Сельский комитет так хохотал над этими меткими, острыми словами, дошедшими до каждого сердца, что даже стекла звенели, даже слезы выступили на глаза, кровь кинулась в лицо - так сытно, в охотку насмеялись.
- И еще?.. - едва переводя дух, допытывался Иван Чумак.
- Другие говорили, что помещик не имеет права на землю, потому что только тот, кто работает, имеет право на землю и на то, что на ней возделывается, - на продухт. Так же точно и на заводе.
Сельский комитет признал эти слова целиком справедливыми, тем более что мысли эти никак не противоречили взглядам деревни.
Третьи сказали, что крестьяне сами должны назначить папу оплату своего труда.
Сельский комитет и тут убедился, что у завода с селом много общих мыслей.
Захар, конечно, рассказал на заводе, как крестьяне напугали панов, как теперь папы, леший их знает, куда и девались, залезли в норы, дрожат, ночи не спят - проучили, припомнили им все притеснения, обиды, что вынесли от пана, разредили лес, выкосили сено... И рабочие дружно кричали: "Мало еще..."
Внимание, мало сказать - захватывающее участие, с которым сельский комитет принимал отчет, понукал Захара к рассказам. Видно было, что он готов еще долго тешить друзей своим успехом, но вмешался Павло и напомнил отцу не очень приятные минуты, когда Нарожный пристыдил Захара, укорял и сельский комитет, который не сумел войти в соглашение с соседними селами, чтобы всем бастовать единодушно, а не враждовать и не грызться. Потому что, если пойдут врозь да станут враждовать, паны легко одолеют, сломят села. А для пришлых, чтобы они могли бастовать, Нарожный советовал собрать средства в помощь, как это заведено у рабочих на заводах.
И тут же, пока Захар выступал, рабочие сложились, без спора, проволочек, собрали сто рублей крестьянам на забастовку. Захар выложил на стол уйму денег.
И это событие больше всего поразило сельский комитет - было над чем поразмышлять. Помощь эта наглядно показывала, как надо действовать. Совет Нарожного пришелся по душе людям. Нелегко только объединить села, каждый заботится о своих выгодах. С этими словами комитет приступил к очень важному делу.
Захар любит порой выступить с красноречивым словом о женских правах, но ему очень не нравится, когда на заседании сельского комитета присутствуют женщины. Вот и теперь Татьяна (куда же ей деваться в собственной хате?) полюбопытствовала, есть ли у Нарожного семья.
На призыв Захара, чтобы не ходили к попу, что лиригия - дурман, Татьяна отозвалась:
- Будет третья поминальная суббота, кому я понесу?
Темная женщина, что и говорить. Захар напустился на жену, чтобы не лезла, не отвлекала людей своими будничными разговорами! Разве они собрались тут на посиделки? Общественные дела решают! А она морочит голову!
Но вдруг спохватился, остыл. Видно было, что люди не сочувствуют ему. Сельский комитет тоже хочет знать, есть ли у Нарожного жена, дети?
Захар с горькой усмешкой обвел взглядом хмурые лица.
- До сих пор душа болит, как вспомню...
- А что? - насторожился Грицко Хрин.
- Жена-то у него заботливая? - не терпится узнать Татьяне. Присматривает за мужем, ведь Нарожный человек больной?..
Встревоженный ее словами, Захар с сердцем отвечает:
- Дай боже каждому такую жену!
Конечно, он сказал это не в осуждение сельским женам - просто вырвалось от души.
Суровым взглядом обводит он чубатых, бородатых мужиков, останавливается на смуглых, недоуменных женских лицах.
- Какая может быть семья, какая забота, когда Нарожный не выходит из тюрем? И теперь скрывается от полицейских у чужих людей.
Пригорюнились женщины, еще больше нахмурились бородачи.
- Есть у Нарожного жена Мария, еще моложавая, работящая... Есть двое детишек - Ивась и Галя.
- Как же они живут без отца? - спрашивает жалостливая Орина, а с нею, кажется, ждут ответа все остальные.
Захар, оказывается, все разузнал, навестил и семью Нарожного, отнес детям гостинец - груши из помещичьего сада, крупные, как горшок... Сколько было радости! С какой жадностью они вгрызались в эти груши, не сводили с Захара глазенок... С детьми, казалось, радовался и сельский комитет право, люди не знали, как благодарить Захара. Крутого нрава человек, а сердце у него доброе.
- Видно, не часто перепадают детям гостинцы, - делает вывод Иван Чумак, - живут бедно.
- Дети худенькие, надышатся за день мыльного пара, что хорошего? добавил Павло, который побывал там вместе с батьком.
Захар рассказал, как в потемках по лестнице слезал, словно в погреб, открыл дверь... В густом пару едва разглядел лица. Едкие мыльные испарения, наполнявшие комнату, резали глаза - хозяйка парила белье... Этим и живет - стиркой на людей. Вскоре он огляделся, разговорился. В комнате было чисто, побелено, на столе льняная скатерть, но сыро, по стенам сбегали потеки, солнце не заглядывает сюда... Сама хозяйка опрятна, заботлива, ласкова, а руки - жилистые, белые.
Нехитрый рассказ Захара растревожил сельский комитет. Женщины тяжело вздыхали, вытирали платочками глаза, мужики понурили головы, чадили махоркой.
- Дети сначала были такими несмелыми, пугливыми...
- Отвыкли от отца, - заметил Грицко Хрин.
- Не знают отцовской ласки, - добавила Орина.
- Разве не насмотрелись дети, как жандармы крутят отцу руки? заметил Павло. - Оттого и пугливы. Чужой человек пришел. Откуда детям знать - с добрыми или злыми намерениями он пришел?
- Семья живет в вечной боязни за отца, - подтверждает Захар.
Татьяна сквозь слезы с осуждением отозвалась о негодных порядках, кляла лиходеев, что разлучили отца с детьми, не дают приголубить родного ребенка...
- Лиходеи - это правители, - поясняет Захар в ответ на женины жалобы.
- И за что угнетают человека? Нарожный желает людям добра, - не может понять Татьяна.
Больше всего поразило Захара то, что жена Нарожного, в каких бы невзгодах ни жила, не жалуется, не попрекает мужа, как это порой бывает в семьях.
Женщины насторожились. По лицам пробежало беспокойство. Уже не в укор ли, чего доброго, Татьяне бросил Захар эти слова? Ей-ей, мало кто знает, на что способны деревенские женщины.
- Нарожного таскают по тюрьмам, а жена своим трудом кормит детей. Помогают и рабочие - друзья Нарожного, справляют детям одежонку. Не забывают семью в беде, все время помогают.
Захар долго говорил с Марией. "Сколько вы платите за квартиру?" полюбопытствовал он. "Десять рублей", - отвечала Мария. Захар ужаснулся: это половина ее тяжелого месячного заработка!
На этом Захар заканчивает печальный рассказ, напоминает, что пора приниматься за важные общественные дела, и так много времени потеряли. Однако сельский комитет еще минуту сидел молча под тяжестью дум. Словно породнил этот рассказ сельскую убогую хату с рабочим углом.
- Надо в воскресенье сбить масла, передать детям, - сказала Татьяна.
Роскошное убранство садов заслонило хаты. Обильные, сочные плоды, красные, синие, восковые, отягощали ветки. Смуглые, говорливые девушки разбрелись по всем уголкам села.
Орина верховодила улицей, собирала помощь на забастовку. Дружные, хваткие девчата словно побывали во всех кладовых, проведали о всех запасах - дочери рассказали подругам, что припасено у матерей. Собственно говоря, и просить не очень требовалось в таком важном деле. Хозяйки сами щедро отсыпали муки, крупы, фасоли, гороха, чечевицы, яблок, помидоров, вишен, огурцов, картофеля, а некоторые дарили бутылку масла. Более веселого дела не было на земле, чем собирать эти подарки. А варить, готовить обед поденщикам еще лучше. То-то развлечений, гулянья! Девчата бодрые, хотя и усталые, сносили полные мешки в общественную кладовую и смеялись над хлопцами, которым меньше везло.
Помощь забастовщикам собиралась по приказу сельского комитета.
К самым богатым хозяевам Захар пошел сам.
- Связку лука и я дам, - доброжелательно сказал Мамай, увидев во дворе Захара, который выразительно протянул раскрытый мешок.
- А сала, муки не дашь? - резко спросил Захар.
- Ведь по доброй воле? - замялся Остап Герасимович. - Что ты распоряжаешься в моем дворе?
Слишком много позволяет себе Захар, своевольно ведет себя на хозяйском дворе. Мамай искоса посматривает на больших псов, которые рвутся на цепи. Кабы не такие времена, разве он стал бы долго разговаривать сразу бы выгнал со двора и спустил бы собак. А теперь подчиняйся, слушай, терпи всякие неприятности. Возможно, Мамай вспомнил о тех палках, которые получил от Захара на поле. Собственно, он никогда не забывал о них, но приходится молчать, терпеть - власть, председатель сельского комитета! Мамай в душе проклинал ненавистные порядки.
Захар пристыдил хозяина:
- Кладовые трещат от хлеба, скоро лопнут, трижды в году колешь кабанов!..
Собралась толпа, тоже не скупившаяся на издевательские выкрики и упреки ненасытному хозяину. Неизвестно, что бы случилось, - крутой человек Захар, и Мамай горяч нравом, сцепились бы. Но подоспел Мороз, унял спорщиков - не время!
У Захара клокотало на душе - жаль, что он занимает высокий пост, а то бы проучил живоглота!
- Заводские рабочие сто рублей денег дали на забастовку, а ты на связку лука расщедрился?
Захар никак не мог успокоиться.
Пришлось Мамаю развязать мешки. Людей набилось полон двор, самовольно зашли. Под внимательными взглядами отсыпал муку - следят, понукают, чтоб не скаредничал, смех, глумление! Эти забастовки - сплошные убытки!
Солнце затопляло своими лучами зеленый сад, варево клокотало в котлах, покрытое блестками жира, веселый шум, прозрачный дымок, горячий запах сытной еды стояли над лужайкой - румяные девушки готовили обед пришлым людям.
Сходились пришлые, кого прогнали с поля, среди них Гнат Стриба. Всех собрал Павло. Парни, исхудалые, несмелые, к тому же наказанные. Если бы не Павло, затаилась бы жгучая злоба к Буймиру. Он еще на поле защищал их от разъяренной толпы. Сам он вырос на поденщине, хлебнул лиха, развитой хлопец, разбирается в политике. Склоняет пришлых к забастовке. Люди рассаживались на траве, не привыкшие еще после тумаков к такому почету, насыщались, нахваливали сытный борщ, заправленный старым салом, гречневые галушки, сдобренные душистыми травами. Вкуснее Маланки никто не сготовит, было бы из чего. Кому-кому, а девчатам выпало немало хлопот в это лето. Приветливые, заботливые, они проворно хозяйничали. Наблюдали и матери Татьяна и Лукия, пробовали борщ, давали дочерям свои советы.
Сытые, довольные пришлые, наевшись, как на престольном празднике, беседовали с Павлом, узнавали все новости, слухи - не сдается еще пан, тянет, а солнце печет, хлеб осыпается. Некоторые шли в хаты, другие оставались в просторной риге, отдыхали в холодке, а когда садилось солнце - носили девушкам воду, кололи дрова. Когда же все бывало сделано и на землю опускался вечер, возвращалось с поля стадо, около риги собиралась улица - парни, девушки гуляли и пели до поздней поры:
Прийде субота - все чужа робота,
Прийде недiля - сорочка не бiла...
Вийду за ворота,
Стою я, сирота,
Нiто не займає
Матерi немає...
Девичья жалоба, горькая, сердечная, звенела в ночи...
Опытный парень Павло - его как будто не заметно, а так устроит, так сведет концы с концами, что потом диву даешься.
Не видит просвета сирота, изверилась в своей судьбе, просит-умоляет сырую земельку:
Прийми мене, молоденьку,
Щоб я по наймах
Не ходила,
Чужим батькам
Не робила
I мачухам не годила.
Председатель сельского комитета, когда освобождался от общественных дел, наведывался к пришлым с отеческим попечением о том, сыты ли они, довольны ли. Садился на колоду, закуривал трубку, наставлял, учил уму-разуму - люди темные, сбитые с толку, что они знают? Весь свой богатейший опыт, знания выкладывал он перед ними. Пришлые сгрудились вокруг оратора и с уважением слушали поучительные его речи. Захар говорил по всякому случаю. Падала, к примеру, звезда - Захар рассказывал, как кружится "земельный шар" и как ходят тучи, идут дожди, а одновременно не забывал сказать и о поповских побасенках, об их поборах, обдирательстве. Поп узнал, что сельский комитет постановил отобрать церковный участок - на что попу земля, - пусть молится богу! - и объявил Захару анафему. Наказал! Кое-кто из набожных, может быть, и отшатнулся от грешника. Только слепому не видно - церковь защищает богачей.
Захар подтрунивал над набожными соседями, и слух об этом дошел до отца Онуфрия. Поцелует кто-нибудь руку у попа - Захар высмеивал. Встретив его как-то на ярмарке, отец Онуфрий строго спросил:
- Почему не говел в этом году?
Опозорил грешника перед людьми.
Захар хмуро глянул на благочестивого отца, дерзко ответил:
- Не на что.
- А пить есть на что? - сурово заметил батюшка.
Право, не знает страха мятежная душа, убедились люди. Наложит на него батюшка епитимью, что ли?
Захар, разговаривая с пришлыми людьми, запальчиво бьет себя в костлявую грудь кулаком: вот тут вера, железная вера в революцию! В свободу! Лишь бы люди были едины...
Пришлые еще не слыхали таких слов, не знали о них. Горячим своим красноречием этот невидный человек взволновал души. И уже совсем другим показался Захар пришлым людям, не таким, как на поле, когда он с палкой гонялся за ними, крутил, ломал и разбивал машины. Даже приятный человек.
По решению сельского комитета в экономии забастовала вся челядь. Бросили работу скотники, конюхи, свинари, пастухи, чабаны, работники тока, складские, мастера, плотники, бондари, шорники, каменщики, мельники, повара, пекари, сторожа - требуют увеличения оплаты. Грицко и Захар, которые наведывались теперь в экономию не с просьбами, не с поклонами, а как народная власть, сельский комитет, со смехом рассказывали, как паненки горничные ухаживают там за скотом: скотина ревет, свиньи визжат, паненки не могут с ними справиться, эконом совсем потерял голову.
Село засыпало усталым, тревожным сном, головы полны мыслей, сердца надежд. Только молодежь долго прогуливалась, раздавались протяжные голоса. "Лучче менi, моя мати, круту гору копати, нiж государське вбрання брати" рекрутская песня.
Ох, и хлебнул Мамай за это лето беды! Столько лиха претерпел! Выстрадал!
Помощь, которую собрали на забастовку, помогла - сломили люди пана. Экономия решила набавить оплату, чтоб не потерять урожая. Чернуха заверял людей, что только уберут хлеб, обсудят другие дела. Поле не ждет.
Тимофей Заброда бросил хозяина и подался в экономию. Все нанимались туда, Мамай остался без рабочих рук. Мало того, придется платить Тимофею за уборку хлеба по рублю в день - так решил сельский комитет!
Мамай поднял шум. Неистовый, обуреваемый ненавистью, он метался по селу, ища сочувствия у людей. Но все смеялись ему в глаза: думал на дурняка провести жатву?
Остап Герасимович взывал к справедливости. Он нападал на сельский комитет, где сидит одна голь перекатная, просил, грозил, чтобы сбавили оплату! Это грабеж! Ведь что придумали? Рубль плати! Кому? Пастуху? Голодранцу? Да пропади он пропадом!
Даже захворал Остап Герасимович.
А однажды солнечным утром чуть не одурел, едва ноги приволок с поля. Шел степью - взывал к богу, по селу - к людям, вопил, скулил, размахивал руками, хватался за голову, бестолково путался, приговаривал: "Вот напасть, вот беда!" Безумствовал, злобствовал, угрожал, убивался, не то слезы, не то ядовитый пот стекал по его воспаленному лицу.
Люди выбегали из хат, удивленно переглядывались и не могли понять, что сталось с человеком, он словно ошалел.
Грицко Хрин встретил растревоженного хозяина на дороге и сочувственно спросил его, что случилось. Мамай скривился, словно от тяжелого страдания:
- Ой!..
- Что такое?
- Ой!..
- Что с тобой?
- Спасите!
- В чем дело?
- Не спрашивай!
Едва допытался Грицко, - оказывается, дубы на Мамаевой ниве срубили, вековые дубы!
- А ты же возил, помнишь, утром на мостке застрял с дубами? - невинно спросил Грицко, поразив в самое сердце Мамая. Простодушие или лукавство?
Поднялась оплата и подняла на ноги даже деда Ивка да деда Савку. Косить они, правда, не в силах, а сапкой тюкать смогут, неторопливо срезать сорняки, строгать землю, подгребать, полоть - сколько это за лето можно рублей настрогать? Довольные своей затеей деды шли с сапками на плантацию. Привольные дни молодости проносились перед глазами - море травы положили, а сколько хлеба, не себе - людям, сколько выкосили лугов! На всю округу не было лучших косарей, чем Ивко да Савка. Самого Кирдая изматывали, загоняли, а кто же не знает Кирдая?
Неизвестно, остался ли кто в селе в этот ясный день. Марийка подросток, а тоже поплелась с дедами, ей тоже хочется заработать рублевку, разве много рублей разбросано, рассыпано на земле? Хорошо, что Орина распоряжается на полях, надо к зиме подготовиться. Право, все село высыпало сегодня спасать панскую свеклу, хлеб. Вся плантация покрыта поденщиками.
Надсмотрщики растерялись - так много привалило людей. Их больше, чем свеклы, столько и не нужно. И не подчиняются, не слушают, становятся где хотят, делают то, что и не нужно, дед и девочка стали рядом, и не смей слово сказать, не твое теперь право. Не испугаешь, не заставишь, уже не ты надсмотрщик на плантации, уже не ты распоряжаешься. Выбрали Орину, Маланку - рослые полольщицы, горластые, - чтобы наблюдали за порядком, чтобы экономия выполняла договор, чтобы люди не переутомлялись. Работают кое-как, а вечером приходят в контору - плати рублевку. Пугач попробовал навести свой порядок, отправить домой неспособных, старых да малых, так Орина, девичий вожак, замахнулась сапкой:
- Прочь! Что ты понимаешь? Теперь наше право! Свобода! Плати нам!
И это на надсмотрщика!.. Дерзкая молодка!..
При всех издевалась над надсмотрщиком, бесчестила, злословила.
- Прошли ваши времена! Забудь! Никто подарков носить не станет, чтобы тебя задобрить, чтоб попасть на работу! Никому ты не нужен. Как мусор.
И все слышат, на ус мотают, тешатся, смеются надсмотрщику в глаза сельский комитет теперь распоряжается.
Надсмотрщика так назвать!
Может быть, какая-нибудь полольщица когда-то и хотела уважить надсмотрщика, принесла в подарок курицу, яиц, сметаны - что ж тут постыдного?
Веселая обработка свеклы в этом году у полольщиц!
А у надсмотрщика?
А то и совсем девушки ничего не делают - стоят спокойно, беспечно, играют сапками, переговариваются, перебирают новости, обсуждают девичьи тайны, смеются над надсмотрщиком. Переутомились, мол, поясницы болят! Пересмеиваются да перекликаются, нежатся на солнце.
Лучше бы Пугача палкой огрели, чем заставляли терпеть такое издевательство.
Конечно, откуда бы знать надсмотрщику, что такое "итальянская забастовка"?
И чему только не научит людей мастер Нарожный!
6
Добросельский и исправник хмуро слушали взволнованную речь Чернухи. Эконом сопровождал свои сердитые жалобы настойчивыми требованиями помощи, охраны, наказания смутьянов.
О всем позоре, который Чернуха вынес, он не сказал - не допускало положение, не хотел унижать себя в чужих глазах. "Мирные переговоры" - так глумливо называло село эти посещения. Но про разбой на полях, разгон поденщиков, уничтожение машин и убытки, нанесенные крестьянами экономии, Чернуха рассказал и потребовал расправы с бунтарями.
Для исправника и земского в жалобах Чернухи не было ничего нового. Такие жалобы приходилось выслушивать ежедневно. Один ли Харитоненко в уезде? Что могли поделать против беспорядков генерал Глазенап, граф Капнист, князь Щербатов? Разве не взывают о помощи Ковалевский, Величко, Каминский, Мокшицкий, Булатович, Войнич, Шидловская, Романова, Гладкова, Баранова, Буланович? Исправник и земский сбились с ног. Угроза экономиям нарастала, распространялась на весь уезд. В эти тревожные дни на земском и исправнике лежит тяжелая ответственность. Землевладельцы шлют жалобы губернатору, в министерства. Им пришлось бросить имения на произвол судьбы, уездные власти бессильны помочь, охранить собственность, пресечь смуту. Губернатор делает выговор за бездеятельность, нераспорядительность, неумение усмирить бунтарей. Разве в уезде одна экономия, одно село? И разве есть у исправника, земского войска? И без того не рассмотрено до десяти тысяч судебных дел, негде держать арестованных людей, а каждый день прибывают новые, дела все запутаны, бунтари опытны. Пока следователь распутает, прокурор ломает голову, как кого судить, предусматривает ли статья 269 эти преступления или нет?
Все это наводит исправника и земского на мысль, что силой, расправой огня не зальешь.
Надо, чтобы землевладельцы пошли на уступки селам, не раздували огня. Они убедились в этом и скрепя сердце дают Чернухе добрый совет, но тут же с неприятным чувством отметили: не гласным ли Деркачом навеяны эти мысли? По крайней мере, их советы что-то очень уж походили на мнение известного в уезде земского деятеля либерала Деркача.
Чернуху задело за живое. Он пришел за вооруженной силой, а не за советами. Добропольем, конечно, владеет не Чернуха, но распоряжается он, и ему хорошо известно - землевладельцы тут ни при чем! Прокламации! Да. Бунтовщики! Чернуха советовался с Харитоненкой, и оба пришли к этому выводу. Откуда взялась забастовка? Разве села знали, ведали? А помощь забастовщикам - по образцу рабочей кассы - откуда взялась? А разгон штрейк... то есть поденщиков? Советуют увеличить плату? Чернуха усмотрел в этом удивительную неосведомленность в хозяйственных делах. Поденщиков хоть пруд пруди, свободных рук множество, и набавляй цену? Хотят перевернуть вверх дном все хозяйство? Идти против здравого смысла? Спокон веку оплату устанавливали по наличию свободных рук на рынке труда. Думают угомонить бунтарей рублем? А на что нагайка? Пусть летит экономия под откос, как полетели машины? И никакой кары, расправы, все сходит безнаказанно? Так завтра село пойдет с косами и вилами на Лебедин! Будет громить дворянские гнезда! Разве не известно - напав на экономию вдовы Булатович, бунтари напялили на кочергу генеральский мундир, носили по улице, били палками, развлекали народ, потешались... Очень беспечно чувствуют они себя, не боятся ни власти, ни полиции.
Не имея помощи, экономия была вынуждена набавить оплату, идти на явные убытки, чтобы не погубить урожая. И что же, сильно помогло? Об "итальянке" не слышали? Новость! Мало того, что ничего не делают, - плати. Откуда взялось? Сами выдумали? Заводские повадки! О Нарожном не слышали? Прокламации, ораторы... Хотят захватить всю землю, и оплатой их не удовлетворишь. А тем временем основа благополучия страны - крупное землевладение - распадается, экономия несет большие убытки. Разве на следующий год посеешь столько свеклы и зерна? Будут ли заводы работать на полный ход? Своевременно запашешь, обработаешь землю? Посеешь, уберешь? Разведешь столько же скота? И этот приходится сбывать! Село хочет захватить плодородное Доброполье, разрушить культурное хозяйство. Да. Чернуха имеет полномочия от Харитоненко заявить... Чернуха вынужден подать подробную опись самоуправства и разбоя в экономии - при полном бездействии и отсутствии помощи уездных властей.
Чернуха держался с земским и исправником энергично, решительно, чувствуя за плечами всесильную руку Харитоненки.
И уже не старшина вызывает людей в волостное правление на расправу, а старшину вызывают, и уже Калитка стоит около порога, хлопает глазами, мнется и не смеет сесть... В присутствии набилось полно народа, сельский комитет разместился за столом, милая сноха Орина насмехается над свекром неприкрыто, бесстыдно. Калитка долго уклонялся, сердце чувствовало опасность, но Грицко Хрин пригрозил: силой приведем. Как арестанта привлекли к ответу.
Захар сурово спрашивает старшину:
- Куда девал книги недоимщиков?
Хотел Калитка поднять на смех этих чудаков: разве они властны над старшиной? Только государева рука да еще, правда, земский может стереть в порошок старшину... Лицо его набухает, багровеет, как бурак, выражение меняется против воли, старшина пытается засмеяться, но это не так-то легко. Дрожат холодные губы, не отваживается, что ли? Человек не простой старшина, при медали, чего он будет смеяться? Чтобы не подумали - по глупости смеется, ни с того ни с сего будет фыркать? Раньше-то он, может быть, не колебался бы. Достаточно было старшине только усмехнуться, как все село захлебывалось хохотом, лица сразу веселели, весь мир бросало в смех, боялись недосмеяться или пересмеяться, чтобы вдруг не угодить старшине.
А теперь старшина не осмеливается и на свет глянуть веселыми глазами. Не то угрожающе, не то испуганно посматривает он на сельский комитет, да больше всего неловкости испытывает перед снохой, перед сторожем Сидором и перед сватом Чумаком, которые когда-то дрожали перед ним. Руки старшины нескладно движутся, мысли разбегаются, путаются. Калитка переводит беспомощный взгляд на царский портрет во весь рост, который висит над сельским комитетом, набирается духу и неожиданно гаркает:
- Вы чего тут засели?!
Здоровенный тумак по загривку - Грицко Хрин не любит шутить напоминает старшине, где он, и что он, и как надо вести себя с честным народом. Хотел было Калитка обидеться, призвать людей к порядку, да сообразил, что защищать его некому. Мамай с Морозом спрятались, Чумак дышит враждебным духом, вокруг одни недруги. Калитка вдруг страшно ослаб, обмяк, покорно подчинился, открыл ящик и достал книгу. Ужасную книгу, которая отравила людям жизнь, измучила сердца, позорную книгу, которая тревожила сон, вытягивала жилы, высасывала кровь, ненавистную книгу, от которой при одном воспоминании о ней человека бросает в дрожь.
После минутного колебания Захар мстительными пальцами захватил середину книги и вырвал с потрохами. Все присутствующие, в первую очередь сельский комитет, накинулись на зловещую книгу, начали раздирать, рвать в клочки, а затем бросили в огонь. На тяжкую казнь вызвали Калитку - на глазах спалили книгу власти его над людьми.
Орина напомнила еще о книге воинского набора (о Павле, должно быть, тревожится) - люди схватились за эту мысль. Калитка достал и эту государеву книгу. Ее постигла та же участь. Разорвали и сожгли все книги, казенные бумаги, квитанции, протоколы, чтобы не осталось никакого следа, никакой памяти о волости, о власти над людьми.
Затем со всякими непристойными выходками отняли у старшины печать. Ударил - рубль, сколько это можно рублей навыбивать? Издевательство над старшиной... Наиболее находчивый на выдумки Грицко Хрин под хохот односельчан поставил печать на лоб старшины. За все магарычи и взятки, которые вытянул Калитка у людей. Жизнь людям запечатывала эта позорная печать! Свет померк в глазах Калитки. Орина, дерзкая молодайка, батрачка в доме Калитки, теперь смеется вместе со всеми. Ее право, ее воля, потешается, мстит Калитке! И сват Иван Чумак угодливо хохочет с людьми. Где бог, где правда?!
Захар потребовал медаль - знак его власти, и Калитка в беспамятстве отдал. Захар не позволял себе никаких окриков, требовал спокойно, и Калитка подчинялся - такую власть получил над ним этот человек. Медаль пошла по рукам, все с любопытством рассматривали, прикидывали, сколько весит, и медаль словно даже потемнела, государево отличие в негодных руках поблекло, когда-то властное, сильное. Грицко Хрин под конец прицепил медаль куда не следовало, забавляя общество.
Нарастали выкрики - теперь выборы свободные, никто не имеет права навязывать старшину. И надо сказать, больше всех орал Иван Чумак, жаловался миру, кричал без памяти.
Калитка - и старшина, и председатель суда, - кому жаловаться? Печатью торгуют, всесветные мошенники сделали крепостной исконно крестьянскую землю, сколько полей прихватили...
Иван Чумак против старшины ведет поход. Сам старался породниться со знатным сватом, а теперь гудит...
Самое ужасное - сельский комитет решил отрезать у старшины землю. Надо, чтобы подтвердил сход. Свет завертелся перед глазами - сход-то, наверное, подтвердит. Разве старшина не знает людей, мало ли врагов он нажил? Столько лет бился, мучился, собственным трудом приобрел и теперь должен лишиться?
Огласили волю схода, чтобы старшина сдал все дела сельскому комитету, а сам... Грицко Хрин коленкой под зад выбил старшину за дверь под хохот и гам многочисленных зрителей. Общипанный, осмеянный, с опущенной головой и угнетенной душой поплелся Калитка домой, обыкновенный себе хозяин, податная душа без власти, без силы, не рад, что живет на свете. Сборище все росло, с гиком, свистом провожали Калитку - не нужным стал миру, пока он, придавленный горем, не скрылся с глаз.
Затем наиболее осторожные, а таким, без сомнения, был и Иван Чумак, с тревогой в голосе спросили:
- А какая же у нас теперь будет власть?
Одни сказали - сельский комитет, другие - земельная комиссия.
- Народная! - твердо сказал Захар и на этом прекратил разговоры.
Словно бы и ясно сказал, однако...
Вызвали учителя Смоляка, который прочитал людям прокламацию "Братья крестьяне", где советовалось селам гнать полицию, ниспровергать власть, не платить податей, не давать новобранцев. Харьковские большевики в этой прокламации призывают деревню требовать свобод, надела землей.
Бравые парни - Максим Чумак и Тимофей Заброда - тем временем привели под конвоем урядника и поставили перед ясные очи Захара.
Дети, быстроногие вестники, прежде всех узнавали о всяких новостях и разнесли по селу - старшину прогнали, теперь урядника ведут под конвоем. Голосистой ватагой дети бежали вслед. Вся улица сбежалась посмотреть на сельское пугало.
Максим Чумак отдает Захару рапорт:
- Перерыли полову, содому, не нашли Непряхи. Не подался ли он к исправнику в Лебедин?
Председатель сельского комитета приказывает уряднику:
- Снимай погоны!
Чуб не очень испугался, дерзко ответил Захару:
- Не ты надел, не ты их и снимешь.
Знал, что ответить.
Захар спорить не стал, не долго думая, собственноручно сорвал погоны и в сердцах турнул урядника, а Тимофей Заброда залепил ему по уху. У Чуба загудело в голове, искры посыпались из глаз, и он неуклюже замахал руками и ногами.
Люди удивлялись Захару, довольные короткой властной расправой над сельскими кровопийцами. Душа радовалась: получили по заслугам. Иван Чумак даже умилился от радости: думали ли, предполагали ли когда-нибудь? Непостижимые, благословенные дни наступили на селе - переворот! - ясные, звонкие, как самое слово "революция". Панов проучили, начальников скрутили в бараний рог. Долго они притесняли село, издевались, держали в страхе, наживались на людском горе. А теперь пришли на расправу. И в писании сказано: какой мерой даете ближнему, такой и вам воздадут. Чего тут нарекать? Видели, как залепил в ухо уряднику Тимофей Заброда, этот безродный батрак? Неужели перевернулся свет?
Наступила темная тихая ночь. Захар долго не мог уснуть, всматривался в темноту, размышлял, как установить порядок. Необычное явление на селе ни властей, ни охраны. Захар на все должен дать ответ, на него возложены все надежды, вдруг свалились заботы всего мира. Никогда не было такого, чтобы не стало власти на селе. Глупый человек может растеряться. Сразу же по селу пошли разговоры, самые малодушные кинулись к батюшке за советом как быть, кого слушать, чтобы не прогадать? Отец Онуфрий наставлял людей, предостерегал их от злых козней сатаны. Что надумали? Тяжкий грех! Еще малая кара пала на людей, глад и мор наслал господь на села. Свергают богом данную власть... Батюшка пророчил геенну огненную. Напугал людей, и уже закружились от страха головы: как теперь жить, кто будет устанавливать порядки, собирать подати, держать людей в страхе и повиновении?
Надо завтра послать Павла к Нарожному за советом. Хорошо, если бы сбросили земского, губернатора, министров, царя... а то - одного Калитку... Захара беспокоит, чтобы люди не пошатнулись, нужны решительные действия. Ни перед чем он не остановится, надо выводить народ на дорогу, а что же, он больше всех знает, что ли? Но ничто не пошатнет, не сломит Захара - прояснела душа, словно свежим ветром овеяна свободой.
Он встанет против всех сил земных и небесных. Погибнет, а не будет ползать перед паном, хозяином. Удивительной решимости набрался Захар в эту необыкновенную ночь, его словно подбрасывало на лавке, все тело будто в огне горело. Неведомая сила наполнила сердце - теперь он знает, что делать! Так всегда тихой ночью приходит ясная мысль...
Захар не заметил, как задремал. Среди ночи его разбудила Татьяна. Он с трудом раскрыл глаза. К нему возвращалось сознание, хоть не отдохнула усталая голова. Непонятные, тревожные слова жены заставили насторожиться:
- Захар, глянь в окно, как будто кругом хаты верховые...
Захар очнулся, голова сразу прояснилась.
В двери грохали. Окна задребезжали.
Захар узнал за окном усача с лысой головой - земского.
- Отворяй!
Под натиском плеч затрещали двери.
- Успокойся, это гости, - невозмутимо сказал Захар жене, поняв все.
- Дайте хоть штаны натянуть! - крикнул он в окно.
Стоят около окон, в двери ломятся, полон двор стражников. Они валом валят в хату, зажигают свечи, все сияет, горит, как в церкви.
- Будете искать? - поинтересовался Захар.
- Да.
- Что?
- Оружие и литературу, - осведомил его земский.
- Нелегальную?
- Ага, знаешь?
- А почему бы и нет?
- Книги есть?
- Есть...
- Читаешь?
- Слушаю.
- Кто дал?
- Батюшка.
- Кто?!
- Отец Онуфрий.
- Что именно?
- Евангелие, Часослов, Псалтырь.
Земский увидел, что с Захаром добром не договориться, приказывает открыть сундук, и Захар охотно прислуживает, даже подтрунивает над стражниками, которые со свечами кинулись к сундуку, перерыли полотно, одежду.
- Ищите, а то тараканы завелись, так, может быть, выгоните.
Свечи слепят глаза, стражники проникают всюду. Под сундуком заметили свежую глину, начали раскапывать пол, думали найдут горшок с прокламациями, который на самом деле был закопан на огороде. В хлеву тоже горят свечи, стражники перекапывают землю, на улице тоже огни - стражники устроили в эту ночь набег на Буймир.
Назар Непряха осветил полки с мисками.
- Вот она! - вскрикнул от удовольствия и подал земскому книгу.
- "К деревенской бедноте", - прочитал тот, зловеще поглядывая на хмурого Захара, взволнованного этой находкой: - Дорогую книжечку взяли, все равно что от сердца оторвали...
- "Кобзарь"! - подал новую книгу проныра Непряха земскому.
Конечно, Непряха мог не заметить книг. Но ведь по приказу Захара стражника обидели - сломали у него ограду, засыпали колодец. Непряха теперь мстил. К тому же земский не забудет Непряху за прилежную службу, напомнит в рапорте, может быть, и награда какая-нибудь ему выпадет.
А Захар в это время очень жалел, что Непряха не попался ему в руки для расправы.
После такой находки стражники с еще большим задором начали тыкать саблями стены, долбить глиняный пол, расковыряли глину, перерыли, как свиньи, хату, все вверх дном перевернули.
Пронырливый Непряха лез из кожи, чтобы угодить начальству, он старательно рылся во всех углах, на полке, заглядывал даже в кувшины, снял висевшее на гвозде сито - он ли не знает людской хитрости?
- А это еще что такое? - удивился Добросельский, развернув поданный стражником сверток.
- Вы же грамотный, читайте, - угрюмо ответил Захар.
- Значит, ты хочешь знать "Кому на Руси жить хорошо"? - язвительно полюбопытствовал земский.
- А почему бы и нет? - вызывающе ответил тот.
Земский давно знал (донесение старшины), что Павло Скиба читает молодежи бунтарские книжки.
- А где твой сын? - спросил земский.
Разве Захар сторож своего сына?
Мать оцепенела после слов земского.
Стражники заглянули в кладовую, на печь, на чердак.
- Смотрите, еще подожжете мне хату, - предупредил Захар.
Павла нигде не нашли.
- Мы тебе дадим новую хату, - ядовито заметил земский.
Захар беспокоился - спасся ли Павло?
- Собирайся в дорогу! - резко приказал земский Захару.
- Помолчи! - прикрикнул Захар на Татьяну, которая попробовала было по женской привычке заголосить. - Дай чистую сорочку.
В быстрой воде Псла плещутся звезды, одуряюще пахнет конопля, по всей долине раздаются песни, текут рекой девичьи голоса. Опьяненные вечерними чарами, парни с девушками разбрелись по садам, село угомонилось, уснуло, молодые сердца упиваются песнями, ласками, свободой...
Орина в изнеможении опустила голову на сильное плечо. Такой надежный, спокойный душой, Павло раскрывает ей сердце, обнимает подругу, нежит, голубит ее, и мысли его залетают далеко.
Век не забыть - люди собрались с силами и скинули власть. Еще недавно грозный, ненавистный Калитка, ныне жалкий, никчемный, бестолково топтался перед сельским комитетом, дрожал перед людским гневом. Растоптали, раздавили его, как гадину. Мстительная усмешка набегает на лицо Орины, никогда ей не заглушить в себе жгучей ненависти к нему за стыд, надругательство.
В страшные дни невольничества, когда на нее набросилась вся нечисть и Орина чуть не сбилась с ног, только весточка от Павла придавала ей силы, надежду - упорно защищалась она от проклятого Якова. Словно недавно все было, а какой беспросветной глушью, безвыходностью веет от вчерашнего дня, будто теперь другой век настал!
И уже Орина и Павло не скрываются даже от людей. Никто их теперь не осудит, они даже возбуждают сочувствие в людских душах. Кто не знает церковь запрещает им соединить судьбу перед всем светом. Ждут, надеются кто в эти дни не надеется на перемену?
Песни расстилаются на низине. Орина и Павло сидят на берегу, разговаривают. Звонко плещется быстрина. Ясные любимые глаза проникают в душу, согревают, волнуют, тело в забытьи припадает к земле, словно набирается свежих сил...
Вдруг раздался выстрел, отозвался эхом в тихой ночи. Они вздрогнули, очнулись. Кого-то гонят, ловят. Шум, крики, бегут люди, мигают фонари. Почувствовав опасность, Орина и Павло крались по огородам. Орина сбросила белый платок, осталась в тени, Павло заглянул во двор и увидел стражников.
Не убереглось село. Когда хаты заснули крепким сном, набежали стражники. Днем они не отваживались - люди в сборе, а ночью разобщены, рассеяны, бессильны. Не надо было спать в хатах.
На рассвете узнали печальные новости - три отряда стражников напали на село. Земский арестовал Захара, исправник - учителя Смоляка, а Грицка предупредили, и он успел скрыться. Пристав Дюк перевернул его хату, злой, свирепый, но ушел ни с чем. К счастью, молодежь гуляла, а то непременно взяли бы Павла, может быть, еще кого-нибудь, - урядник Чуб и старшина не забудут тумаков.
Неожиданное нападение ошеломило и обозлило село. Малодушные перепугались, не выходили из хат. Большая толпа собралась на улице, все печально поглядывали на опустевшую хату - не выйдет Захар, не обратится к людям со словом, не наведет порядка, не научит. Село словно осиротело.
- С саблями наголо повели в тюрьму...
Обступили Татьяну, расспрашивали, разузнавали. Пересказывали каждое движение, каждое слово, как держался Захар со стражниками, - крутой человек.
- Там тюрьма забита, полна, уже некуда сажать...
- Сошлют по этапу...
- Захару этап не страшен - мало ли он исходил земли по Дону, по Таврии?
Некоторые вспоминали Захарова деда, который воевал с турками. Храбрый род.
Чумакова Лукия утешала Татьяну, которая горевала, убивалась по мужу столько лет прожили, детей вырастили, - однако при людях сдерживалась: как-никак, политическая жена...
Лукия принесла каравай белого хлеба. Татьяна со слезами собиралась в дорогу, готовила узелок, харчи для Захара, приговаривая, что пойдет пешком за мужем в Сибирь. Не думала, не гадала, что судьба породнит ее с революционером. Осталась теперь одна, без хозяина, без помощи - взяли мужа на глумление, на издевательства, на казнь. Треклятое самодержавие!.. Соседи, правда, готовы вытрясти свои кладовые для Захара - за людей принял неволю председатель сельского комитета. Тужили люди: кто теперь наладит порядок? Сходились соседки, утешали Татьяну, такие заботливые, каждая рада помочь в беде. Татьяна никогда не думала - сколько приязни проявили люди.
Иван Чумак насупленно курил трубку, по-отечески советовал Павлу, говорил что-то неясное о том, что всегда готов подать Павлу руку помощи, чтобы он не падал духом. Очень полюбился парень Чумаку: хоть он и молод, а заслужил уважение в обществе. Где это видано, чтобы бородачи слушали безусого парня?
Сход тут же, перед Захаровыми воротами, выбрал по совету Павла председателем сельского комитета Грицка. Чрезмерно молчалив сегодня перед собранием новый председатель, углублен в собственные мысли. Сам он едва избежал расправы. Посильна ли ему эта работа? Захар - другое дело. Сначала Грицко отказывался, но под натиском схода все же согласился, чтобы не подумали, что стражники нагнали на него страху. Осмелился взять на свои плечи высокую ответственность - судьбу людей.
И уже Калитка зловеще выглядывает из-за тына, и урядник Чуб осмелился выйти на улицу, появиться среди людей, нагло посматривая на встревоженные лица.
Однако остерегался толпы - не каждый день стражники будут дежурить в Буймире, не одно село в уезде бунтует.
Лысая голова блестит, как лакированная, белый китель с казенными пуговицами облегает узкие плечи. Черная острая бородка, одутловатое желтое лицо, золотые очки, сосредоточенное лицо приковывает к себе внимание Захара, который непривычно сидит перед зеленым столом и следит, как белая пухлая рука быстро набрасывает чернилами на листке. Жгучие лучи падают сквозь железную решетку, паря ревматические колени, тучей висит пыль, усатый стражник с шашкой стоит около порога, и Захару становится особенно тяжка неволя, душа тоскует по белу свету, приволью, полю, лесу, ветру.
...Быстрая река Псел вьется среди зеленых берегов, роскошная капуста уродилась в этом году, сочная растительность стелется по низине, ясноголосые птицы звенят с самого рассвета, босые ноги купаются в холодной росе, которая освежает, бодрит, и голова полна птичьего гама...
Следователь спрашивает, был ли у Захара когда-нибудь агитатор из посторонних, из рабочих, не ночевал ли, скажем, большевик Нарожный, не давал ли прокламаций, не подстрекал ли к бунту, насилиям против власти и помещиков?
Захару и думать нечего. Человек разговорчивый, он охотно поясняет, рассказывает, за язык его не приходится тянуть. Так ли часто приходят к нему посторонние люди, чтобы он не помнил, не знал, кто к нему наведывался.
Действительно, был такой случай, о котором следователь напоминает Захару, он еще чуть не поссорился с женой. С дороги зашел посторонний человек, шел на богомолье, поклониться святым мощам. Жена топила печь, Захар не хотел и пускать - неспокойное время, всякие люди шатаются, кто знает, с какими мыслями бродят. Не такой уж легкомысленный человек Захар, чтобы отворять двери каждому. А затем не спи ночь, думай, что за гость... Чтоб не раскаяться... Жена и говорит: пусти божьего человека, что он нам место пролежит? Сама богомольная, а уж упряма - не переспоришь. Пустил, дали поужинать, у человека действительно узелок с образками, идет прямо в Лавру на богомолье. Положили спать, а топор Захар заблаговременно прибрал от порога. Утром позавтракали, ночлежник горячо молился, благодарил, подарил жене троеручицу - только его и видели... А что он за человек, не с волчьим ли билетом ходит - кто его знает. Немало богомольного народа ходит теперь по святым местам, хату не закроешь, совесть не позволяет, и в писании сказано - возлюби ближнего своего, как самого себя.
Нельзя думать, чтобы следователь был очень доволен этим слишком длинным рассказом. Он все время проявлял нетерпение, лицо его то прояснялось и рука начинала быстро записывать, нанизывать строчки, то хмурился с досадой, останавливался, очевидно, не знал, как дальше вести допрос. Затем снова строчил, - видно, путался очень мыслями, так что пар стоял над головой, сердился, Захару даже жалко стало человека - нет тяжелее работы, чем письмо, всегда голову сушит.
Захар проявляет свое сочувствие следователю - он хорошо понимает, разбирается в политике, государству все нужно знать, и Захар рад помочь следователю, он охотно рассказывает и про другой случай. Не так давно просился переночевать еще один, что ходит по селам и точит ножи, исправляет ведра. Так Захар ему и говорит: теперь лето, человече, лезь на скирду и спи, только чтобы не курить... А кто он - почем знать?
...Безостановочно грохочут возы - воскресенье, люди едут на ярмарку, праздничные, беспечные. Ярмарочный шум переворачивает душу, а тут томись в неволе... Лишь бы не распался без Захара сельский комитет, лишь бы не перепугались люди, не разбежались - сильнее этого ничто не беспокоит. Захар надеется на Грицка, на сына, они не дадут людям пасть духом. Не терпится знать Захару, что теперь делается на селе. Ночь он не спал, все думал, и перед ним, как наяву, возникло печальное лицо жены. Он представлял себе, какие слухи ходят по селу и даже выражения лиц близких и всех соседей.
Следователь диву дается, размышляет, остро всматривается в ясные глаза Захара - слишком приверженным кажется этот человек к Священному писанию, между тем у следователя есть данные, полученные от видных людей села, от старшины, от батюшки, которые свидетельствуют о кощунственных словах и поступках Захара против церкви. Притворяется? Следователь решил проверить это под конец. За этим бунтарем немало преступлений. Следователь надумал постепенно разматывать клубок.
Теперь он уже неприятно морщится, видно, что ни к чему ему эти разговоры. Он открывает ящик. Узнает ли Захар свои книжки?
Захар даже просиял, протянул руку - как не узнать? "Кобзарь" и "К деревенской бедноте" - дорогие книги, научают людей разуму, пробуждают от тяжкого сна, раскрывают глаза на панские притеснения, насилия. В долгие зимние вечера люди собирались, слушали, гневные, справедливые слова западали в души, люди даже плакали от жалости к обездоленным и ненависти к панскому отродью...
Следователя, однако, меньше интересуют мысли Захара об этих книгах, хотя кое-какие выражения его он и записал, а больше хочется знать, кто давал Захару эти книги.
Захар и тут охотно поясняет, подробно рассказывает, как именно попали ему в руки эти книги: "В день сорока святых престольный праздник и ярмарка в Лебедине. Продадим кусок полотна и купим конопляного масла, пшеницы, скоро пасха, говорит жена..."
У следователя лопается терпение, он срывает очки, гремит, грохает ему надоело слушать всякую бессмыслицу! Что Захар плетет? Багровеет лицо, лысина... Перехватило дыхание... Развел тут комедию!
От гневного окрика и взгляда Захар растерялся, утратил дар речи.
- Чего молчишь? - снова гремит следователь.
Разве Захар молчит? Он охотно на каждое слово произносил речь, а теперь от сердитого замечания следователя совсем все позабыл, никак не может собраться с мыслями. Слишком впечатлительный человек этот Захар. Он хотел самым подробным образом, искренне все рассказать, а теперь сам не знает, как и что, может быть, снова скажет что-нибудь не то, долго не отваживается, не осмеливается.
Следователь понукает, ждет, сердится - сколько морочил голову и почти ничего не выведал у него.
- Рассказывай, как знаешь! - приказывает следователь, потеряв надежду добиться своего. Только бы он не молчал. Жилы вымотал этот неказистый человечишка.
Захар обмяк, смутился, словно утратил ясность мысли, уверенность в своих словах, невнятно ответил:
- Подкинули на сани...
Неохотно, неприветливо.
Следователь требует, чтобы Захар рассказал подробнее.
Захару нечего рассказывать, он уже сказал - ясно и отчетливо.
Следователю непонятно: Захар сидел на санях и не заметил, кто подкинул книги?
И чего бы это Захару сидеть на санях? Ярмарка, а он будет сидеть? Встретились с кумом...
Захар повел речь несмело, из боязни не угодить следователю, снова запнулся.
- Ну?
Захар молчит, мнется. С виноватым видом смотрит на следователя: может быть, снова не то?
Следователь удостоверяется - только терпением можно выведать признание у этого бунтаря, странного и, кажется следователю, словно бы придурковатого. Следователь убеждает Захара, что если он чистосердечно признается, выдаст всех бунтовщиков, подбивавших село к смуте, то сам он выпутается из беды, бумаги пойдут на "благоусмотрение" начальства, и Захара могут помиловать, если только он покается. Если же он станет упираться или покривит душой, то будет сурово наказан.
Захар именно на это и надеется. Он даже просветлел после слов следователя, который утешил арестанта, отнесся к нему по-человечески, спасибо ему. Вот Захар перед ним и выкладывает всю душу. Он снова охотно повел рассказ о том, как они с кумом походили по ярмарке, что видели, слышали, к чему приценивались, как вернулись к саням не без того, чтобы не выпить чарку. Захар хотел дать коню вязку сена и тут именно обнаружил на санях книжки. Не знал, что делать, куда пойти, думал - забыл кто-нибудь, но скоро заметил, что все селяне везли домой подарки...
- Почему не сжег?
Как ни строго сказал следователь, Захару эти рассуждения кажутся больше похожими на шутку. Как можно? Дорогое письмо! Золотое слово. Предать огню? Никак непонятно...
- Читал? - пронзительно смотрит следователь прямо в глаза Захару, думая, вероятно, поймать на злом умысле.
Захар снисходительно смотрит на следователя. Даже усмехается. Обдумывает удивительное слово. Смакует неожиданный поворот, свою победу. Следователь, вероятно, не очень удобно почувствовал себя, нетерпеливо ожидает. Лицо Захара овеяла печаль. Захар набирается духу, с сожалением отвечает, напоминает следователю:
- Разве ж я грамотный?
Этот ответ произвел на следователя не очень приятное впечатление. Может быть, он думал поймать Захара на слове? Захару хочется выучиться грамоте так же сильно, как и жить. Но не может осилить. Клонит в сон. Не привык. Горе его, что он не знает письма! Неизвестно, на что он был бы тогда способен! Захару кажется - гору бы сдвинул! Правда, если бы он был грамотен, то, может быть, понимал бы что-нибудь, а так... что он знает, понимает?
Неизвестно, почувствовал ли следователь сожаление и беспомощность в словах Захара или задумался над этим.
- А кто же читал бунтарские книги, не учитель ли? - скороговоркой спрашивает он.
Захару снова странно слышать эти слова.
- Разве на селе нет детей? Школьники. С удовольствием читают.
Ведь нет еще такого закона, чтобы детей привлекали к ответу?
- А на ярмарке ты стал на возвышенное место и произносил речь, подстрекал село против землевладельцев?
Захар не станет скрывать, на селе ходил слух, будто будут нарезать землю...
- Кто сеял такие слухи среди людей, когда и что? Не слетел же слух на село как какая-нибудь птица?
- Без всякого сговора... Такое время пришло, люди хотят вырвать землю у панов, весь век терпим невзгоду...
Оторопь взяла следователя, стало душно, глаза осоловели, мелкий, как маковое зерно, пот оросил его лоб. К его удивлению, Захар чувствует себя довольно свободно в столь необычной обстановке, даже сочувственно смотрит на распаренное лицо следователя - жаркий день выдался, - и по привычке хлебороба он посматривает на небо. Совершенно беззаботный человек сидел перед следователем, мечтающий о дожде, о поле, кто знает, чем озабоченный, вероятно, домашними делами, далекий от всяких общественных дел, от политики, которая просто ему не по разуму. На основании слов земского следователь ожидал увидеть грозного бунтовщика. Но, видно, Добросельскому со страха показался этот своеобразный человечишка таким неистовым. Кроткий, смирный, бесхитростный, чистосердечный. Какой?.. Сам следователь, однако, не мог точно определить. Список преступлений наводил на иные мысли.
Но поступки? И как такой недотепа мог повести за собой село? Неграмотный. Столько наделать зла? Быть вожаком? Неисчерпаемый источник злой воли! Недоразумение... Надо допросить Смоляка. Нарожный... Вот где разгадка, ключ ко всему. Неуловимый. Две губернии сбились с ног. Следователя даже затошнило. Сколько бьется над этим неучем, ломает себе голову и не может выведать ничего путного! И еще ждет сотня Захаров. Нераспутанных дел. Совсем замотался: лето, теснота, грязь, опасность, некуда сажать, новые все прибывают, хоть разорвись, спеши, хватай, а тебе напоминают, торопят, делают выговоры... Попробовали бы...
Следователь с ненавистью смотрит на Захара, решив повести разговор иным путем, не давая одуматься. Неожиданным натиском, может быть, удастся вырвать неосторожное слово.
- Старшину бил?
- Со страху, - нисколько не задумываясь, ответил Захар.
У следователя помутилось в голове. Можно одуреть. Нужно нечеловеческое терпение. Невозможно понять... Следователь привык ко всяким неожиданностям, но с таким притворством не встречался. Старшина, видите ли, угрожал арестантскими ротами, поэтому Захар его со страху и ударил! Вы слышали? Простодушие или лукавство? Маска, скрытность или на самом деле придурок.
- А кто стрелял в стражников?
На этот раз Захар утратил свою привычную кротость. Разве он был в солдатах, умеет стрелять из ружья? Дед его, рассказывали, сразу семь турок убивал на войне. Стражники стреляли в людей, это известно, а чтобы крестьяне?.. Такого быть не может. В селе появилась бешеная собака, и у людей нечем было убить ее, так убили палками. Кто раскрыл крышу сарая у урядника? Да разве только у урядника? У самого Захара буря сорвала кровлю - ветхая хата, кабы не сухое дерево, снесла бы...
Неизвестно, что делал бы следователь, какой новый способ выдумал бы разве у него не хватает опыта? - он только начинал допрос, еще оставались вопросы о церкви, о лесе, о машинах, о разгоне поденщиков - немало бед натворил этот злой зачинщик, бунтарь, немало за ним невыявленных дел, хватило бы. Но, бес его знает, не запутываются ли дела еще больше?..
На улице раздался вдруг сильный шум. В голове и без того гудит, воскресный день, дребезжат возы в тучах пыли... Ярмарочный гул приближался, нарастал, тягучий, грозный. Следователь встревожился. Захар насторожился.
В ворота застучали, загремели, так что отозвались стены, затряслось здание. Послышались выстрелы, зазвенело окно, долетели грозные выкрики: "Жандармы, кровопийцы, подлюги, гады!" Следователь обмяк, ослабел. Захар повеселел.
- Как будто наши, - ласково сказал он следователю.
Исправник, вероятно, думал напугать село - возьмут бунтарей, люди растеряются. Вожака Захара засадили в тюрьму - всем зачинщикам наука, угомонится село...
А село обуял гнев. Погоревали, поговорили, договорились. Над всем селом надругательство, глумятся над человеческими правами, а где же свобода?
Грицко Хрин произнес зажигательную речь. Взяли Захара... Кого взяли? Захара! Был себе человек, просвещал людей - и вот нет его, взяли, заперли, засадили в каземат. Учителя в Сумы увезли, там не тюрьма, а крепость, не подступишься.
- В воскресенье ярмарка в Лебедине, - сказали люди.
Множество людей привалило на ярмарку. Орина, Павло стояли на возах и, обращаясь к людям, призывали их двинуться в поход на освобождение узников, которые не видят солнца, воли, погибают в тюрьме за народ! Какое сердце не откликнется, не содрогнется от этого призыва? Ярмарка всколыхнулась, заволновалась. Как только над головами взвилось красное знамя, люди сняли с возов оглобли и кинулись освобождать заключенных, которые за народ, за свободу томятся в неволе. Платки, брыли запрудили улицу. Мощный, сплоченный отряд из Буймира шел во главе.
Стражники обнажили шашки, да что они могли сделать против мира? Лес оглобель! Беспорядочные выстрелы. Вопли, визг. Грозный рев. Под могучим натиском стражники растерялись, разбежались, попрятались от расправы на сеновалах, чердаках.
Захар появился перед многолюдной толпой крестьян со всклокоченной бородой, сосредоточенный. Через всю грудь его полотняной сорочки шла красная вышивка. Он снял брыль, поклонился миру на три стороны, поблагодарил за освобождение. "Спасибо, люди!" - заглушили гомон добрые и вместе с тем грозные слова. Радость пробежала в толпе. Шум сразу утих, страсти улеглись, прояснились лица, облегченно вздохнули груди. Грицко Хрин, за ним Чумак, а затем и Тимофей Заброда бросились обнимать Захара. Казалось, весь мир был рад его обнять. Сколько волнений, переживаний! Кое-кто утирал слезы.
- Веди нас! - кричали люди.
7
Неустанно бьют колокола. Звоны сливаются в протяжный гул, разносятся по полям и селам, будят народ, кличут, напоминают. Палящее солнце заходит, а дороги полны взбунтовавшихся людей, над Пслом стелется пыль, стекаются подводы и пешеходы.
Белый, торжественный шагает Ивко за людьми, красное знамя зовет на святое дело, душа полна переживаний. И откуда взялась эта сила у людей, что они разбили каземат, освободили Захара, а теперь сын его ведет людей на расправу с панами, крушить панские гнезда? Павло ласково кричит дедам, окликает их и Орина, чтобы они сели на подводу, а лицо у Павла отчаянное, смелое и топор за поясом. Охрим даже повесил через плечо ружье. Павлу не впервые драться с панами.
Деды шли рядом и вели тайный разговор: не грешное ли дело люди задумали? Но Ивко сказал: кто теперь думает о грехе? А панам не грех угнетать людей? Кабы одному, а то всем миром! Всем ничего не будет...
Уж такое пришло право, что повсюду убивают панов, полицейских. Теперь все можно, и никто ничего за это не сделает. Люди идут на святую расправу с угнетателями, которые выпили столько крови из Ивка, неужели он хоть перед смертью, хоть бессильной рукой не отплатит за свои несчастья, за все притеснения? Грех перед богом и перед людьми сидеть дома. Пусть прячутся в конопле трусливые. Пусть падет кара на их головы. Пусть позор и презрение людей падут на малодушных.
Справедливые слова убедили Савку, хоть он и до этого был убежден, а только колебался, хотел узнать мнение приятеля. Обойдется ли дело без крови? Слышно, эконом Чернуха собрал в конторе челядь, выставил пиво, калачей - пейте, гуляйте. "Разбили люди тюрьму в Лебедине, теперь нам не миновать беды". Упрашивал, чтобы защитили, потому что самим некуда будет деться... Это выведали дозорные Павла.
Глаз не охватит, сколько народа высыпало на дорогу. Сходились со всех сторон, по шляхам, через леса, напрямик, с косами, вилами. Сельский комитет ведет народ.
Вековая дума о земле и правде ведет народ!
Много людей, а говора почти не слышно, все думают про себя, сосредоточенные, гневные.
- Кабы нам застать Харитоненку, - говорит Захар. - Ничего бы больше не хотел.
- Надейся, будет он тебя ждать, - отвечает Грицко Хрин. - Дозорные Павла разведали, что даже Чернуха удрал в Лебедин, в больнице прячется, пережидает - больной... А добро свое отправил частью в соседнюю экономию, частью по дворам да по хуторам хозяйчиков-богатеев. Там и Мамай с Калиткой нагрели руки.
Тут Грицко Хрин несмело обратился к Захару с важным делом. Никто, конечно, не испытывает жалости к панам, но Грицко Хрин нерешительно напоминает снова Захару, чтобы не сделали чего-нибудь в горячке. Надо было известить Нарожного, посовещаться с ним, может быть, он дал бы какой-нибудь совет, помог бы, как во время забастовки. Об этом у них уже был разговор, но Захар и слушать не хотел - некогда советоваться...
Как и ожидал Грицко, Захар и на этот раз озлился на замечание, стал горячо возражать. Разве у него самого не хватит ума, не знает он, что ли, что надо делать и как вести народ? Разве Захару нужна нянька? Давно вышли из пеленок! Захару незачем ходить за советами и наставлениями! Снова слушать слова о единении всех сел... Набат зовет людей! Жди, пока уездами договорятся! У всех одни намерения, Кого народ выбрал председателем сельского комитета? Кто тут повелевает? Понабрались люди силы. Душа горит...
Очень недоволен был председатель сельского комитета неуместным вмешательством. Не показалось ли ему, что Грицко хочет посеять среди людей недоверие к способностям и уму Захара?
И вот Захар, который сам не раз призывал бороться с панами объединенными силами, на этот раз озлился, не стал и слушать рассудительных речей. Ненависть вела человека.
Грицко убедился, и не только он - многие заметили, что Захар отвык советоваться с людьми, все больше приказывает да распоряжается, управляет селом. С каждой новой победой над панами Захар рос в общих глазах, приобретал уважение, и это увеличивало его задор, веру в свои силы, смелость, и теперь он не стал признавать ничего и даже к Павлу не очень прислушивается.
Захару теперь не верится - неужели и он был когда-то боязливый, несмелый?
Захар злорадно улыбнулся. Ему кажется, что он и родился бунтовщиком. Последнее время он стал часто смеяться, заметили люди, а уж как осмелел, набрался силы! Стал часто задумываться - в заботе о людских судьбах.
Остановились перед воротами: где же сторожа? Павловы парни стали друг другу на плечи, влезли на стену. Тимофей Заброда, окинув взглядом двор, усмехнулся. Тихо вокруг, нет никого. Что сделает горсточка челяди против силы? Разбежались, как мыши, заперев ворота на железные засовы, замки. Раз исчез эконом, глупо было бы челяди стеречь и охранять панское добро.
Пришел час расплаты, люди чувствовали удивительную решимость сломить вековое зло, уничтожить, сокрушить гадов. А пока что грохотали железные ворота, так что в лесу отдавалось, и, наверно, отголосок долетал до панских покоев, наверно, грохот и треск разрывал сердце Харитоненки. Привычны руки к сильным взмахам, немало покололи они пеньков, намолотили цепами хлеба, положили косами травы. Одним ударом разбили ворота. Запоры, препятствия только разжигали людей.
Ворвались, словно буря, заполнили просторный двор. Все кругом зашумело, загудело, где тут было согласовывать действия, направлять людей? С шумом и натиском хлынули на панский дворец, который еще вчера держал в страхе людей. Но как подступить, с чего начать? Дворец стоит как крепость - за что взяться?
Думали недолго - гнала жажда мести. В этом гневном вихре трудно было распознать, уследить за всеми движениями и поступками.
Припоминали все панские несправедливости, кривды, гнет. Сердце наливалось ненавистью.
Молодка рвала лекарственные травы - лесники поймали, посадили на муравьиную кучу.
Пан передвинул межи - судись с ним! Межевое ведомство в помещичьих руках. Земский - слуга пану. Разве сенат за народ? Пусть огонь выжжет людскую кривду!
Люди стащили в кучу жнейки, сеялки, молотилки, обложили их соломой и подожгли.
Пусть горят отработки, аренда, штрафы, которые пан тянул с людей!
Под картофель снимали в аренду с сажени - семьдесят два рубля десятина!
Пусть выжжет огонь панское надругательство над трудовым человеком!
Изможденная мать несла на плечах мешочек муки для детей.
Иной катил по дороге бочку с сахаром.
Захару прежде всего бросилась в глаза роскошная, блестящая люстра, краса помещичьего дворца. Рассудок помутился, сильный взмах кола - и сотни хрупких хрустальных сосулек жалобно зазвенели, разлетелись над столом. Чудесная музыка! Людям казалось, что это заскулила панская душа. Удары кольев сыпались словно на какое-то чудище, разбивая ненавистную люстру.
Обошли все покои, били мрамор, зеркала, ангелов, круглобокие размалеванные вазы, разбивали в черепки былой страх, покорность. Что только не вспоминали при этом: штрафы, отработку, аренду - все... Срывали украшения, сгребали ковры, хватали серебряную посуду. Мамай дорвался до большого ковра на полу, и хоть какой был сильный человек - никак не мог вырвать из-под ног, бестолково топтался, просил, чтобы отступили.
Грицко Хрин сквозь бешеный шум кричал:
- Люди добрые, рушьте печи, чтобы паны больше не вернулись!
Поистине, чрезмерная вера в печь жила в его душе!
Палаты, позолота, украшения слепили глаза - человеческая кровь и пот, издевательство, грабеж. Паны вытягивали жилы с крестьян, а сами купались в роскоши, нежились в сказочных палатах, мягких креслах. Село яростно крошило дьявольскую красоту, сбивало позолоту, рвало, терзало, рушило панское гнездо.
Звон, треск, грохот - бушевала могучая сила, готовая, казалось, разнести самые стены.
Чудесная печь поражала глаз глубоким блеском, играла всеми цветами, густыми, приятными, сияла, ослепляла. Да разве теперь до красоты, до украшений? Стали бить кувалдой, а когда развалили печь, начали бить обухом. Зоркий глаз все же останавливался на этой красоте, необычайная печь очаровывала душу, человек не мог остаться равнодушным. Чернобородый селянин старательно выковыривал изразец - мерцает, переливается, сияет, словно радуга, а если еще заиграет солнечный луч на нем - не насмотришься. Леший его разберет, что это за красота. Если этот сине-зелено-золотой изразец вмазать в собственную печь - хата повеселеет, глаз не оторвешь, волшебное зрелище! Незабываемая памятка о расправе с паном!
Падала, рассыпалась штукатурка, рушились лепные украшения, всякие диковины, поднималась густая пыль. Захар заметил, что селяне, разбивая панские палаты, старательно обходили одну стену, опасливо сторонясь большого портрета в роскошной позолоченной раме. Это обозлило Захара, и он, правда, не зацепил образа в уголке, но царя трахнул. Что есть силы саданул колом, прорвал голову, тяжелая рама свалилась, обдала стеклянным дождем, чуть не повредила человека. Ну, а когда уж портрет упал, люди тяжелыми сапогами топтали царский портрет - разве видно в такой тесноте, что лежит под ногами?
Народу - неисчислимое множество, разве всех могли вместить панские палаты? Вихрь кружился по всей экономии, бушевал на хозяйственном дворе, люди разбили контору, разнесли, разметали бумаги, книги - пусть теперь ищут должников, сдирают штрафы, отработки... Поломали машины, попортили, порубили сеялки, жнейки, молотилки, и никто не руководил этим побоищем, у каждого хватало ухватки и ненависти в уничтожении панского гнезда. А что тут орудовали Павло, Орина, Максим, Маланка, Заброда, Охрим, то где же им быть?
А уж когда налетели на расписанную черную лакированную карету - то-то натешились, наигрались! Припомнили, как расчищали дороги по пояс в снегу, как склоняли перед паном головы. И как только могли терпеть столько издевательств? Побили, поломали в щепки - вот когда пришел конец знаменитой карете!
Разбили склады, амбар, насыпали в мешки муку, пшеницу, целый базар подвод стоял за воротами. Накладывали чувалы с сахаром, зерном. В панском саду мелькали платки - обрывали фрукты, сновали подводы, свозили снопы, сено, - славный урожай взяли с панского поля!
Надо свой заработок у пана вырвать, пора собирать хозяйство. Павло, известно, думает жениться на Орине, Максим - на Маланке, а батрак Тимофей Заброда думает сватать Одарку. Дерево на хату есть, а теперь не один мешок нагребли пшеницы, - зерно как золото. Разве на сельских землях такое уродится? А нужно еще... Бросились разбивать хлевы, выгонять скот. Дед Ивко да Савка натешились, насмотрелись на расправу народа с панами, взыграло сердце, кое-где приложили свою руку, какой-то мешок перебросили на воз. Пришел долгожданный час, теперь и смерть не страшна. Счастливые, растроганные деды обротали коров - внукам на молодое хозяйство...
Орина, Маланка и Одарка любовались породистым скотом, гладили, ласкали. Неожиданное богатство - помощь в беде - прибыло в хозяйство. И они теперь станут хозяйками. Влюбленными глазами смотрели они на хлопцев, однако не забывали - вооруженный отряд должен охранять безопасность людей, чтобы врасплох не наскочили стражники. Оружие, захваченное во дворце, пригодится. Тимофей Заброда привязал к поясу саблю, прицепил пистолет казак хоть куда! Максим заткнул за пояс топор, теперь добыл ружье. Павло тоже вооружился. Кривой Охрим руководил стрелками. Нелегко будет стражникам одержать верх.
Люди разбирали, растаскивали панское добро - кто взял свинью, кто овцу закинул за плечи, каждый озабочен своим. Мамаев Левко берет за повод корову. Орину это возмутило.
- У тебя и так достаточно, а ты еще тянешь? - напала она на ненасытного парня. Подоспел Тимофей Заброда, отнял у хозяйского сына корову, отдал бедной дивчине - не часто выпадает такое счастье, разве Тимофей Заброда не в силах сделать щедрого подарка? Очень озлился Левко на бывшего своего батрака, но нечего было делать, тот при сабле и пистолете.
Ясное солнце бросило ласковый луч на разбушевавшееся сборище и спокойно зашло за окоем. Павло выкинул красное знамя на воротах - оно возвещало людям, что тут верховодит народная сила. Смеркалось, подводы все прибывали, слух разошелся по всем хуторам, что разбивают экономию Харитоненки - Доброполье.
Еще засветло дворец и надворные службы были опустошены.
- Зажигай! - сурово приказывает Захар.
Грицко начал высекать огнивом огонь.
- Постойте! - завопил Мамай. - Железо с крыши надо сорвать, пригодится в хозяйстве!
Хозяйственного человека во всем видно.
Поломанные кресла, столы, рамы снесли в одну комнату. Захар собственной рукой поджег клок пеньки и бросил на дерево. Сухое, покрытое лаком, оно сразу занялось огнем... Густой дым повалил из окон и дверей...
Мамай с сыном и Мороз успели снять тяжелые расписанные двери, пока огонь не охватил дворец, затем стали срывать рамы, оконные ставни.
Жар подступает к окованному железом сундуку - люди решили: это изнеженная, ленивая дочь Харитоненки собиралась замуж. Сколько же добра погибает...
Мрамор, дворец, камень - леший с ними, но о чем больше всего болит Мамаева душа - это о дереве: пластины к крытому сараю для волов, крепкие доски, дубовые, крашеные, охватывал огонь!
Павло, Заброда, Максим, Орина поджигали хозяйственные службы со всех углов.
Захар, словно дьявол, повсюду летал с факелом и мазницей, обливал дерево керосином, поджигал, везде оставляя за собой огненный след.
- Выкуривай Харитоненку из гнезда! - возбужденно кричал он, сжигая и уничтожая.
Из далеких сел еще спозаранку наехали подводы, ожидали ночной поры в лесу, всматривались, поглядывали на небосклон, разговаривали, надеялись:
- Не видно...
- Темень...
- Не горит...
- Может, загорится...
- Кто знает...
- Будет гореть, так уж наберем хлеба...
- На станции хлеба полно, на Дальний Восток солдатам отправляют, да сельский комитет не велит брать...
- Да уж известно...
- Словно бы светлеет...
- Полыхнуло!
- Горит, братцы!
- Везде горит!
- Как огненный венок!
- Пламя освещает все небо!
По дороге Захар встретил пожарную машину - ехала из Сум тушить пожар. За нею - обоз бочек с водой.
- Поворачивай назад! - властно приказал Захар. - Постойте!..
По приказу Захара люди поснимали колеса, вылили воду и так и оставили пожарную команду в луже среди поля.
Утомленные, неразговорчивые, с глубоким чувством удовлетворения, озирались крестьяне. Зарево раскинулось на все небо. Никогда не знаешь, на что способны люди. Неслыханная сила и решимость все росла, и душа не успокаивалась, томилась такой ненавистью к панскому племени, которая не знала конца. Пожарище освещало людям путь.
- Панского гнезда не стало...
- Да разве у Харитоненки одна экономия?
- Дойдет черед и до другой...
- До всех дойдет...
- Захар велит - так и завтра...
Необычайных дней дождался Захар: один взмах руки - и село бросится в огонь и воду за вожаком. Великую преданность почувствовали люди к Захару, который пробудил в них веру в собственные силы. Славную победу одержали сегодня над панами!
Людям казалось, что Буймир по крайней мере вершит судьбами всей страны.
Над Пслом словно лес - собрались старые и малые, выбежали на взгорье. Селяне возвращались из похода и не могли отвести зачарованных глаз от зарева, отражавшегося в реке. Захар, сложив руки на груди, задумчивый и грозный, смотрел на величественное зарево. Славное пекло устроили панам, великолепный праздник! Душа молилась, душа всхлипывала: "О боже праведный, о боже милосердный, ты сотворил еси небо и землю, благослови же это пожарище, чтобы вечно горело, как неопалимая купина!.."
Ивко и Савка стояли с коровами, любовались и тешились отрадным зрелищем, праведной расправой над панами. От волнения у них набегали слезы, они стояли, словно в забытьи, сняли шапки, вытирали взмокшие лбы. Кругом полыхают, клокочут огни, синее небо то темнеет, то проясняется, мерцает, словно разговаривает с людьми, гневается или благословляет... Даже оторопь и томление берет. Однако сытые, породистые коровы возвращали к радостной действительности.
Орина стояла на пригорке, положив руку на плечо Павлу, и каждая жилка в ней радостно звенела. Сбываются давние чаяния. Чудесное пожарище рассеяло тоску, муку молодого сердца, принесло людям освобождение...
Да здравствует свобода!
...Над панским дворцом полыхало, гудело пламя народного гнева.
8
По станции била пушка. Вагоны разлетались в щепы. Тревожные гудки паровозов сзывали на бой рабочий люд. На паровозах, стоящих под парами, полощутся красные флаги. Катились могучие волны "Дубинушки". Песня то грозно нарастала, то плавно спадала. Ни пушечные выстрелы, ни залпы винтовок не могли заглушить, прервать торжественного ее лада.
Пушки били под гул церковных колоколов. Попы служили молебны царю, который расстреливал народ.
Станция была загромождена товарными поездами. Дружина рабочих обезоружила полицию, жандармов, и все же оружия не хватало. Выстрелы из двустволок и револьверов не могли причинить казакам большого урона. Изредка раздавались винтовочные выстрелы.
Рабочие разбили оружейный магазин в Харькове и вооружили рабочую дружину. Захватив станционную кассу, приобрели еще немного оружия. Но больше всего страшили казаков гранатами, которые изготовлялись рабочими, захватившими на станции динамит и динамитные трубки.
Оглушительные взрывы во всех концах станции поднимали дух рабочих. Повсюду падали казаки, драгуны. Смуглые широколицые казаки в бараньих шапках, с тупыми лицами выбивали рабочих со станции.
С перевязанной окровавленной головой, с винтовкой в руках Нарожный среди кипевшего боя зычным голосом подбадривал рабочих:
- Смерть тиранам!
Он обращался к железнодорожникам с кличем:
- Машинисты, бросайте паровозы, не везите казаков на расправу с нашими братьями - рабочими и крестьянами!
В ответ на этот клич над паровозами, словно огненные сполохи, взвивались красные флаги, звавшие к сопротивлению, к борьбе с кровавым царем. Единая воля объединяет рабочий люд. Машинисты не повезут солдат на расправу с восставшими рабочими и крестьянами!
Песня не обрывалась, и не распадались ряды рабочих. Пели сосредоточенно, грозно и словно празднично.
Среди певцов мелькают красные платки. В руках нанизанные на проволоку гайки.
Великодушные, чудесные, как дети, борцы за освобождение! С железными гайками стали они на бой с самодержавием! Что может сломить волю народа? Погасить неутомимую ненависть?
На станции застрял эшелон запасных солдат, они не принимали участия в сражении. Между тем из Харькова все прибывали казачьи сотни на расправу с восставшими рабочими.
Когда стихли взрывы, раздался могучий голос Нарожного:
- Солдаты, становитесь на сторону народа против кровопийцы-царя! Запирайте офицеров в багажный вагон! В Ростове солдаты уже выгоняют офицеров и берутся за оружие!
Ротного офицера, прицелившегося в Нарожного из револьвера, солдат так огрел винтовкой, что у того даже хрустнула шея.
Недалекий взрыв оглушил людей. Разлетались обломки, ящики. Снаряд разбил вагон с оружием. Рабочие мгновенно разобрали берданки. Боевая дружина усилилась. Только где взять патроны?
По рукам ходили прокламации о том, как войска залили кровью рабочих Петербург, Кавказ...
- А как же царские манифесты?.. Свободы?..
На станции скопились десятки поездов, которые под охраной конных казачьих сотен везли артиллерию и войска на расправу с восставшими городами и селами.
- Казак опасен на коне в степи. В баррикадных боях казак не страшен, - повел разговор среди молодых рабочих седой, отмеченный шрамом рабочий.
- А Петербург? Кавказ?
По приказу революционного комитета рабочие насыпали песка в буксы вагонов, выводили из строя, даром что эшелоны стояли под охраной. Где можно переформировать поезда? Только на большой станции. Из депо выходили неисправные паровозы - после ремонта! Большая узловая станция была запружена эшелонами.
Рабочие, видно, решили надолго вывести из строя железную дорогу. Разбирали рельсы, разрушали пути, ведущие на Сумы и Полтаву. Резали провода, рубили столбы, чтобы не пустить войска на расправу с селами. Выпускали пар и воду из паровозов, отвинчивали гайки. Разрывали поезда, на станции прибывали только паровозы. Немало паровозов сходило с рельсов, стояло в поле...
Ночью боевая группа рабочих лесами пробралась в тыл казаков. Положив на рельсы петарды, она остановила поезд. Отцепили паровоз и пустили без машиниста. Паровоз наскочил на казачий эшелон и разбил вагоны. В другом паровозе выпустили пар и воду, залили топку. Рабочие порвали провода, разобрали рельсы, а сами исчезли. Выставить охрану вдоль всей дороги казаки были бессильны. Теперь поезда, скучившиеся на станции, не могли вырваться ни вперед, ни назад.
Как только ненадолго стихала перестрелка, Нарожный обращался к солдатам, призывая их присоединиться к народной революции:
- Солдаты! Кто вы? Рабочие, крестьяне или убийцы? Не стреляйте в народ!
Среди рабочих сновали женщины, усталые, бледные. Они подавали первую помощь, бережно, чтобы не потревожить раны, на шинелях выносили раненых под вагонами в овражек.
Но казаки получили приказ любой ценой овладеть станцией, выбить отсюда отряды рабочих, преграждавшие продвижение войск на запад. Револьверы и двустволки не могли надолго сдержать наступления казаков.
С водонапорной башни, превращенной в бойницу, видно было далеко вокруг, и Нарожный отсюда следил за сражением.
Казаки не раз старались взять башню, но из бойницы метко разили пули. В скопление казаков Нарожный швырял гранаты, и это тоже расстраивало ряды казаков. Не одному из них пробило также голову гайкой, проломило кирпичом ребра.
Тяжелый кирпич пришиб толстого есаула, и теперь команды подавал черноусый хорунжий, бешено крича, чтобы не жалели пуль. Но и его скоро сбили с ног.
Однако силы казаков перевешивали. Пушка выбивала рабочих со станции.
Вдруг вспыхнули вагоны. Ветер перекинул огонь на товарные поезда. Пронесся тревожный слух, что в эшелоне есть вагоны со снарядами. Казаки и солдаты что было духу бросились к вагонам, растаскивали чай, сахар, сукно. Это дало рабочим передышку.
Далеко вокруг разносился голос Нарожного:
- Царь усыпил народ манифестами, а теперь заговорили пушки! Лицемеры царь и Витте обещали народу свободы! А по харьковским заводам бьют пушки! Забастовали Петербург, Кавказ! "Потемкинцы" перешли на сторону народа. Самодержавие рушится!
По каменной башне стала бить пушка.
Казацкая пуля прервала речь мастера. Нарожный схватился за грудь.
- Да здравствует народная республика!
Прощальным взглядом обвел Нарожный сражение. Темнело в глазах. Он упал на руки друзей. Честная человеческая жизнь погасла.
Оборвалась песня...
Казацкая сабля гуляла над головами рабочих.
Залили кровью землю.
Восстание рабочих было задушено.
Казачьи эшелоны потянулись на запад, на расправу с селами.
Тюрьмы были забиты народом.
Сибирские снега снова приняли тысячи сосланных.
...Но народ нельзя покорить.
9
Солнце палит, припекает, гнедой конь медленно шагает по стерне, с коня и всадника льется пот. Всадник, видно, не тяготится жизнью, доволен собой, ясным небом, своей судьбой, острой саблей, суконными штанами. Усатый, сытый, он тешит себя песней, жмурит глаза, напевает, даже захлебывается:
Козак горiлочку п'є,
Бо в козака денежки є...
Затем снова начинает сначала, воет на один и тот же лад, и так без конца, без устали...
Душа переполнена бурными чувствами. Казак вынимает на просторе саблю, рассекает солнечный луч, взмахивает над головой, со свистом мчится по стерне, сабля сверкает, как молния, сеет страх на поля... Запаренный конь снова неторопливо шагает, всадник колышется, снова завороженно выпевает, воет:
Козак горiлочку п'є,
Бо в козака денежки є...
Сколько удовольствия, утехи в этих словах! Не то солнце, не то песня, не то чарка дурманят голову... Жаркий, томительный день!
По всему уезду пролетел слух, по всем околицам, хуторам и селам разнеслась новость - в Лебедин прибыло войско. Оно рассеялось по всему уезду, сотня казаков прибыла в Краснояружскую экономию, соседствующую с Добропольем. Дозорные Павла все разузнали. Дворовые люди, челядь все передает.
- Что делают казаки?
- Нагайки плетут.
С великим почетом принял Чернуха отряд казаков. В экономии колют кабанов, ставят ведра водки. Целый день из кладовых носят муку, крупу, сало, мясо, рыбу, масло, сахар, фрукты, прислуживают, пекут, варят, угождают, прибирают, приглядывают, устраивают, налаживают, куют коней, чинят сбрую. Экономия дает по десять фунтов овса и по полпуда сена на коня в день - то-то влетит в копеечку Харитоненке! Среди казаков есть такие, что не едят свинины - не благословенна свинья, значит, поэтому им режут баранов. И уж угождает же Чернуха казакам - купил бубен, скрипку. Сам Харитоненко приезжал под охраной в Доброполье, смотрел на пепелище, весьма опечалился, смог вымолвить только два слова: "Нагайка и кровь!"
Казаки после сытного обеда напились, размахивали саблями, бахвалились, как рубили головы бунтарям:
- Голова отлетела, как тыква, а он стоит!
Как только прибыли в Краснояружскую экономию, тут же потребовали: "Давайте свинца и сыромятной кожи". Нарезали ремней, сплели нагайки, заправили свинцом, изготовили увесистые арапники для крестьянских спин.
Вести об этом перепугали людей. Разговоры о том, как казаки похвалялись расправиться с бунтарями, обеспокоили село. Мамай и Мороз совсем отстранились от сельского комитета, от общества и снова уже ходят на совет к Калитке, на улицу не показываются, зачастили в церковь. Осторожные хозяева! А другие глупее, что ли? Понемногу стали сбывать панское добро.
Дед Тетько ловил на Псле сомов при луне и собственными глазами видел, как по воде плывут роскошные, изукрашенные резьбой двери из дворца. Дед не знал, что делать, - опасно выловить и жаль бросить.
На Захара посыпались упреки: довел людей до беды! Что сделает село против силы? Против ветра песком не посыплешь. Всех покарают.
В душевном смятении люди бросились в церковь. Отец Онуфрий стращал прихожан - послал бог кару на людей за грехи, корыстолюбие, непокорность, неуважение к закону, власти. Люди стали заглядываться на чужое добро, наслушались бунтарей, подались на душегубство, пошли против заповеди. Призывал покаяться, отшатнуться от смутьянов, напоминал святое сказание о блудном сыне.
Крестьяне молились, надеялись на заступничество церкви. Стали заходить и к старшине, а уж Калитка наставит людей, посоветует.
Малодушные, шаткие всегда на кого-нибудь взвалят вину. Заголосили женщины, проклинали Захара - ой, что-то теперь будет?
Нелегкие дни наступили для Захара. Надо было держать себя в руках, чтобы не растеряться. Спасибо, Павло подбодрял батька, Грицко Хрин, Иван Чумак, добрые люди, друзья. Захар не мог себе простить великой своей вины в том, что не сожгли Краснояружской экономии. Не было бы казакам пристанища. На это дозорный Тимофей Заброда рассказал: ходит среди челяди слух, будто Харитоненко требует, чтобы казаков ставили постоем в селах, а не в экономиях - пусть объедают и растаскивают села...
Слух о сражении харьковских рабочих с войском на узловой станции, о том, что рабочие вывели из строя дорогу, задержали казаков, обнадежил село.
Павло с гордостью говорил:
- Поставить народ на колени царю не удастся! Рабочие сумеют постоять за себя!
Но вскоре пришла весть о разгроме рабочих и о смерти Нарожного. Грицко Хрин принес эту горькую весть, посмотрел на друзей будто с укором станет ли он после всего щадить себя?
Захар мысленно стоял с повинной головой перед побратимом, приходили на память его слова: "Надо сговориться и всеми селами, заводами, единой силой ударить на врагов, а не грызться друг с другом за пана".
Люди жили в извечной сваре. Каждый хотел выбиться в зажиточного хозяина, вырвать у другого. Давно ли Захар был таким? Отчего всегда жили в неладах Чумаки с Захаром? А село с селом мало враждовали за панские земли? Не научились еще защищать, как рабочие, свою программу. Теперь прояснилось немало голов, пришло понимание, да не поздно ли?
Захар упрекал себя за свое своеволие, за гордость. Тужил о Нарожном: душевный был человек.
Казаки занимали села.
Генерал Струков, тот самый, которого прислал царь, вызвал в Лебедин войска. Созвали в собор попов из всех окрестных сел, отслужили молебен, благословили казаков на поход против врага, то есть народа. Отец Онуфрий наставлял, поучал: "Братие мои, вы идете на супостата, на крамольников, бейте их моею крест держащею рукою, не щадите бунтарей, которые идут против царя-батюшки, небесного и земного".
Павло пояснял людям, что поповы слова никак не расходятся с царским наказом уничтожать, жечь восставшие села, потому что никак невозможно судить тысячи людей...
По мнению Захара, попы рассвирепели на крестьян потому, что сельский комитет отобрал церковную землю.
Павло призывал людей не прятаться по хатам, взяться за оружие, отбить нападение казаков, потому что все равно не будут щадить никого, - кто не помнит кровавой расправы с русскими рабочими Девятого января в Петербурге?
Покорных все равно не помилуют. Теперь мы должны защищать свои жизни! Позор, презрение, бесчестье пусть падут на головы изменников и трусов!
Молодые товарищи Павла, парни и девушки, тем временем собирали плуги, бороны, ладили оружие, исполненные решимости защищать село и свободу от нападения казаков. Теперь и Чумак собственными глазами увидел, кого царь охраняет, о ком заботится и что бессмысленны надежды на царские манифесты, милости, Павло давно говорил об этом. Чумаку видно: молодые теперь мудрее старших. Казачья нагайка, пуля, сабля - вот какие подарки царь шлет в село. Принялся налаживать косу. Он не отступится, не отречется от правды, которую провозгласили большевики, - народная власть, земля, свобода, Чумак сам ни разу не видел демократов, разве что Захар называет себя большевиком. О Нарожном часто рассказывала Орина - душевный человек был. Чумак не будет пятиться, как это падло Мороз да Мамай, не будет пресмыкаться перед попом и старшиной. Кабы Калитка мог, первый накинул бы на Чумака петлю. Да еще поп Онуфрий. Чумак не отречется от друзей в беде, не пойдет на поклон к попу, земскому. Чумак пойдет за детьми. Искупит свою вину перед ними. По глупой отцовской воле дочери нет жизни, на издевательства и глумление отдал он дочку, сдуру захотел породниться со старшиной! Мало прошло времени, словно недавно все было, а люди будто переродились!
У Орины и Павла не было теперь времени для сна, для разговоров. Опасность еще больше сроднила их, сердца чувствовали надвигающуюся тяжкую угрозу - неволю, разлуку. Пока хватит сил, они будут оборонять свободу, жизнь, добытую с такой мукой...
А по окрестным селам подводы и верховые разносили страшную весть о расправе казаков с людьми. Пьяные, разнузданные, они носятся по хуторам и селам, секут людей нагайками и саблями, уже не одного зарубили, не одному сняли голову, затаскивают баб и девчат в кусты, издеваются, обдирают хаты, растаскивают одежду, жгут села...
Скоро докатится и до Буймира.
Село в тревоге.
Что больше всего мучило Павла - как помочь соседям в беде. Люди разрознены, села раскинуты, каждый обороняет свою хату, заботится о своем дворе. Об объединении сел, заводов, о совместных действиях говорил всегда Нарожный. Не страшны были бы тогда казак и пан, восставшие защитили бы себя. А теперь кто отважится пойти на помощь к соседям? Изрубят в чистом поле. И с чем выступать против винтовок, сабель, пулеметов? Поодиночке перебьют села...
Захар стал готовить людей к обороне, острые, длинные косы, привязанные, как копье, пусть будут наготове у каждого. Охрим Жалий ковал настоящие копья, насаживал их на древко. Девчата точили ножи, острили сапки.
Захар призывал людей стать единодушно за свободу против врага.
Сожгли экономию, думали выгнать помещика, решили, что пан не вернется, собирались засевать землю... Но вот налетели казаки, засевают волю на людских спинах...
Там, где вчера стоял роскошный дворец, сегодня было пепелище. Захару не верилось: неужели тут стоял раньше дворец? И люди гнулись, сгибались перед панами, угождали, дрожали, терпели притеснения, сносили издевательства, надругательства? Покорные, забитые?.. И теперь паны хотят, чтобы это позорное прошлое снова вернулось?!
Одичавшие, пьяные казачьи отряды погромом идут на села, жгут, рушат, убивают: плач, крик, вопли кругом.
Урядник, стражник давно исчезли. Калитка не выходит из хаты, полсела притаилось, не показывалось, чтоб не быть виноватыми, опустили руки, замороченные церковью, покорно ожидали своей доли.
Платки, брыли высыпали на улицу защищать село, перекапывали дорогу, набивали колья, рубили деревья, сооружали баррикады. А ко всему этому притаскивали плуги, бороны, настилали их, перевязывали - Павловы хлопцы хозяйничали. Тимофей Заброда грозился зарубить чертову душу, то есть Мамая, который, находясь под надежной поповской охраной, не хотел давать борон. И еще пригрозил хату разнести, если ночью увидит свет. Людей некому защищать, если сами о себе не позаботятся. Очень дерзко держался с хозяином бывший батрак. Павловы дозорные следили, чтоб никто из села не прокрался, не известил казаков, разве у старшины нет гонцов, разве уследишь? Соседи видели, будто урядник Чуб перед рассветом подался с поповского двора, ночью огородами пробрался на село, должно быть совещание было. Мамай, Калитка всегда толкутся у попа. Не узнали ли об устройстве обороны? Люди решили ряд борон вывезти на конец улицы, забить колья.
Багровое солнце садилось за горой, улицы усыпали острыми железными зубьями, завалили сохами, люди огородили село, ждали, караулили на колокольне. Павло поставил дозорных, чтоб стерегли шлях, отряды крестьян охраняли улицы.
С одной стороны гора, с другой - река, люди знают, откуда могут напасть казаки.
Темная тихая ночь придавила село, окутала мраком души, люди не видели спасенья, таили такие мысли про себя, не давали им воли, молчали. В напряженном ожидании обессилевали. Захар подбадривал друзей - уничтожили панскую крепость, так неужели не отобьем казачьей сотни?
Павло, решительный, смелый, наказывает людям: честнее погибнуть в открытой обороне, нежели познать позор, стыд, погибнуть под нагайками, как в других селах. На такое позорище кто пойдет?
Выстрел разорвал темноту. На вспышку выстрела ударили колокола. Казаки под покровом ночи налетели на село, дозорные устерегли, подали знак, известили. Услышав звон колоколов, люди выбегали из хат, в эту ночь никто не спал, хватали вилы, косы, женщины просили оглянуться на детей, кое-кто заколебался, а другие огородами бежали на помощь защитникам. Немало и притаилось, спряталось.
Оборона засела в рощицах, садах. Каждый чувствовал себя верховодом и воином - Захар, Павло, Орина. Казаки бежали по утоптанной дороге, в узенькой улочке налетели на ямы, колья, бороны. Сельская ватага с ревом кинулась на казаков, лупили цепами по спинам, садили вилы под ребра, чтоб знали враги, как издеваться над народом. Сколько осиротили детей, пролили крови, слез! Чтоб знали, как защищать ненавистного царя и пана!
Ошалевшие кони бросались вслепую, ломали ноги, давили казаков, дикое ржанье сотрясало ночь. Кони падали, калечились, всадники разбивались... поднялся шум, крик. Груда тел сбилась, запрудила улицу. Если с окружающими селами казаки расправились быстро, сожгли, разбили, то Буймир не станет на колени перед царскими палачами. Казаки саблями отбивали нападение, мужики проворные - всадники рубили вслепую, а кто падал, топтали конями. В узенькой улочке казакам никак нельзя было разминуться, не то что развернуть ряды, всадники скучились, беспомощно топтались на месте. Поняв, что попали в западню, казаки подались назад, стреляли по огородам, где за деревьями мелькали тени. Павло приказал людям одеться в черное, чтоб их не было видно. Дозорные обошли село, приказали, чтоб ночью не зажигали огней.
Побитые всадники скоро исчезли, трудно было что-нибудь разобрать, глухая ночь изнеможенно вздыхала, тяжко, утробно стонала... Где-то издыхал искалеченный конь.
Сельчане, помятые, взволнованные, снова притаились за деревьями, прислушивались, не очень утешались победой, ожидали утра, знали, что казаки не простят своей неудачи, за бесславие расплатятся, отомстят. Грицку рассекли саблей спину. Маланке - плечо; теплая кровь залила тело, подсохла, рану жгло огнем.
"Как вывести людей из беды?" - мучит Захара мысль. Люди укоряют. Проклинают. Всю вину за содеянное возлагают на Захара. Навлек кару. Захар возмутился: неужели век в ярме ходить? Охватывал страх: понадеялся на себя...
Если бы все села вовремя договорились, вооружились, враг был бы не страшен. Понятно, почему Нарожный всегда так бывал встревожен грызней, враждой между селами из-за пана, межи, земли... Всегда восставал против сельской обособленности, разъединения и потому укорял Захара. Но что Захар мог поделать? Своего ума в чужую голову не вставишь. Давно ли сам Захар был таким же? О своей хате, своем дворе, своей выгоде люди прежде всего думают. Всегда перегрызутся. Почему враждовали, всегда жили в неприязни Чумаки с Захаром? Каждый хотел выбиться, стать крепким хозяином, вырвать у другого... Буймир с Бобриком? Не привыкли еще люди силой, сообща, как рабочие, свою программу защищать. Теперь немало голов прояснилось, люди свет увидели, да не поздно ли?
Орина обмывала теплой водой, перевязывала чистым полотенцем плечо подруги, возле Грицка суетились Тимофей, Максим, тьма скрывала выражение лиц.
С горькими мыслями, тревожно ждали утра. Никогда еще с таким тяжким чувством не встречали дня. Взошло солнце, люди были угнетены. Самое трудное - ожидание. А тут еще женщины ночью сбежались, плача сеяли тревогу, искали своих мужей, родных, будто они могли куда-то пропасть. Грицко Хрин нагремел на жену, голосившую над окровавленной сорочкой, успокаивал: чего она печалится, останутся, что ли, малые дети? Ведь уже внуки в пастухах... Маланка, белая как мел, - сколько крови потеряла, - в ответ на материнское оханье стала просить, чтоб не поднимала крика, чтоб не услышал отец... Женщины приносили мужьям поесть, но они, суровые, молчаливые, только жадно пили воду.
Солнце рассеяло туман над лугами, согревало землю, в чаще поднялся звонкий щебет, людям до него никогда не было дела, а теперь в голову западала мысль, что скоро они, может, не увидят больше белого света, зеленой рощи, приволья, Псла, солнца, не услышат ясного голоса... Бросали прощальные взгляды на пышные сады, буйные огороды, веселые подсолнухи... Подавленные этим, поникли, понурились...
Снова тревожно ударили в набат колокола, поднялась пыль, казаки свернули с дороги, рассеялись по огородам, и люди узнали урядника и Непряху, которые, зная все подступы к селу, показывали дорогу казакам. Сельчане не углядели, выпустили полицаев из села. Если бы все были единодушны...
Соблюдая осторожность, казаки не очень спешили, действовали осмотрительно, по приказу сотника разбились на отряды, одни расчищали заваленную дорогу, другие положили коней, сняли с ремней ружья. Спокойно, удобно устраивались. И то, что кони послушно легли перед глазами повстанцев, сильнее всего поразило крестьян. Большой отряд с обнаженными саблями огибал улицу на конях, через плетни, огороды, сотник повел карателей на село - урядник Чуб был проводником.
Из чащи выбежали крестьяне с косами, вилами, схватились с казаками. Начался смертельный бой. Каратели, пьяные, одурманенные водкой, встретив оборону, посмевшую учинить отпор, ошалели, разъярились, накинулись на скученное сборище и, предчувствуя легкую победу и поживу, секли, рубили крестьян. Люди хватались за головы, качались, падали. Падали и казаки с пробитыми боками: крестьяне исправно орудовали косами, вилами, защищали волю, кололи всадников. Крестьян было больше, но казаки, увертливые, ловкие, привычными взмахами рубили людей. На карателей полетели дубье, каменья. Из-за плетней, из канав, выстрелами они клали людей на выбор. Охрим Жалий с хлопцами бухали в казаков из охотничьих ружей, которые в неопытных руках не могли причинить большого вреда.
Сотник стремглав бросился в толпу, пробивал конем дорогу, люто сек саблей, ошалело выкрикивал:
- Топчи! Руби!
Захар, окровавленный, обессиленный, отбивался косой, отчаянно кричал:
- Бейте нас, пейте нашу кровь, рубите, топчите, знайте, что мы умираем за святое дело!
- Я присягал царю! - дико завизжал казак, вихрем налетел, крутнулся, со всего размаха рубанул саблей Захара и снова ринулся в гущу людей.
Захар поник головой, опустил руки и упал под ноги коням.
У казака помутнели глаза, он неловко повалился с пробитым вилами боком - проткнул его Иван Чумак. Скоро он и сам, залитый кровью, пошатнулся, осел.
- Живыми не брать! - бешено визжал сотник, сваливший могучего Чумака, и окровавленная его сабля мелькнула в воздухе.
Хрипели груди, трещали кости, сталкивались сабли, косы, раздавались выстрелы, крестьяне кричали казакам, чтобы те не слушали сотника, стреляли в воздух, не рубили людей. "Вы такие же люди, как и мы!.." Да разве что-нибудь могло отрезвить помутневшие головы?
Изрубленный Грицко Хрин едва стоял на ногах, кровь заливала глаза, он взывал к казакам:
- Вы же наши дети!..
Полоснула сабля, и Грицко умолк, осел.
- Топчи! Руби! - бешено орал сотник, замахнулся саблей, но упал от руки Павла.
В сумятице боя Павло призывал казаков не идти против народа, свободы... К затуманенным головам обращался Павло и не уберегся - острая сабля прервала его слова.
Орину настиг урядник Чуб, который следил за молодой женщиной, злорадно ударил тупой стороной сабли и оглушил. Исполнил свое обещание взять сноху старшины живой.
Казаки с криком кидались на людей:
- Войска нужны на японцев, а тут приходится открывать фронт, защищать позицию?
Вдруг люди почуяли запах гари. Горели хаты. Казаки подожгли. Дымная пелена окутала село, страшная угроза нависла над землей. Люди узнавали свои хаты, объятые пламенем. Беспомощные женщины борются с огнем. Затмился свет. Замолк звон колоколов. Село во вражьих руках. Что спасать, что делать?!
Плач, вопли разнеслись над селом. Потоптанные конями дети лежали на дороге. Матери стонали, разрываясь между мужьями и детьми. Детские сердца сжимались от страха перед непонятными событиями. Обезумевшими глазами смотрели дети на побоище, огонь, кровь.
- Ой, батечку, на кого ты нас покидаешь?
До самой реки казаки гнали крестьян, рубили, стреляли, бросали с кручи, и быстрая река Псел несла мертвые тела.
10
На пепелище хаты сидела Лукия и месила глину. Ивко поздоровался с соседкой. Женщина ответила, но не подняла глаз.
- Что ты делаешь? - спросил он.
- Не видите, что делаю? Орина ушла, а меня заставили печь хлеб. У меня как будто были две дочки и сын, а куда они девались? Снятся мне во сне, являлись в черном и белом навестить мать - синие-синие... Плакала я ночью раз по семи, а теперь нет слез. Выплакала, уже не бегут. Сухой платок. Давит сердце, а слез нет. Ходила на могилу, спрашивала Ивана: "Что мне делать, куда деваться и где голову приклонить, приходи домой, посоветуй". - "Не ходи, жена, не тужи, не плачь по мне, отвечает, потому что лежу в воде, не могу тебе помочь". Я еще сказала Татьяне: "Тыквы завязываются и отпадают - перемрут люди этим летом". - "Под образами, в гробу, говорит, Захар мой лежит".
Удрученный Ивко стоял над женщиной, молча слушал, озабоченно качал головой. Помутилась рассудком женщина.
- Думала, борщ готовить, а как его готовить и для кого? Взяла с огорода бурак, капусту - а как его готовить и чем заправлять? Раньше коровенка, печь была, никак не налажу, нет помощи, голову ломала, хотела уже и косу отрезать, думала легче станет, все клонит в сон. И что ты, Иван, мне ворот не откроешь, чтобы я тут не горевала?
Ивко сел рядом на колоду, засмотрелся на обугленные остатки, - словно сквозь землю смотрел и думал думу.
В тюрьму, на каторгу, в Сибирь, в глухие дебри, дикие края погнали повстанцев, порубили саблями, засекли казацкими нагайками на глазах у жен и детей. Бросали в реку, а того, кто выбирался, загоняли в болота, топили.
Савку тоже посекли розгами за то, что бил в набат на колокольне, исполосовали костлявое тело, перед всем миром срам, надругательство... И зачем остался жив Ивко? Сгорело полсела, повыгоняли матерей с малыми детьми на улицу, нацепили они нищую суму - шатайтесь по дорогам и селам, умирайте голодной смертью!..
- Орина, дитя, голубка, на тяжкие муки, кару снова взяли тебя, навеки разлучили с Павлом.
Не сбылась извечная надежда поденщика - поставить хату, жениться, избавиться от ярма, неволи, зажить по-человечески. Молодые люди в самом расцвете лет сложили головы.
Ненадолго прояснилась людская доля.
Ненадолго выпало счастье Орине...
Урядник и стражник оглушили шашкой, свалили на землю, придавили коленом, связали, привезли на двор Калитки, избитую, потоптанную. Яков, казалось, ждал ее, похотливо усмехнулся, втолкнул в кладовую, бросил на мешки, придушил, запер на замок и ключ положил в карман. Пригнали, как невольницу, Орину на чужой двор. Якову на потеху. Вернули мужу жену. Свекровь, сложив руки на груди, глумливо смотрела на невестку - какая краля! К ней теперь и подступиться страшно! Придется под замком держать, на аркане водить. Уж поиздевалась же свекровь над невесткой досыта. Накинулась на долгожданную добычу как коршун! Будет теперь помыкать невесткой, как захочет! Будет теперь весь век свой покоряться невестка свекрови. На кого надеяться? Кто спасет? Освободители лежат в земле.
Будет теперь свекрови на всю жизнь развлечение. Не один раз на дню звала она сына. Яков, дай ключ! Приводила Секлетею Мамаеву, выхоленных хозяек, открывала кладовую, показывала бессовестную невестку. Наслушалась ораторов? Равноправия захотелось? Распутница! Нигде такого нет, чтобы муж лишился власти над своей женой! Придется теперь своевольнице держать ответ перед мужем и перед миром! Придется теперь молодке искупать свои грехи. Перед церковью и перед мужем. Никто тебе не простит позора. На весь мир ославила честный род.
Золовка, в свою очередь, приводила подруг, показывала ненавистную невестку, которая ходила с красным знаменем, зналась с бунтарями, подстрекала людей против власти, бесстыдница, бросила мужа, а теперь сидит под замком. Необычайное зрелище для хозяйских девок! Молча, со страхом смотрели они на невольницу, которая забилась в темный угол, ничего не видела и не слышала.
Мстительные девки получат теперь развлечение. Калитка тоже теперь получит утеху. Что может сделать беззащитная женщина?
С образами и хлебом-солью встречали палачей Мамай, Калитка, Мороз. Все, кто уцелел на селе, во главе с церковным причетником вышли на дорогу. Сам генерал Струков навестил Буймир, обратился к народу, хвалил тех, кто не изменил батюшке-царю... Калитку Романа Марковича он вспомнил прежде всего. Снова улыбнулась судьба Калитке. Взволнованный, растроганный старшина пал на колени, расплакался, раскланялся и этим бурным проявлением своих чувств утешил генерала, который воспринял это как раскаяние. Сколько надругательств перенес Калитка за свою верную службу!
Генерал усовещал, вразумлял людей, призывал припасть к ногам милосердного царя-батюшки, благодарить.
И тут случилось неожиданное. Ивко не стерпел, нарушил торжественность минуты, перебил самого генерала словом:
- Рано благодарить, еще слезы не высохли и травой не заросли могилы...
Казаки схватили Ивка, избили чуть не до смерти, исполосовали старые кости нагайками, порвали жилы; старик бессильно распластался на земле, долго ли Ивку жить? Люди составляли приговор, благодарили царя за милости...
Отслужили молебен, чтобы господь избавил людей от напастей, от дьявольского искушения, просветил головы. Люди молились, плакали, отец Онуфрий произнес проповедь. Забыли бога - казаки напомнили. Всем миром пели "Спаси, господи, люди твоя". А что было в мыслях, на сердце? Сильнее всего горланили, заходились в крике Мамай с Калиткой. От натуги мясистые лица их наливались кровью, они взывали к богу, молились за царя.
Крестьяне свозили хлеб и сено Харитоненке. Тянули с каждой хаты, казаки подгоняли. Снова на селе распоряжаются земский, эконом, старшина. Придется везти собственный сноп, зимой люди будут сидеть без куска хлеба, и скотина будет голодать. Снова крестьяне отдают даровую силу Харитоненке. Старшина угождает эконому, земскому, верный слуга царю...
Но уже не те стали люди, раскрылись их глаза. Они держали в страхе палачей... Сейчас усмирили - надолго ли?.. Дни освобождения засияли и погасли - надолго ли? Свобода, правда вошли в сердце, и не погасить их никогда. Праведная кровь народа взывает к расплате.
Земский срамил Мамая в волостном правлении: а ты-то чего полез к бунтарям, ты же зажиточный хозяин?! Мамай оправдывался перед земским: из страха... угрожали, все село может подтвердить. И на поле Мамая побили, когда он хотел защитить, спасти машины, остановить разгром, пострадал за панское добро. У самого Мамая на поле дубы срубили, вековые дубы, и до сих пор сердце болит. А он-то сам что? Растаскивал панское добро? Хотел сберечь для пана. Не давал ломать машины. За что его и побили, чуть печенки не отбили. Кровью исходил... тяжко оболгали человека. Мало ли пропало добра у Мамая? Растащили, покалечили хозяйство... Разве не приходилось платить по рублю поденщикам в жатву? Сельский комитет постановил. Ей-ей, Мамай сам пострадал от бунтарей...
Старшина снова ходил в чести и славе - награда и благодарность, слышно, получена от самого царя.
И опять в страхе держит старшина людей, не раз напоминает обществу:
- А что? Не говорил ли я - будете поливать эти пеньки водой, чтобы снова дубы выросли? Не по-моему разве вышло?
Однако покорны ли люди? Не держат ли за пазухой камень? Тайком гуторят, завидя начальство, умолкают, вослед бросают лютые взгляды. Вот это и беспокоит старшину.
...Ивко смотрел на пепелище словно сквозь землю - никак не мог перед смертью разгадать тайну жизни...
Народ пробудился, народ восстал... Придавили, приглушили, потопили свободу, залили кровью землю. Хотели убить веру в правду. Плач стоит над селами. Подождите, люди, придет время, заплачут и палачи.
- Сын мой дорогой... Орина, Павло... замученные дети...
Опустил голову, страдальческая слеза упала на пепелище, задумался, сказал:
- Придет ли та сила, которая поведет народ к победе?
...Над пожарищем засияло солнце.
1940
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги