пришел в себя, напал на Захара:

- Что ты несешь? Что ты мелешь? Не проституцию, а юстицию.

- Все равно, - отвечал Захар, безразлично махнув рукой, и этим вызвал в толпе шум и хохот.

- Чтоб остаться без сорочки?!

Словом, подняли на смех искренний совет земского. Учитель Смоляк добавил: судебная палата и сенат держат руку Харитоненки. Сельский вожак Захар утверждал, будто бы Харитоненко засыпал деньгами и залил магарычами не один суд. Земский с сожалением увидел - который раз! - нет в людях уважения к власти, веры в закон. Внимание схода привлек Мамай, который протискивался сквозь толпу.

Сразу видно хозяина - сколько накопил дородства.

Видный человечище, в штанах из набойки, в вышитой сорочке, стал перед миром, снял брыль и торжественно начал - не каждый так сумеет:

- С высоты престола царь дарует народу милости-свободы...

- А землю дает? - буднично спросил Грицко Хрин, перебив пышный склад речи.

Он рассердил Мамая, и тот напал на докучливого голодранца - мешает честным людям от чистого сердца высказать свои мысли. Отсопевшись, Мамай повел дальше трогательную речь о том, что мать не покормит свое дитя, пока оно не заплачет...

Сход насторожил уши - куда он клонит?

Верноподданный не в силах был совладать со своими чувствами, распиравшими грудь:

- ...Мы плакали, и государь услышал нас... Долетела наша горячая молитва до царя-батюшки, восемнадцатого февраля сбылись наши надежды, мы имеем теперь право говорить с помазанником божьим...

Тут сход как будто притих, и земский порадовался, что есть надежные силы на селе. Мамай прославлял высокие милости, и в писании, мол, сказано...

- Нагайка правит нами! - Дерзкие эти слова снова поразили слух собравшихся...

Нетрудно было узнать громкий голос Захара. Мамай, переполненный благочестивых чувств, не нашелся что сказать, у него перехватило дыхание, и он только тяжело вздохнул. Земскому понравился церковный староста, зато сход не одобрял старосту, который почувствовал это и перестроился. Он признал, что помещик тянет жилы, но ведает ли об этом государь?

Земский нахмурился, а лица людей прояснились. Тут Мамай отважился, разошелся, потому что, если обращать внимание на сход и на земского, можно свихнуться, раздвоиться умом, и повел речь о том, что земля сотворена богом, а помещики шкуру дерут за аренду, а потому нужно в приговоре требовать, чтобы Харитоненко сбавил цену за аренду.

- Пусть увеличат плату за полевые работы, - подал голос неспокойный Грицко Хрин, и к этому требованию присоединилось немало крестьян, которые летом шли на заработки к пану.

- Коня нет, на что нам аренда? Отдаем за бесценок свои силы в экономию, а свой клочок сами сдаем в аренду!

Богатых хозяев не заботит оплата - разве они ходят на заработки, шатаются по экономиям! Хоть бы со своим хозяйством управиться, приходится самим нанимать людей для собственных нужд. Потому-то хозяева дружно возражали.

- Оплата! - выкрикивал Охрим.

- Аренда! - возражал Мороз.

- Оплата! - твердил Грицко.

- Аренда! - настаивал Чумак.

Захар с укоризной сказал:

- Оплата, аренда, а за свободу никто ничего...

Можно было думать, что земский гласный Панько Деркач заговорит о свободе. Человек видный, весьма ученый, в простых сапогах, с длинными, как у дьякона, волосами, он хмурил бледное лицо, бросал из-под крутого лба взгляды на собравшихся, записывал что-то в книжечку и составлял сложную грамоту на бумаге. На нем черный суконный костюм с блестящими пуговицами. Он был частым гостем в селах. Строят ли где-нибудь мост, больницу, школу, он всегда наблюдал, наставлял, записывал.

Гласный Деркач при полном внимании собравшихся прежде всего установил: беспорядки, погромы, расстрел мирного населения Девятого января, поражение на войне свидетельствуют, что правительство не способно править страной и что нам нужен новый порядок, новый строй, который спасет страну, а именно - конституция. Сделав на этом слове ударение, он замолчал, наблюдая, какое впечатление произвел на людей своим значительным и смелым выступлением, смысл которого мало кто понял. По лицам пробежала досада - эти "ораторы" только голову морочат.

- Нам нужна не конституция, а народная республика! - довольно резко отозвался молодой голос.

Это Павло незаметно подошел к толпе, слушал и в трудную минуту отозвался. И старшина не осмелился теперь заткнуть ему рот, как это было в прошлом году, - не те времена. Парень уже спорит с учеными людьми! Хоть и неловко людям в годах, все же нередко обращались к нему за советом.

А Павло тем временем говорил из-под осокорей, и сход слушал, даром что оратор был молод... Дворяне, говорил он, только о своих выгодах заботятся, наши права может дать нам только народная власть, а не дворянская, потому что конституция - это...

- Тот же кнут, только кнутовище другое! - довольно нехитро, зато вполне выразительно закончил Захар мысль сына, вызвав общий смех. Этому Захару все можно простить!

Гласный Деркач заговорил о тех благодетельных мероприятиях, которые провела земская управа среди населения. В Лебедине учреждено товарищество для распространения ремесел, другое - по охране народного здоровья, открыт народный дом. Земская управа заботится о просвещении, культуре, насаждает сады трезвости...

- Закрыть монопольку! - раздался неожиданный голос, словно окативший всех холодной водой.

Гласный даже смутился - на какие только мысли могут навести полезные меры земской управы! Добросельский ошеломленно развел руками - чего только не наслушаешься на этом сходе! Будет что читать царю. Разве мог манифест предвидеть все людские намерения, выдумки, помыслы и страсти? Белый свет померк в глазах Калитки, урядник Чуб посинел. Захар, который сам неравнодушен к рюмке, выдвигал такие требования, что голова идет кругом, кровь стынет. А Грицко Хрин со своей стороны требовал, да еще так решительно, несовместимых со здравым смыслом мер - закрытия монопольки!

- В уме ли ты? - напустился на Грицка Калитка. - Опомнись!

Мамаю стало не по себе - что только приходит людям в голову!

- Бред! Глупость! Чепуха! Ярмарка, троица, свадьба - и закрыть монопольку? - убеждал он людей. - Как тогда жить?

Как-то во сне привиделось нечто подобное, и то страх обуял, проснулся мокрый от пота, а тут среди бела дня приходится слышать! К несчастью, и учитель Смоляк на стороне этих выдумок и обращается к сходу с таким невероятным предложением, уговаривает, убеждает, чтобы с ясным сознанием приступили к великому делу.

Добросельский с неприкрытым презрением смотрел на гласного - вот к каким последствиям привело его пустозвонство! Гласный Деркач хоть и исходил потом, совершенно спокойно, а быть может, притворяясь спокойным, объявил сходу о мерах земской управы в пользу населения. Председатель Сумского сельскохозяйственного товарищества подал самому министру Витте жалобу о нуждах и потребностях села. Вопрос Павла: "Какая же от этого польза?" - гласный оставил без внимания и затем, подумав, сказал:

- Надо верить, ждать, надеяться...

- Надо не просить, а требовать! - будоражил людей Павло. - Самим землю взять, властью народа!

Сход не то одобрительно, не то боязливо отнесся к этим словам.

Важнейшей заботой собрания была земля, а это означало - паши, сей, ешь кусок хлеба. А власть - это что-то страшное, непонятное. Именно в эту трудную для общества минуту гласный Деркач и выступил со своим советом, в пику Добросельскому. Он убеждал сход выбрать комиссию из образованных, дельных людей, которая должна будет выработать постановление, выражающее нужды крестьян, а самим мирно разойтись, как и подобает достойным людям. Обо всем уже поговорили, выяснили, люди сведущие в этом случае помогли.

- Спасибо вам! - поблагодарил Мамай с низким поклоном.

- А как же решили с землей? - напомнил Иван Чумак.

Действительно, тут-то только и начинался разговор.

Весь сход поддержал Чумака - что же решим с землей? Еще с землей ничего не решили.

Гласный, по всему видать, утомился, ослабел. Солнце, о котором забыли, припекало, томило, но брылям, казалось, всё нипочем.

Лица насторожились, насупились, - видно, гласный заслужил уважение, его спрашивают, как же будет с землей.

Деркач, не долго думая, на минутку только заколебался, глубокая морщинка прорезала лоб - что могло еще случиться? - весь сход застыл, ожидая. И гласный сказал, - что он мог сказать? - довольно решительно:

- Выкупить...

Гневные выкрики, сумятица, шум поднялись в толпе, нарастали ропот, угрозы, укоры. Перед гласным замелькали кулаки, палки. У него потемнело в глазах. Деркачу оскорбительно кричали: "Никчемный советчик, давай вместе с нами бить панов!.." У гласного пресеклось дыхание, сжалось горло, он промямлил что-то о несправедливости, начал кашлять, пыхтеть. Никто его больше не слушал.

Сами разберемся! Все мнения сводились к одному: вырвать, просто взять, отобрать всем миром, без выкупа, без денег. А Захар произнес только одно слово:

- Косфинкация!

- Землю надо отобрать и отдать трудовому крестьянству без выкупа! твердит Павло. - К этому призывает рабочая партия социал-демократов!

Опытный в общественных делах парень, а давно ли дрался с парубками? Как же изменились люди!

Разговоры о земле, угодьях, казалось, оживили самых вялых. На что уж такой молчальник, как Иван Чумак, и тот с достоинством опытного общественного деятеля ведет речь, обращенную к собранию: земля божья, а помещики ее захватили!

Гласный Деркач, неожиданно понесший такое посрамление на сходе, опомнился и, желая внести ясность в споры и вернуть себе вес, напоминает:

- Мы еще не делим землю, а только советуемся, какую мысль подать царю, чтобы справедливо упорядочить земельные дела.

На это Чумак убежденно добавляет:

- Как сход постановит, так царь и сделает!

- Мы уже выкупили и перевыкупили не только нашу, но и панскую землю, - твердит Грицко Хрин. - Отцы наши и мы платили по десять рублей ежегодно. Надо всю землю отобрать в казну!

Дальше уже нельзя было уследить, кто и что советует, все выкрикивали одновременно, наперебой, причем не всегда единодушно, не всегда можно было уловить требования. Гласный пожимал плечами: какие только мысли не приходят людям в голову! Добросельскому есть что слушать.

- О земле говорили, а лес?

- Лесом чтоб ведал сельский комитет, а то переведут его и высохнут реки!

- Ту землю без выкупа, которая дарственная!

- Дарственную без выкупа!

- У помещиков с выкупом, а у монастырей, церквей без выкупа!

- Нет, все земли отобрать без выкупа!

- Без выкупа, с выкупом... Что вы торгуетесь? Умные люди давно решили - захватили у помещиков землю, и все! Земля народная!

- Надо, чтобы царь издал закон о передаче земли!

- Уговорите его!

- Уже уговаривали Девятого января.

- Землю отобрать и раздать малоземельным, которые бродят зимой в Сумах, Харькове, сбивают рабочим заработную плату.

- Всем землю раздать!

- А скажите, чем работать? Для земли нужны плуги, лошади.

- У помещиков найдутся!

- Землю-то нужно отобрать, но чтобы без бунтов, без крови.

- А если не дадут?

- Скажи пану, чтобы без крови было, чтобы мирно отдал!

- Свободу не дают, ее берут, все вольности политы кровью.

- Мы не хотим бунтов, не пойдем за ораторами, мы хотим только справедливости...

- Болтай, старуха...

Добросельский молча, с любопытством прислушивался к разноголосому собранию. Нет у людей единодушия, одни противоречат другим... Угрозы экономиям тревожили земского, если одолеют бунтари - быть беде.

Добросельский задался целью рассеять опасные людские намерения. Споры стихали, люди, видимо, устали. Земский принялся доказывать: крестьяне целое лето ходят по заработкам, собственная земля никогда не прокормит. Что же будет, если мы заберем у помещиков землю и заводы станут? Где вы найдете работу? Как сможете жить без заработка? Летом, осенью дети ваши на плантации - отцам помощь. Осенью крестьяне возят свеклу, картофель на сахарные и спиртовые заводы и этим зарабатывают. Если всю землю разделить, придется десятина на душу. Мысль земского сводилась к тому, что без помещика крестьяне пропадут. Почему переселенцы возвращаются из Сибири? Нет там панов. Куда люди денутся, если сахарные и винокуренные заводы останутся без земли?

- А рабочие сами с заводами управятся! - без всякого колебания и страха отвечает сельский вожак Захар, насмехаясь над словами земского.

- Горе тяжкое нам будет без панов! - насмешничает рыжеусый приятель его Грицко Хрин, и его остроты пользуются у собравшихся успехом.

- Мы проливаем свою кровь, работаем на панов, а они, дармоеды, тянут из нас жилы, оплачивают рабочий день копейками! Надо требовать нам по два рубля в день, а такой платы паны не дадут и бросят землю на нас.

Шум и смех пробежали в толпе при этих словах. Хоть и неизвестно, насколько эта мысль была принята людьми близко к сердцу, совет, видимо, все же понравился. Мало ли мыслей и предложений складывается в головах в это время? Какую принять, на чем остановиться?

Калитка без особого труда завладел вниманием схода, все утихомирились, увидев, что разноречивые выкрики и споры не приведут к согласию.

- ...И еще надо присовокупить...

Именно в эту минуту, когда решалась панская судьба, старшина в наградном кафтане обратился к людям:

- ...И еще надо присовокупить - отец наш и благодетель крестьян...

- От этих благодеяний кости трещат! - перебил старшину густой, смелый голос из толпы.

От такой дерзости, непочтения можно очуметь! Бесстыдные слова, надругательства над царским домом! Калитка вертелся, оглядывался, бросал испытующие гневные взгляды в гущу людей, но встречал только невинные, насупленные лица и не мог дознаться, кто выкрикнул. И земский, и урядник, и стражники, как ни всматривались, не могли обнаружить виновного.

- Кто смеет злословить о царской хвамилии? - обратился к сходу старшина.

Земскому опять выпал случай убедиться, какой надежный защитник порядка этот Калитка! Поднялся шум и ропот против Калитки: не ори, не запугаешь, не боимся!

- А ты знаешь, сколько земли заграбастала твоя царская хвамилия? спросил кто-то Калитку среди общих выкриков, и этот голос сильно смахивал на голос Захара.

Калитка увидел, что строгое обращение с людьми побуждает сход на дерзкие поступки, и потому убедился, как и земский: лучше притворяться, что недослышал. Сотни глоток - разве уловишь, уследишь за каждым, кто и что скажет? Кому охота наживать врагов? Не такое теперь время. Разве люди не понимают, что Калитка вынужден образумить тех, кто распускает языки, чтобы земский не подумал плохого, не обвинил старшину в нерадивости?

Когда сход успокоился и Калитка получил слово, он старательно обходил опасные повороты, чтобы снова не накликать беды.

- ...оповестил всенародно с высоты престола...

Люди всегда поражались - как красно говорит старшина! Захар искренно жалел, что нет под рукой гайки. Нарожный рассказывал, как на заводе выгоняли царских прихвостней из цеха.

Надо что-нибудь Калитке сказать и в пользу общества. Нелегко быть старшиной - и людям и земскому угождать. Калитка повел речь о том, что надо Харитоненке, чтобы не злить людей, сбавить оплату за аренду, сдавать землю без отработок, потому что село уже обессилело, весну, лето и осень не выходят из экономии, а свои поля заброшены - нужно же и свое хозяйство когда-нибудь наладить. Люди снимают земли в аренду себе в убыток. Харитоненко довел цену до сорока рублей за десятину. И хоть бы это было Доброполье, а то косогоры, клинушки, заполье, и все же брать приходится...

Калитка заботится об обществе, защищает людей! Сход имел случай убедиться в этом, и земский вынужденно кивал головой - он не стал возражать против того, чтобы помещики успокоили крестьян, увеличив количество арендной земли и понизив плату за нее. Все же Калитка добился своего - и к обществу подслужился, и земского не рассердил. А для этого надо носить на плечах не простую голову - так представлялось все это Калитке.

Охрим Жалий повел среди собравшихся речь: Калитке, видно, трудно уяснить, что закон на стороне панов, потому что сам старшина стоит на стороне закона и дрожит за свою шкуру, хотя с большой радостью разделил бы земли и угодья Харитоненки.

Затем произошло что-то странное. Люди протирали глаза, не могли прийти в себя от удивления. Головы пошли кругом. Цветной платок протискался между брылей. Не наваждение ли это? Покуда свет стоит, не было еще в Буймире такого, чтобы женщина, да еще молодая, да еще бросившая мужа, вмешивалась бы в общественные дела! Да, это была Орина. И она осмелилась обращаться к людям... Вероятно, сильнее всего поразило это бесстыдство Мамая. Сначала он оторопел, потом удивился, потом обозлился. Одурели, что ли, люди, что женщина на сходе орудует? Хотят, что ли, стать посмешищем на весь уезд?

Орина все время стояла с подругами в стороне за осокорями и жадно слушала, не пропуская ни одного слова, радовалась смелым речам Павла. Теперь сама решилась выступить перед людьми. Маланка и Одарка подбадривали ее, чтобы она высказалась за всех беззащитных, забитых женщин. Кого только не раззадорят эти общественные дела?

Поднялся страшный шум. Знатные хозяева, оскорбленные, озлобленные драли глотки:

- Тащите ее!

- Не пускайте!

- Гулящая!

- Мужа бросила!

- Куда лезешь?

- Прочь!

- Нет такого права!

- Позор!

- Царица Катерина заморочила Россию!

- Думаешь, кресло тебе готово?

Много издевательских, оскорбительных слов посыпалось на голову женщины. Но мало ли вытерпела Орина на своем веку? Ее бросило в жар понадеялась на свои силы, а теперь, осмеянная миром, готова заплакать. Павло измучился за свою подругу, но чем он мог помочь? Вступиться? Вызовешь еще большую ругань.

Сам Иван Чумак замахнулся палкой на дочку, да Грицко Хрин вовремя удержал его за руку. После такой встречи на Орину напал страх, она словно заколебалась, смутилась. Но Захар напал на горлопанов, чтобы не затыкали рот молодой женщине, и его слова ободрили ее, придали смелости. Немало ядовитых слов перепало прихвостням Калитки от Грицка и Охрима. А когда учитель Смоляк стал доказывать, будто в городах женщина принимает участие в общественных делах и никакого срама в этом, нет, что так и полагается, и даже земский это подтвердил, сход как будто успокоился, люди разводили руками - чудеса, да и только! Сам Добросельский согласился - пусть говорит. Его заинтересовало, что же она скажет. Что осталось теперь делать Калитке? На позорище выставила сноха старшину. Калитка смущенно топтался, менялся в лице, грозно посматривал на молодку - куда лезешь? - но после слов Добросельского усмехнулся, изобразил на лице приязнь, не возражал дадим и молодке слово.

Люди удивлялись: откуда в ней эта смелость? Девушкой, бывало, идет по улице, встретит парубка - так и зальется румянцем, как маков цвет горит. Сход навострил глаза и уши. Молодая женщина твердо обратилась к людям, увещевая бородачей.

- Нам, нужна не только земля, нам нужны и новые порядки, свобода, чтобы женщина тоже имела права...

При этих словах в толпе снова послышался смех, выкрики, издевательские замечания:

- Права женщинам?

- Вари борщ!

- И в писании сказано...

За шумом нельзя было разобрать, что сказано в писании, но, наверно, Мамай хотел привести священное изречение не в пользу женщин. На этот раз Орина спокойно выждала, пока сход угомонится. Люди отметили - смелая дочь у Чумака, молода и рассудительна. А она доказывала:

- Кто больше всего мучается сердцем, страдает от войны и пьянства, как не мать, жена? Я тружусь без устали, а где мое право?

- Чтобы бросить мужа? - потешался над молодкой Мамай.

Он и на свадьбе больше всех измывался над ней, и теперь не может угомониться, - наверно, в самом деле чувствовал здесь какую-то опасность? Надо сказать, его слова не вызвали у схода большого сочувствия. Учитель и соседи осудили непристойные выходки - пусть не глумится над женщиной, обозвали его олухом. Больше всех возмущались Захар, Охрим Жалий. Теперь у Орины была крепкая защита, и она ответила Мамаю:

- Если путный муж, кто ж его бросит? - вызвав одобрительные улыбки на лицах.

Орина стала на защиту женщин: всем покоряйся, угождай, работай, как батрачка, терпи издевательства, надругательства от мужа, свекра, и нет тебе спасения, ты, как невольница, бесправна в хате и на людях, как крепостная... Она стала просить сход, чтобы все это было упомянуто в приговоре.

Покуда свет стоит, еще не было слышно такого... Неразумная женщина надумала изменить вековые порядки. Не один почувствовал тут обиду, возмущение. Головы и так забиты, заморочены - что она мелет? К чему свела разговор? Снова дочка бесчестит отца. Бородачи искренне сочувствовали Чумаку, который поник, повесил голову. Мамай растерянно обращался к собравшимся: есть ли у людей разум? Право, очуметь можно. Не дай бог придет свобода, неужто тогда женщина возьмет верх? Для того разве мирское совещание, постановление, чтобы о всяких пустяках писать? Земля, аренда понятно, а что это за право какое-то для женщин? Тьфу! Даже тошно! Как ни возражали учитель, Захар и другие, даже гласный земства Деркач, который не сводил восторженных глаз с Орины, сход не стал тут долго ломать головы: пусть тумана не напускает. Начался шум, выкрики - и слушать не станут о каком-то бабьем праве. Орина должна была подчиниться.

Она стала призывать людей, чтобы закрыли монопольку, не принимали присяги и не давали сыновей в набор... Это смелое выступление обозлило Калитку, и он надумал высмеять сноху перед сходом.

- Сама сломала клятву, бросила мужа, верной женой не захотела быть, так ей легко подговаривать и других к вероломству.

- Против церкви и закона пошла, - с возмущением добавил Мамай.

Опасного противника усмотрели хозяева в женщине, когда нападали на нее с такой ненавистью.

Другая, по общему мнению, не выдержала бы такого позора, Орина же не сдавалась - упрямая, гневная, она призывала сход не покоряться властям, не платить податей, гнать податных инспекторов, не выдавать недоимщиков и чтобы никто не шел в понятые. Мало ли распродано бедняцких хозяйств за недоимки? Мало ли она насмотрелась, наслушалась, как Мамай советовался со старшиной, кого описать, чье имущество распродать, у кого что забрать? Мало ли они заграбастали сиротского добра?..

Рев, поднявшийся при этих словах, заглушил голос женщины. Мамай и его присные были возмущены до глубины души. Орина делает непристойные выпады против честных людей! Она хочет посеять раздор среди людей. И даже гласный Деркач это признал, стал на защиту хозяев - все крестьяне одинаковые труженики! Теперь и он увидел - опасная женщина.

- А она правду говорит, - пробивались сквозь шум выкрики - люди похваливали Чумакову дочку: умная женщина!

- Не допускать, чтобы Калитка распродавал бедняцкое добро за недоимки, будем гнать хозяев, которые наживаются на людских несчастьях! решил сход.

Иван Чумак пыхтел трубкой, хмурый, недовольный, - может быть, потому, чтобы никто не угадал отцовской гордости за дочку.

- Спасибо тебе, дочка! - сказал Захар, обнял и при всех поцеловал Орину в голову.

Даже прослезилась она - сколько волнений выпало на ее долю сегодня. Некоторые дивились неспокойному ее нраву. Недавно еще Орина сама едва вырвалась из беды. Сидела бы тихо, молча. Другая и на люди-то стыдилась бы показаться. Так нет, толчется среди народа, заботится о других - не обойдутся без нее!

Добросельский уже утерял способность удивляться - даже женщина, забитая, молчаливая, покорная, духу которой раньше тут не было слышно, теперь осмеливается подбивать людей к неповиновению, к бунту против властей и порядка. Что же будет дальше? Кто знает, какие силы и неожиданности таит деревня? А пока что земский считает необходимым распустить сход, на сегодня довольно.

Орина, раскрасневшаяся и взволнованная, шла среди людей, сход с уважением расступался перед молодой женщиной, которая склонила-таки на свою сторону мнение громады. Подруги, как в лихорадке, ждали ее под осокорями, они перемучились за нее душой, когда хозяева издевались над ней... Все вытерпела, поборола и победно возвращалась, словно вырвалась из огня. Подруги не сводили с нее восторженных глаз, счастливые, гордые обнимали ее, так и льнули - разве девушки могут пережить спокойно какое-нибудь событие? Яков Калитка прятался за спинами, держался в стороне, пристыженный, нелюдимый. Он исподтишка посматривал на Орину с жадностью, ненавистью... Распутна, бросила мужа, и ничего нельзя сделать приобрела признание, уважение общества. Мало того, Яков сам, стал посмешищем в глазах людей. Голытьба, батраки руководят общественным мнением. Взять хотя бы Павла - все село теперь прислушивается к его словам, а он ведет среди людей непонятные речи привычно, смело. Стал ли бы кто-нибудь слушать, скажем, Якова, Левка? Да и способны ли были бы они на эти разговоры? И куда это свет поворачивается? Подруги обступили Орину, закрыли ее спинами, искоса поглядывали на Якова, высмеивали и издевались. Напрасно Яков пришел, только натерпелся стыда.

Земский хочет распустить сход? Без приговора? Постойте, еще Захар не высказался. Он протискался на видное место, и люди дружно зашумели - не разойдемся! Целый день толклись и ничего не решили!

Под натиском схода земский должен был подчиниться, однако на земского теперь не очень-то обращали внимание - если уж общество допускает непристойные выпады даже против престола, то что ж ему-то жаловаться!

Кто не горит желанием послушать Захара?

- Панские земли сдавили село, куда ни сунешься, налетишь на штраф! (Кто скажет ясней?) Мы уже трижды оплатили землю, сколько с нас еще тянуть? На наши трудовые деньги строят школы, да мы в них не учимся. Мы отдаем своих сыновей в солдаты, а они нас секут нагайками. У нас, крестьян, нет никаких прав, разве что право платить подати... Если в солдаты - повинность, а как учиться - негде... И кровь проливай за панов на войне, и подати плати. И нет нам ни в чем просвета, только попы затуманивают наши головы.

Никак не кается Захар, снова повел речь против веры, забыл, как ему на ярмарке намяли бока. Известный своим благочестием, Мамай (выпил ли он хоть одну чарку не перекрестившись?) угрожающе предупредил Захара:

- Батюшка отлучит от церкви и лишит причастия!

Но Захар и усом не повел, только спокойно заметил: нам надо добиваться, чтобы церковь была отделена от государства, как говорят рабочие, и чтобы была свобода веры. Мудрые советы подает Захар, только не всем они понятны. Захар теперь далеко видит. Новыми сложными понятиями обогатилась его речь, уже нередко можно было слышать из его уст такие слова, как "конфискация", "республика", и даже учитель Смоляк разговаривает с ним как с равным.

Смоляк одобрил оратора и целиком присоединился к его предложению об отделении церкви от государства. А тем временем Захар уже поднимает новые вопросы - о том, чтобы просвещение было для народа, чтобы у народа была своя газета, чтобы была свобода слова, чтобы можно было свободно говорить и писать о своих нуждах и потребностях. Тут Калитка разразился смехом:

- Грамотей, ты же читать не умеешь!

А кто умеет, кто знает? О том и разговор идет, чтобы люди стали грамотными. Грицко Хрин обозвал Калитку панским прихвостнем.

Добросельский с беспокойством следил, как жадно сход прислушивается к оратору. Он получил подтверждение своим догадкам о том, откуда ветер дует. Земский увидел - мятежный человек этот Захар, да разве он один? Он уверяет народ, что рабочие уже добились многого в городах, а мы до сих пор топчемся на месте. Он призывал сход к расправе над панами: за нами рабочие, мы не одни... Тут земский почувствовал, что настроения деревни клонятся в опасную сторону. Гласный Деркач резко возразил сельскому оратору:

- Мы в своей хате сами наладим порядок, на что нам рабочие?

К нему тотчас присоединились Мамай и Калитка да и еще кое-кто. А мир молчал. Тем временем Захар упрямо доказывал, что рабочие заботятся о крестьянах, борются за свободу всего народа, против бесправия и грабительства. Он развивал планы, как рабочие возьмут в свои руки заводы и железные дороги, тогда крестьянам будет легче справиться с панами.

Сход уходил в споры, в сложные рассуждения, о земском, казалось, забыли, не замечали, иногда в спорах вспоминали, как тяжелую болячку. В то же время люди с презрением поглядывали на синие мундиры - их называли панскими лакеями, крапивным семенем. Урядник и стражники не очень-то теперь заносились и не очень уверенно себя чувствовали. Шум стоял на сходе, кричали на все лады - недоверчиво, пытливо, отчаянно, рассудительно.

- Земли нам не дадут, царь не даст! - заявляли одни.

- Силой надо взять! - подбивали другие.

- Так это значит пойти против царя?

- Против панов?

- А за кого же царь?

Совсем перестали люди бояться, присутствие начальства еще больше располагало их к дерзости. Учитель Смоляк, казалось, целиком завоевал общее сочувствие, потребовав, чтобы детей учили на родном украинском языке, как этого добивается Российская социал-демократическая рабочая партия!

Тут Мамай, который с великой досадой следил за этим поединком, не смог больше терпеть и визгливо воскликнул:

- К чему нам эта конфискация, кооптация, политика? Говорите об аренде, о лесах и пастбищах!

И следует признать, немало голосов присоединилось к нему.

Земский к своему удовольствию еще раз убедился: нет согласия в обществе, немало людей против решительных намерений бунтарей.

- Нам лишь бы земля, на что нам власть? - вразумлял сход Иван Чумак, возражая против безрассудных, которые призывали село к опасным действиям.

Староста Мороз предостерегал людей, чтобы не выставляли таких требований, потому что можно погубить все. Хоть бы вырвать аренду, да чтобы Харитоненко сбавил за нее плату и отменил отработки, которые у людей в печенках сидят.

Мамай гневно напустился на незрелых умом, которые замахиваются на власть, - чтобы они не подбивали общество на легкомысленные и притом опасные поступки, потому что, если будем гнаться за всем, не добьемся ничего. К этим рассудительным соображениям присоединилось много людей, которые высказывали свое согласие с Мамаем: спасибо ему, угомонил-таки сход.

Захар, суровый, сосредоточенный, сложив на груди руки, наблюдал, как заблудилась сельская мысль, - веками обманываемые, опутанные люди не могли еще избавиться от давней покорности. Захар отбросил эти страхи, перед ним расстилалась ясная дорога именно там, где колебались, барахтались, плутали малодушные.

Захар снова заговорил, и люди слушали. Он проклинал всю господскую породу и продажный строй, панский суд, порядки, законы, призывал людей к трезвости, чтобы не давать казне доходов от водки. Нужно добиваться, чтобы сам народ устанавливал законы, определял налоги, имел право свободно собираться, управлять страной.

Гласный Деркач стал уговаривать сход: зачем нам вмешиваться в политику? Ну, аренда, оплата труда, подати, чересполосица - это так. Но к чему нам "управлять страной"? Разве мы доросли, справимся с этим?

На этот раз Добросельский обрел ясность мысли, исполнился решимости. Он увидел, что сход зашел слишком далеко, и потому загремел:

- Это уже политика - не дозволю! Я вам не утвержу такого приговора!

Люди переполошились: как же быть, что делать? Действительно ли постановление схода без утверждения земского? По крайней мере, до сих пор ни один приговор не миновал рук земского. Добросельский мог одобрить и отменить решение схода. Всегда этот Захар накличет беду.

Захар между тем не потерял присутствия духа. На угрозу земского и общий переполох он дерзко ответил:

- Обойдемся и без тебя!

Страх обуял людей. Сколько лет без разрешения старшины и земского не собиралось ни одно село, не решалось ни одно общественное дело, не выносилось ни одно постановление. А как теперь? Неужто не нужны стали земские начальники, царские слуги? Не нужна власть, что ли? Ведь земский начальник обязательно должен дать разрешение на сход, утвердить приговор, он может и запретить людям иметь свое мнение. А теперь... Захар крикнул во все горло:

- Долой душителя, разорителя деревни - земского!

За ним Грицко, Охрим и немало других, круг которых все расширялся, осмелели, стали выкрикивать, что земские начальники, старшины кровопийцы. Все громче раздавались голоса: пора гнать старшин, урядников, стражников, полетели комья земли. Под градом летящих комков, под оглушительный свист, выкрики начальство исчезло.

Люди вздохнули свободнее. На душе стало как-то легко, будто скинули какую-то тяжесть, хотя немало и селян ушло.

...И теперь Захар руководит сходом. Надо, чтобы выборные, народные посланцы, комитеты вершили дела на селе. Долой мошенников, панских прислужников, никто не даст нам земли, если мы не возьмем ее сами. Надо закрыть монопольку, не будем платить податей, ни одного рубля, не дадим ни одного новобранца - и чтобы в экономиях был восьмичасовой рабочий день, чтобы увеличили плату поденщикам и всем полевым рабочим, чтобы сам народ управлял страной... и много других требований выдвинул сход в своем приговоре. А чтобы все эти требования довести до сведения Харитоненки, решили выделить комиссию, эта комиссия составит приговор собрания и в этот приговор занесет все пожелания, решения и отошлет царю, а под приговором должно расписаться все село, то есть семь грамотных и триста сорок семь неграмотных.

15

На всю церковь гудит спозаранку молитвенный, густой, басистый голос, знакомый каждому прихожанину. Ежатся латаные спины, а грузная важная туша кладет поклоны направо, крестится, обращается к Николаю-угоднику. У Остапа Герасимовича Мамая на каждый случай жизни свой особый голос - разве он станет одним и тем же голосом разговаривать в лавке с покупателем, распоряжаться по хозяйству, принимать в помол, ругать батрака Тимофея Заброду, петь на свадьбе и молиться богу? Широкого охвата голос Мамая торжественно возносится, нарастает, гремит на клиросе так, что даже дрожит золотая фольга образов, и срывается до визга в лавке или на мельнице...

Осанистая фигура кладет неуклюжий поклон налево и так же громогласно молит Варвару, чтобы она не оставила грешный люд. Голова Мамая лоснится от лампадного масла, короткая красная шея заплыла жиром, он становится на колени, бьет поклоны, и все прихожане это видят, не могут не заметить, во всех углах слышно, как усердно он молится за грехи ближних, чтобы небо не оставило своих рабов. Следит и Захар из уголка за набожной тушей, неприветливо косит глазом, бросает хмурые взгляды, вероятно, с недобрыми мыслями смотрит на молящихся... Слух прошел на селе, что батюшка сегодня в церкви огласит манифест. В эти дни село толпилось в храме, прислушивалось к проповедям отца Онуфрия - где, как не в церкви, надеялись услышать правдивую весть о земле, свободе? Слухи всякие ходят, каждый рассуждает по-своему, созывают сходы, выносят приговоры, и откуда взялось столько толкователей, а тут прокламации, ораторы на ярмарках, всякий толкует по-своему - кто его знает, кого же слушать?