Давид Бек

-

I

В 1722 году Давид Бек покинул Грузию и вернулся на родину.

Каково же было положение Армении и какие благоприятные обстоятельства имел в виду этот герой, с уверенностью взявшийся за столь огромное и опасное предприятие? Чтобы пролить свет на эти вопросы, мы вкратце опишем исторические события эпохи.

Персия переживала роковые дни. Двадцативосьмилетнее правление беззаботного шаха Гусейна IX подорвало воинственный дух этого грозного государства. Слабовольный Гусейн был лишен свойственных всем Сефевидам качеств — крайней жестокости и беспощадности к врагам. Религиозный фанатик, шах Гусейн окружил себя духовенством, дервишами, толкователями священной книги, забросил государственные дела и проводил дни за чтением корана и намазами, за что и получил в народе насмешливое прозвище «Мулла». Управление страной было предоставлено наместникам, которые безнаказанно грабили народ, доводили до нищеты, а безвольного шаха время от времени подкупали красивыми женщинами для гарема. Шахский гарем процветал, а народ голодал. В царском диване большую власть обрели евнухи и всякие лицемеры и проходимцы. Умные политики, отважные воины, радевшие о чести и славе государства, удалились от дел. В стране царило недовольство, народ роптал. Но некому было прислушаться к нему.

Достаточно было одного удара извне, чтобы это пестрое, разноплеменное государство распалось на отдельные независимые княжества.

Неустойчивое положение одряхлевшей Персии не могло остаться незамеченным соседними государствами. Первым поднял восстание находившийся под властью Персии Афганистан. Кандагарский султан Мир-Вейс, убив персидского полководца Гиоргин-xaнa, объявил себя независимым амиром Афганистана. А его сын Мир-Махмуд-хан, окрепнув, подумывал уже о персидском троне.

Молодой Мир-Махмуд утвердился в своих честолюбивых планах после нескольких крупных поражений персидских войск. Разные дикие, не тронутые цивилизацией племена, которые проживали в Персии или бродили вдоль ее границ, восставали, грабили и опустошали страну, разрушали города, предавали огню деревни. Разбойничьи курдские племена в своих набегах добрались до стен столицы Персии Исфагана. Нападавшие с севера дикие узбеки и туркмены превратили Хорасан в развалины, на юге подняли голову кочевые племена Лористана и Хузистана. Одновременно Маскадский имам завладел островами Персидского залива. С запада Сурхей-хан, вождь лезгинского племени кази-кумух, с полчищами кавказских горцев напал на Ширван, взял Шемаху и дошел до озера Севан, уничтожая на своем пути население. Вдобавок ко всем этим бедам в столице западной Персии Тавризе произошло землетрясение, унесшее много жизней.

Персия переживала агонию. Астрологи шаха, основываясь на разных небесных знамениях, предсказывали скорый конец государству.

В такое-то время молодой Мир-Махмуд-хан с двадцатью тысячами афганцев пошел на Персию — эту оставленную на произвол судьбы страну. Он находился уже на расстоянии двух дней пути от столицы, а беспечный шах Гусейн все еще не предпринимал никаких действий, лишь отправил людей к Мир-Махмуду, предлагая богатые дары за то, чтобы он оставил страну. Но гордый афганец даже не соизволил ответить на его предложение. И только когда враг уже был в трех милях от столицы, шах выслал против него войска. В Гюльнабадском сражении персы потерпели жестокое поражение, остатки разбитой армии бежали в город. Началась осада столицы, которая длилась несколько месяцев. Запасы продовольствия иссякли, Исфаган голодал — жители ели кожу от старой обуви, кости, навоз, мертвечину. Шах отправил послов к Махмуду и велел передать ему следующее: «Я дам тебе сто тысяч туманов, Хорасанскую и Кирманскую провинции и свою дочь, только помиримся и будем жить как отец с сыном. Бери все это и удались», Махмуд на это ответил: «Ты даешь мне сто тысяч туманов и две провинции. Но ведь они уже принадлежат мне, ты предлагаешь мне мои же деньги и земли. Ты даешь мне свою дочь. На что она мне? Всех твоих дочерей и сыновей я подарю своим слугам. Неразумно ты придумал. Я не уйду из Исфагана».

Во время осады Исфагана особенно тяжело пришлось армянам. Число их достигало тридцати тысяч, жили они в предместье Исфагана Новой Джуге, являвшейся фактически отдельным городом. Когда афганцы подошли к городу, армяне отправили к шаху даруга и калантара[72], прося войска для обороны Джуги. «Все свои войска мы отправили в бой, — ответили персы. — Вам самим бы следовало выставить три тысячи вооруженных мужчин для защиты шахского дворца». Жители Джуги исполнили этот приказ, но персы разоружили посланных в Исфаган мужчин и сказали: «Ступайте, вы нам больше не нужны». Этот обман вызвал возмущение джугинцев, особенно после того, как власти стали разоружать и остальное население. «Вы не только не дали нам войск для защиты нашего города, но даже не позволяете нам защищаться собственными силами!» — говорили они. Оставив безоружных и беззащитных армян на растерзание варварам-афганцам, власти вдобавок увели заложниками в Исфаган семьи городской знати и заперли в крепости. Подобное предательство по отношению к армянам было совершено по совету недалеких приближенных шаха: «Отдав армян в руки афганцев, мы спасем Исфаган, ибо афганцы явились ради наживы. Они получат несметные сокровища джугинцев и уйдут». Но, естественно, персы просчитались.

Чтобы взять Исфаган, прежде следовало овладеть Новой Джугой, Собрав все силы, жители Джуги организовали оборону города. Но не имея ни пушек, ни боеприпасов, они вынуждены были сдаться. Прошло четыре дня, как афганцы заняли Джугу, а представители армянской знати не шли к Мир-Махмуду на поклон. Разгневанный афганец приказал вырезать население Джуги. Тогда отцы города пали перед ним ниц и сказали в оправдание: «Наши семьи взяты в Исфаган заложниками. Если мы явимся к тебе, шах прикажет убить их». Хотя эти справедливые доводы несколько смягчили гнев Мир-Махмуда, он все же приказал взять с жителей Новой Джуги штраф в размере семидесяти тысяч туманов. Вот как описывает это событие в своем дневнике очевидец: «Тотчас же назначили сборщиков и послали собрать имущества на семьдесят тысяч. Вместе с калантарами и представителями знати афганцы стали обходить дома и забирать женские украшения: драгоценные камни, жемчуга, золото, серебро, шелка. Все это нагромоздили в одном месте. Шелка и серебро принимали за четверть цены. Унцию золота оценивали в тысячу дианов[73]. Драгоценные камни, золото и жемчуга взвешивали на весах, на которых взвешивают овес. Помимо этого афганцы увели шестьдесят две девушки. А еще с джугинцев взяли пять тысяч кусков атласа, сукна, шерстяных тканей и всевозможную одежду, которую раздали войскам. Забрали много одеял, подушек, тюфяков, изготовленных из шелка, атласа и других тканей. Одни афганцы врывались в дома, отнимали все, что видели, разрушали постройки, а другие были заняты разграблением церковной утвари».

Вероломство в отношении жителей Новой Джуги не спасло столицу Персии, ибо ничто не могло насытить жадных афганцев. Сокровищницу и дворец шаха афганцы разграбили так же, как и дома джугинцев, его сыновей убили, а гарем поделили между собой, оставив Гусейну всего трех жен. Из сыновей шаха уцелел только Тахмаз-Мирза, бежавший в Мазандаран еще во время осады Исфагана. В столице Персии несколько недель подряд шли грабеж и резня. А молодой Мир-Махмуд не торопился вступать в столицу. Он остановился в замечательном дворце Фаррахабада[74] и ждал, пока войска кончат грабить город.

Когда все было кончено, Мир-Махмуд потребовал, чтобы шах явился к нему лично и сдал город. Старый Гусейн со своими приближенными отправился к победителю. Он вошел в сады Фаррахабада, бывшие местом райского блаженства его предков, где они растрачивали несметные богатства Персии и ласкали прекраснейших жен страны. Гусейн вошел туда побежденным и опозоренным. Прождав на солнцепеке несколько часов, он был, наконец, принят. Со слезами на глазах подошел он к гордому афганцу, снял со своей головы джихку — собранный из драгоценных камней венец — и собственноручно надел Мир-Махмуду на голову со словами: «Сын мой, за грехи бог уже не считает меня достойным править моим царством. Он отдал тебе мою корону. Вот я возлагаю ее тебе на голову. Да будет благословенно твое царствование».

В тот же день Мир-Махмуд в качестве владыки Персии вступил в Исфаган и торжественно занял престол Сефевидов. С этого времени династия почти прекратила свое существование.

II

После падения Исфагана восточная Персия целиком подпала под власть Афганистана. А на западе страны, в том числе и в Армении, царило безвластие. Хотя бежавший в Мазандаран сын шаха Гусейна Тахмаз-Мирза подался в Атрпатакан и, сделав своей столицей разрушенный землетрясением Тавриз, объявил себя персидским шахом, однако силы его были невелики, и он едва бы смог удержать в руках этот край. Новоявленный шах Тахмаз-Мирза решил, что в его бедах виновны армяне, что это они привели в страну афганцев, что они заодно с врагами, и, срывая свою злость, велел перебить тавризских армян. Однако часовщик Тахмаза, армянин по имени Ованес, пользовавшийся расположением шаха, сумел смягчить его гнев, предотвратив тем самым большую резню в Тавризе.

Итак, обстоятельства способствовали раздроблению Персии и ее гибели. Пользуясь этим, два наиболее могущественных ее соседа — Османская Турция и Россия — попытались прибрать к рукам западные земли Персии, бывшие пока вне пределов досягаемости афганцев. Внимание русского царя Петра Великого привлекали самые благодатные провинции южного побережья Каспийского моря. Гилян и Решт были уже в руках русских. А османцы подумывали занять персидскую Армению, чтобы не дать русским подойти к их границам.

А о чем в это время помышляли армяне? Что предпринимал этот преследуемый п порабощенный народ? Армяне также не сидели сложа рук, они тоже готовились сбросить персидское иго, веками мучавшее их. Однако армяне нуждались в могущественном покровителе. Поэтому взоры их обратились к Петру I.

Персидские армяне еще издревле имели сношения с русским двором, а при царе Алексее Михайловиче отношения эти приняли более регулярный характер. Исфаганские армяне, в то время игравшие большую роль в торговле Индии с Европой, не раз посылали своих представителей к царю, заключали с ним торговые соглашения и получали взамен всякие привилегии — главным образом они касались возможности торговать с Европой через Россию. Делегации армян являлись к русскому двору всегда с щедрыми дарами. Одним из таких подарков был изготовленный из серебра и золота трон, усыпанный крупными алмазами, бирюзой, яхонтом и жемчугом. От имени одного из торговых товариществ Исфагана его преподнес царю Алексею Михайловичу Ходжа-Захар Сахрадянц. Исфаганские армяне играли заметную роль и в восточной политике русских. Они не раз бывали посредниками между русским и персидским двором, заключали договора, брали на себя разрешение всяких запутанных вопросов.

В царствование Петра Великого связи персидских армян с русским двором еще более упрочились. Если предшественники великого царя хотели использовать армян главным образом для развития в своей стране торговли, то Петр оценил в них качества, которые могли способствовать его завоеваниям на Востоке. На Каспийском море плавали многочисленные суда армян. Вся промышленность Востока находилась в их руках. В наиболее значительных торговых центрах Индии армяне имели свои колонии. На Яву, Суматру, Филиппины они перебрались еще в конце XVI века, а в Мадрас, Калькутту, Бомбей и Сингапур — после смерти шаха Аббаса. Торговля велась не только частная, но и с правителями государств. Бирманские алмазы, исключительную собственность царя Бирмы, продавали армянские купцы. Персидский шелк, монополия шаха, вывозился в Европу только армянами. Непрестанно находясь в деловых взаимоотношениях с царями и вельможами различных стран, армяне пользовались у них большим доверием и были осведомлены о закулисной жизни дворов. Велика была их роль в налаживании контактов между владыками Востока, тем более, что последние постоянно нуждались в уме, деньгах и помощи армян. От орлиного взора Петра Великого не ускользнуло это обстоятельство, и он постарался заполучить армян — этот самый удобный ключ от Востока.

Армяне выказывали готовность способствовать великим замыслам великого царя. Петр I завладел Баку, персидскими землями Гилян, Решт и Мазандаран — этим краем цитрусовых, масличных и розовых культур — главным образом с помощью армян. Армяне были пионерами во всевозможных начинаниях Петра I. В Астрахани в качестве духовного предводителя армян сидел военный агент русских Минас вардапет[75]. Доверенное ему лицо Петрос ди Саргис Гиланенц, армянин по происхождению[76], находился в Реште, где собирал сведения о важнейших событиях в Персии и на Востоке вообще, сообщал их вардапету Минасу, а тот передавал русскому царю. Переговоры карабахских меликов с русским правительством велись сначала через гандзасарского епископа Есаи, а после — через епископа Нерсеса и владельца Дузаха мелика Егана.

Когда Россия завладела Дербентом и Баку, карабахские мелики сделали Петру Великому следующее предложение: они готовы выставить шестьдесят тысяч вооруженных воинов-армян и оказать всякую иную помощь, чтобы русские овладели не только теперешним Закавказьем, но и всем Атрпатаканом. С этой целью они просили у русского правительства лишь несколько офицеров и две тысячи русских солдат, которых обещали содержать за свой счет. А цель у армян была одна — избавиться от власти Персии и иметь независимое самоуправление под протекторатом великого христианского царя. Но на все свои предложения и за все свои услуги армяне получали только пустые обещания и советы подождать…

Между тем, взаимоотношения армян с русскими все труднее становилось скрывать от персов. То, что их подданные помогают врагу страны — царю «москофов» — покорить Персию, вызывало возмущение правительства. В различных местах начались гонения на армян, в Ереванском ханстве было приказано начать резню и только энергичное ходатайство католикоса Аствацатура предотвратило бедствие. Католикос смягчил гнев шаха богатым денежным подношением и заверением, что армяне не помышляют о восстании и что они верные подданные трона. Но это лишь на время успокоило персов. Потому что когда посланцы шаха явились к руководителям восстания в Карабахе, обещая меликам деньги, земли и чины, лишь бы они сложили оружие и не помогали русским, то армянские мелики им ответили так: «Нам не нужны ваши деньги, земли и чины. Нам ничего от вас не нужно. Мы знать вас не знаем. Мы здесь собрались по воле великого императора и царя (Петра) и возложили на него свои надежды. Мы — его люди. Если с божьей помощью он придет сюда, мы объединимся с ним и сделаем все, что он прикажет. Но если, не приведи господь, он не явится в наши края и не позаботится о нас, если забудет своих несчастных слуг, — тогда мы разойдемся в разные стороны. А персидский шах пусть не воображает, что мы когда-нибудь склонимся перед ним»[77].

Все были уверены, что Петр Великий освободит Карабах и Араратскую долину от персов и предоставит армянам независимость. Переговоры об этом между армянским народом и русским правительством велись через индийского армянина князя Исраэла Ори еще во время правления шаха Гусейна. Когда Петр Великий послал к Гусейну своих послов, то главой посольства русского царя был Исраэл Ори. Послы еще не успели добраться до персидской столицы, а хан Шемахи уже донес шаху, что ходят слухи, будто князь Ори хочет восстановить армянское царство, и, дескать, подошло время армянам избавиться от власти персов. В Исфагане эти сведения произвели большое впечатление: персы встревожились, радости же местных армян не было предела. Осведомленный о военных планах Петра I шах Гусейн, любивший прислушиваться к советам духовенства, отказался было принять христианскую делегацию. Но имя русского императора повсюду в Персии вселяло такой ужас, что шаху пришлось принять послов. С этого времени вопрос об обретении независимости стал одинаково занимать армян, живущих в разных странах мира.

Воодушевленные идеей освобождения живущих на родине собратьев армяне Исфагана и Индии мечтали о независимой Армении и были готовы на любые жертвы. Они писали руководителям сюнийского восстания: «Вы смелы и мужественны, а мы богаты и можем помочь. Боритесь за свободу родины, и мы пошлем вам деньги и оружие. Мы обратимся за содействием ко всем христианским владыкам. И уже послали людей к франкам и московскому царю».

Используя свои связи со всеми европейскими странами, исфаганским и индийским армянам не трудно было организовать переброску оружия в Армению. На Каспийском море у них плавали собственные суда. По договору, заключенному еще в XVII веке с московским правительством, они имели право перевозить свои товары транзитом через Россию[78]. Суда и караваны армян, когда-то груженные европейскими и азиатскими товарами, теперь перевозили оружие и разнообразное военное снаряжение. Корыстолюбивый купец, забыв о ненасытном стремлении к серебру и злату, ныне был воодушевлен идеей освобождения родины. Она омыла и очистила его душу, и он готов был подарить отчизне все, что имел.

III

Остается сказать несколько слов о положении Грузии — что делали грузины, пока армяне прилагали столько усилий для освобождения своей родины. Думали ли два эти соседних христианских народа, находившихся в одинаковом положении, протянуть друг другу руку помощи и общими усилиями сбросить власть персов?

Грузия была раздроблена на столько мелких независимых княжеств, сколько было в ней племен и наречий. Карталиния[79], Кахетия, Осетия, Мингрелия, Гурия[80], Абхазия и другие области составляли отдельные княжества. Политическая роль князей ничем не отличалась от роли карабахских меликов[81]. Мелик и по территории, и по привилегиям был равен грузинскому князю и пользовался теми же правами, что и грузинский князь в своем маленьком владении. Грузинские князья и карабахские мелики одинаково зависели от персидского правительства, они назначались шахом и платили ему дань. Своей преданной службой заслужив доверие Исфагана, армянские мелики могли даже не принимать ислам, что было немалой привилегией. Конечно, случаи вероотступничества были и среди армян, но армянское общество отторгало таких. А вот грузинским князьям во времена Сефевидов принято было давать власть лишь в том случае, если они принимали ислам и меняли имя на персидское. После шаха Аббаса (1617), когда Грузия превратилась в персидскую провинцию, упомянутый обычай был узаконен. Один из главных пунктов заключенного между грузинами и персами союза гласил: правителями Грузии могут быть только принявшие магометанство грузины, назначенные персидским правительством. С этого времени и до владычества русских мы знаем множество принявших магометанство грузинских дворян, правивших Кахетией или Карталинией в качестве персидских вали, которых грузины называли мепе[82].

В столице Персии Исфагане было немало грузинских дворян, которые ради власти готовы были предать все святое и заветное для их нации и получить чины у себя на родине или в Персии. Многие там брали в жены персиянок, имели детей, которые воспитывались в персидском духе, и приносили с собой на родину персидскую склонность к роскоши, расточительству и разврату. Таким образом, в простые патриархальные нравы грузинских дворян проникли перенятые из гаремов лень, беззаботность, потребительство и мотовство, следы которых долго сохранялись у грузин. Невозможно указать ни одного знатного грузина того времени, который не провел бы большую часть жизни в персидской столице. Дворяне грабили свою родину, доводили до полной нищеты своих крепостных и плоды их тяжелого труда проматывали в Исфагане. Грузия превратилась в развалины под ногами лезгин, в Дагестане было полно грузинских пленных, а князья, вместо того чтобы заботиться о защите своей страны, увозили в Персию для шахской конницы лучших мужчин и воевали против афганцев ради получения ханства[83]. Чтобы заручиться поддержкой знатных персов, они отдавали в их гаремы своих сестер и дочерей[84]. Как метко заметил один писатель, грузины сами отобрали и увезли в Персию столько красивых девушек[85], что улучшили персидскую породу.

В правление персидского шаха Сефи и османского султана Мурада IV (1636) Грузия была поделена между Персией и Турцией. Карталиния и Кахетия стали персидскими провинциями, а Ахалцыхская область и вся западная Грузия — турецкими[86]. Ахалцых стал главной цитаделью Турции и отсюда власть ее распространилась на Имеретию, Менгрелию, Гурию и Абхазию. Коран сменил здесь Библию. В вопросах религии турки были нетерпимее персов. Всюду они насаждали свою религию, стали преследовать христиан и распространять ислам[87]. В правление турецкого паши Аслана (1659–1679) грузинские дворяне после принятия магометанства получали титулы «бек», «паша», «ага» и отправляли свои обязанности как представители турецкой администрации. Грузия находилась меж двух огней. Куда ни повернись — обожжешься. Разочаровавшись в персах, грузины обращались к туркам, а не найдя у них поддержки, вспоминали персов. Но во всех случаях вероотступничество было для грузин главным средством достижения власти. Позже они установили контакты с русским правительством и время от времени лично или через посредников просили помощи у русских царей[88].

В последние годы пребывания в Грузии Давида Бека там было три значительных княжества — Имеретинское, которым в качестве турецкого представителя правил Александр V, Карталинское и Кахетинское княжества, зависевшие от персов. Разговор пойдет о двух последних.

Центром Карталинии был Тифлис, здесь в Метехской крепости стоял персидский гарнизон, осуществлявший одновременно надзор за городом и действиями грузинского князя. Войско там находилось с тех пор как Грузия стала персидской провинцией.

Давид Бек еще юношей приехал в Мцхет, тогда уже переставший быть столицей Грузии. Здесь он и познакомился с будущим Вахтангом VI[89]. Преследуемый своим братом Яссе (Али-Гули-ханом), Вахтанг VI, лишенный власти, удалился в древнюю грузинскую столицу Мцхет. Здесь он первое время жил беспечно, пил, кутил (описанный во второй книге романа «великий господин» — это Вахтанг VI), потом, сблизившись с мцхетскими монахами, стал увлекаться грузинской литературой и вести примерную жизнь. Давид Бек в то время служил то у карталинских, то у кахетинских князей, постоянно сменяемых персами. А когда власть в Карталинии перешла к Гиоргин-хану[90], Вахтанг оставил Мцхет и перебрался в Тифлис, где правил Карталинией в отсутствие Гиоргин-хана, уехавшего в Персию. Тогда-то Давид Бек вновь поступил на службу к Вахтангу и не расставался с ним вплоть до возвращения в Армению.

Гиоргин-хан был убит в Кандагаре. Он не оставил наследника. Поскольку Вахтанг был христианином, шах назначил князем Карталинии его брата, магометанина Кей-Хосров-хана. Только когда и этот погиб в войне персов с афганцами, Вахтанга вызвали в Исфаган, чтобы назначить правителем.

Но благочестивый Вахтанг[91] не захотел пойти проторенным путем своих предшественников — получить власть над Карталинией ценой отречения от веры. Шах велел арестовать его. Семь лет пробыл Вахтанг в Исфагане в заключении.[92] Когда же услышал о бедствиях своей родины, превращенной в развалины, терзаемой лезгинами с одной стороны и бесчинствами его брата Яссе (Али-Гули-хана) с другой, опечаленный Вахтанг поневоле принял ислам, получил имя Гусейн-Гули-хан, власть над Карталинией и вернулся в Тифлис.

Здесь его ждали два давних непримиримых врага — брат Яссе и князь Кахетии Мамед-Гули-хан (Костандин II)[93]. С братом Вахтанг помирился, правда, ненадолго, но с Костандином у них вражда не прекращалась.[94] Костандин стремился захватить Карталинию и стать правителем всей Грузии. Отсюда и все раздоры, губившие страну.

Окруженный врагами, Вахтанг обратился за помощью к Петру Великому, обещая принять власть русских. Костандин донес на негo шаху, заявив, что Вахтанг принял ислам лишь для виду, на самом деле ведет тайные переговоры с царем, чтобы передать Грузию России.

Вахтанг стал вести двойную игру — с одной стороны поддерживать отношения с русскими, с другой — оправдываться перед персидским правительством и доказывать, что он остается их верноподданным и что все это — клевета Костандина, задумавшего овладеть его землями. Бумаги, посылаемые русскому царю, Вахтанг подписывал «царь Грузии», а персидскому шаху — «персидский вали».

В то время как Грузию раздирали внутренние неполадки, в Сюнийском крае армянские князья готовили восстание. Эчмиадзинский католикос Аствацатур, тайно поддерживавший восстание, старался обеспечить союз армян и грузин. Но прежде нужно было, чтобы в Грузии прекратились распри, грузинские князья объединились и могли примкнуть к армянам.

Для этого католикос сам поехал в Грузию, чтобы помирить Вахтанга с Костандином. Несмотря на все его старания, дело вперед не продвинулось. Более того, Костандин предал католикоса Аствацатура, перехватил его письма и послал шаху. И хотя католикос сумел оправдаться, сказав, что печать на письмах поддельная, предательство Костандина дорого обошлось армянам: в отсутствие католикоса персы разграбили Эчмиадзин.

Давид Бек был еще в Грузии во время этих переговоров и всячески способствовал их успешному ведению. Вражда двух народов, живущих в одинаковых условиях и подверженных одним и тем же превратностям судьбы, огорчала Давида Бека. Как человек дальновидный, он понимал, какое счастливое будущее ждет эти два народа-соседа, если интересы их сольются, если рука об руку, соединившись душой и сердцем, они станут действовать во имя общей цели. Кто посеял между ними вражду? Мысль эта постоянно мучила его. Но как он мог бороться с предрассудками, порожденными веками? Для этого тоже нужны века, а ему надо было спешно что-нибудь предпринять для спасения родины. Вот почему он расстался с Вахтангом, не поведав ему о своих намерениях.

После отбытия Давида Бека Грузию постигло тяжелое бедствие. Осведомленный о связях Вахтанга с русскими персидский шах велел правителю Кахетии Костандину захватить Тифлис и заставить Вахтанга VI отречься от власти над Карталинией. Костандину только этого и надо было — исполнялась давнишняя его мечта. Он призвал на помощь лезгин, захватил Тифлис, обратил город в развалины и даже разграбил Сионскую церковь.

После взятия Тифлиса Вахтанг VI бежал в Имеретию. Добрейший князь приложил немало сил, чтобы вернуть себе столицу Грузии. Не получив от русских ожидаемой помощи, он послал своего брата Яссе за помощью к турецкому паше Ахалцыха Исаку. Однако вместо того чтобы просить за брата, вероломный Яссе предложил туркам свои услуги для овладения Тифлисом и собственную кандидатуру в правители страны. Этот злодей, некогда для получения Карталинии принявший персидскую веру — шиизм и имя Али-Гули-хан, ныне стал исповедовать турецкую веру — суннизм — и прозываться Мустафа-паша.

Таким образом, Костандин недолго правил в Тифлисе. Ведомый Яссе Исак-паша овладел Тифлисом, а Костандина заточил в крепость. Освободил его из тюрьмы армянский мелик Ашхарат[95]. Поздно ночью он на челноке подплыл к тюрьме и организовал побег Костандина, за что Исак-паша велел его обезглавить.

Из рук персов Грузия перешла в руки турок (1724 г.), и правил ею Исак-паша. А коварный Яссе все же не достиг своей цели — османы передали Тифлис не ему, а сыну Вахтанга VI Бакару. Этот последний, видя, что время персов миновало, принял суннизм и, повязав голову турецкой чалмой, стал называться Ибрагим-пашой.

Вот каким было мнимое грузинское царство. Его правители во времена владычества персов принимали персидскую веру, а в правление османов — турецкую.

После всех этих злоключений Вахтанг со своей семьей, взяв тысячу четыреста человек из Грузии, отправился в Россию. Петра Великого он уже не застал в живых, зато его с почестями встретила императрица Екатерина. Умер Вахтанг в Персии, тело его перевезли в Астрахань, там и похоронили.

IV

В Сюнийской (Сисианской) области Сюнийской земли, в долине, называемой Уч-тепе, белело несколько палаток. В безлюдной пустыне, далекой от человеческого жилья, лишь изредка попадались пастухи дикого кочевого тюркского племени кара-чорлу[96]. Из страха перед разбойниками никто не появлялся в этих местах. Тем более бросались в глаза разбитые здесь белые палатки. Чьи они, кто находится в них? Шатры вдруг выросли, как грибы из-под земли. Никто не видел, с какой стороны пришли сюда их владельцы. Палатки стояли в долине, с трех сторон окруженной горами, а с четвертой узкая тропинка вела на луг, поросший высокой травой. Неподалеку паслись кони. Хозяева их, видно, после долгого пути отдыхали. На одной из высоких скал сидел часовой и обозревал окрестности.

Солнце клонилось к закату. Вершины гор еще освещались последними его лучами, а в глухом ущелье, где стояли шатры, царила вечерняя полумгла.

В одной из палаток сидел Давид Бек с другом своего детства Степаносом Шаумяном. Князь недавно сошел с коня, и его верные слуги Агаси и Джумшуд еще прогуливали усталых, взмыленных лошадей. Встретившись после стольких лет разлуки, друзья долго обнимались и целовались, точно влюбленные. А теперь они сидели молча. Почему они молчали, что произошло после таких горячих объятий и приветствии?

— Я должен сразу открыться тебе, Давид, — сказал Степанос, подняв голову и глядя Боку прямо в глаза. — Прежде чем ты начнешь расспросы, знай, что я обманул тебя.

— Меня? Обманул? — удивился Давид.

— Да, обманул, — ответил Степанос с трудом. — Письма, что ты получил от меня, скрепленные печатями меликов и епископов, — все поддельные. Печати я заказал у еврея-чеканщика, а письма написал сам… Мне хотелось вернуть тебя на родину, и я добился своего! Высокая цель принудила меня прибегнуть к хитрости. А теперь можешь сердиться и называть меня лжецом — мне все равно.

Давид подумал, что его друг шутит.

— Ты, Степан, — сказал он с улыбкой, — все еще не избавился от привычек молодости.

— Я не шучу, все, что я сказал — правда, — хладнокровно произнес князь Шаумян.

— Значит, в Сюнике меня не ждут и нет готовых сил?

— Здесь есть недружные, разрозненные силы, для объединения которых потребуются большие усилия.

Давид был ошеломлен. У этого человека, никогда не знавшего уныния, вдруг опустились руки. Он ужасно возмутился, когда осознал, что ему предстоит начать великое дело на пустом месте, с полной неизвестности. Какие сладкие мечты лелеял он, возвращаясь на родину! Чего только не было обещано ему! А теперь выясняется, что все было игрой воображения его пылкого друга, придумавшего это, чтобы вернуть его на родину.

— Я считал тебя более проницательным, Степан, — строго произнес Давид, — напиши ты мне правду, я бы все равно приехал, но подготовился бы иначе. А теперь меняются планы, которые я составил, основываясь на твоих обещаниях. Тем не менее я ценю твою изобретательность. Ты ведь хотел, чтобы я вернулся на родину, и вот я здесь.

При последних словах Давид взял своего друга за руку и ласково пожал.

— Не будем отчаиваться, — сказал князь Степанос, — я и в самом деле соберу для тебя полки, мне нужно было только твое присутствие. Одного этого достаточно, чтобы поднять на ноги весь народ!

Стспанос произнес эти слова с таким чувством, что Давид растрогался. Его помрачневшее было лицо снова прояснилось, и чувствительная душа наполнилась безграничной радостью. Он видел перед собой исполненного огромной энергии человека, горячо преданного интересам родины.

— Я нисколько не отчаиваюсь, что не нашел здесь того, что ожидал, Степан. Но зато я рад, что обрел на родине верного друга, надежную опору.

— Один человек ничего не в силах сделать.

— Один человек превратится в сто, а сто — в тысячу, — продолжал Давид уже твердо и уверенно. — Я сказал, что мне придется пересмотреть свои планы, и я на ходу пересмотрел их. Я думал найти здесь готовые силы, которые надо было бы лишь возглавить. Но поскольку обстоятельства изменились, будем действовать иначе. Начнем с малого — для этого у меня достаточно людей.

— Всего только сорок человек! — засмеялся Степан.

— Для начала и этого хватит, — спокойно произнес Бек.

— Если подождешь, я за три-четыре дня соберу несколько полков. За это ручаюсь.

— Нынче полки и не нужны. Слишком много людей только помешают мне. Полки соберутся и без нашего вмешательства. Не надо торопить события. Все зависит от того, как успешно мы начнем дело. Если сегодня ночью с божьей помощью нам удастся разбить племя кара-чорлу, находящееся от нас на расстоянии мили, дальнейшие успехи вам обеспечены. Люди к нам сами придут, те самые недружные, разрозненные и неподвижные силы, о которых ты давеча говорил. Они добровольно присоединятся к нам.

— Не понимаю, почему бы с самого же начала не обратиться к ним? — сказал Степанос, не очень доверяя такой уверенности. — Я думаю, одного твоего имени достаточно, чтобы они откликнулись на призыв…

— Ты очень наивен, Степан, — улыбнулся Давид. — Одними словами не проймешь этих осторожных, расчетливых и, как они мнят о себе, благоразумных господ — меликов, старост и беков, каждый из которых является обладателем немалого состояния. Они по-прежнему останутся при своем благоразумии, а это не что иное, как благоразумное равнодушие, я бы даже сказал, благоразумная бесчувственность. Их надо ткнуть носом в свершившийся факт, им надо доказать, что и с небольшим количеством людей можно приступить к великому делу, лишь бы начать его хорошо.

Этот своего рода военный совет продлился несколько часов. Друзья обсуждали, спорили, кое в чем не соглашались.

Под конец Степанос спросил:

— Так ты решил совершить нападение сегодня же ночью, да еще на такое дикое племя, как кара-чорлу?

— Да, на кара-чорлу. Дракона можно убить, прежде раздробив ему голову, иначе с ним не расправишься. Поэтому я избираю это варварское племя, наводящее ужас на всю страну.

— Опасная самоуверенность. Если не победим, мы потеряем все.

— А если наоборот? Мы выиграем все! Риск велик, зато и результаты будут большие.

— Разреши хотя бы пригласить нескольких верных людей.

— Ты опять о том же. Не нужны нам приглашенные. Люди по своей охоте должны прийти к нам. Этого требует характер дела. А чтобы привлечь армян, как я говорил, надо показать им реальный пример. Наставлениями ничего не добьешься. Моего прошлого, моего авторитета в Грузии еще недостаточно, чтобы заслужить доверие людей. Они сами должны убедиться, на что я способен здесь. И они это увидят. Я покажу это сегодня же ночью.

Давид Бек находился в самой обширной области своей родины, называемой общим именем Великий Сюник. Здесь еще не началось брожение, хотя в этом крае были сосредоточены главные силы страны — самые видные армянские мелики. Великий Сюник в ту пору состоял из семи обширных областей, простирающихся от берегов Ерасха[97] до озера Севан, Казаха и Шамшадина. Эти семь провинций следующие:

1. Гохтан, в котором правил мелик Муса. 2. Генваз, в котором правил князь Степанос Шаумян. 3. Кафан, где правил мелик Парсадан. 4. Баргюшат, где властвовал мелик Франгюл. 6. Сисиан — князь Баиндур и 7. Зангезур — Мхитар спарапет.

В этих краях движения еще не было, люди, как бы чего-то ожидая, находились в нерешительности.

Движение началось в северо-восточной части Великого Сюника. Здесь, от берегов Ерасха до границы с Гандзаком, идущей вдоль реки Курак-чай, находилось пять небольших провинций, которые вместе составляли одну область, называемую Малый Сюник или Арцах. Это нынешний Карабах.

Пять провинций Карабаха (Арцаха) следующие:

1. Гюлистан[98], где правил мелик Юсуб. 2. Джраберд, где правил мелик Адам. 3. Хачен — правитель мелик Аллаверди. 4. Варанда — мелик Гусейн. 5. Дузах — мелик Еган.

Эти области составляли союз пяти армянских меликов, который персы называли «Хамса-меликлар», т. е. пять меликств. Один из пяти — дузахский мелик Еган, который позже стал прозываться мелик Аван-хан[99], имел некоторую власть над остальными четырьмя. Главным его сподвижником был Аван-мирза[100], который жил в неприступной крепости, находящейся около нынешнего города Шуши и до сих пор называющейся утесом Авана.

В нашей истории Аван-мирза известен под именем князя Ованеса[101]. Его называют то князем Гугарка, то Утика, а порой по имени его крепости — князем Большого Сигнаха. Он происходил из древнего армянского княжеского рода, жил в неприступной крепости, воздвигнутой на реке Тартар[102]. Был он человеком строгим, своенравным и гордым. Его сила в основном зиждилась на том, что он держал в постоянном страхе своих врагов. Возглавив союз пяти меликств, Аван-хан объединил весь Карабах, то есть Малый Сюник или Арцах, составив, таким образом, огромную силу. Когда русские овладели Дербентом и Баку, Аван-хан начал вместе со своим союзником Аван-мирзой вести переговоры с Петром I, предложив императору свои услуги и прося помощи для освобождения от власти персов. Вот почему имена этих видных карабахских меликов мы так часто встречаем в старинных русских актах.

Эти два Авана, наши два грозных исполина, приложили огромнейшие усилия для освобождения своей родины — один как умный политик, другой как отважный воин.

Таким образом, в Малом Сюнике (Карабахе), движение уже началось, потому что здесь было главное — союз меликов, А в Большом Сюнике, где намеревался действовать Давид Бек, никто и не помышлял о борьбе, ибо не было единства.

К сожалению, Малый Сюник (Карабах) гражданские и церковные дела вел раздельно от Большого Сюника. Эта раздельность выражалась в том, что пять упомянутых меликств имели свое самоуправление и были независимы от Большого Сюника. Что касается церкви, то и здесь обстояло не лучше — издревле агванские католикосы, митрополиты и епископы имели свою духовную иерархию и не подчинялись Эчмиадзину. И во времена Давида Бека, и прежде Гандзасар был первопрестольным монастырем Агванка. Его пастыри, поначалу епископ Есаи, а позже Нерсес, действовали рука об руку с князем Ованесом. Как в переговорах с русскими, так и в делах военных, светские и духовные власти здесь выступали совместно.

— Надо хотя бы попытаться объединиться с князем Ованесом, — сказал Степанос, видя, что Давид упорно стоит на своем. — Я могу быть полезен в этом, у меня с князем прекрасные отношения.

— Я не противник объединения, пойми, — ответил Бек. — Но ведь ты знаешь, как спесив князь Ованес. Понятно, что он не подчинится мне, да я и сам бы не хотел стать его начальником.

— Тогда надо постараться помирить гандзасарское духовенство с Эчмиадзином.

— Этим уже занимается эчмиадзинский католикос Аствацатур, хотя особых надежд я не питаю, — ответил Бек.

Потом Давид Бек стал рассказывать, как он покинул Грузию под предлогом паломничества в Эчмиадзин, а на самом деле поехал туда, чтобы увидеться с католикосом.

— Аствацатур, — продолжал Бек, — один из самых энергичных и деятельных сторонников «движения». Армяне всегда творили чудеса, когда их духовные предводители объединялись со светскими властями.

— Есть надежный человек и среди местного духовенства, на него можно положиться, — перебил Давида Бека Степанос.

— Кто же это?

— Архиепископ Татевского монастыря Нерсес. Я все рассказал ему, и он с нетерпением ждет твоего прибытия.

— Человеку по имени Нерсес можно верить. В нашей истории люди с этим именем составляли поистине счастливое исключение…[103]

Давно уже зашло солнце, но ни в одном шатре не горел свет. Вечер был ясный, лунный. Вдруг вдали раздался резкий свист. Разговор Давида и Степаноса прервался. Бек внимательно прислушался — свист повторился. В ту же минуту двое всадников на полном скаку въехали в ущелье и направили копей к шатру Давида Бека. То были люди Бека — Гиорги Старший и Гиорги Младший. Они должны были узнать, где находятся кара-чорлу. Бек тотчас же послал слугу за Мхитаром спарапетом и князем Баиндуром.

Когда эти двое пришли, Давид познакомил их со Степаносом и сказал:

— Вот человек, пригласивший нас сюда, — князь Степапос Шаумян.

Покосившись на Степаноса, Баиндур сказал:

— Нас вызвали и мы приехали. Если сейчас же не дадите мне пять тысяч вооруженных воинов, батман-клыч персидского шаха разорвет вас на пять тысяч кусков!

Все засмеялись. В шатер вошли Гиорги Старший и Гиорги Младший, и начался военный совет о предстоящем ночном нападении на племя кара-чорлу.

V

Было утро, тот предрассветный час, когда тьма еще не рассталась со светом. Дверь архиепископских покоев Татевского монастыря тихо приотворилась, и на пороге появилась фигура высокого монаха. Он огляделся вокруг — никого. Братия еще спала. Монах надвинул клобук низко на лоб и направился к главным воротам монастырской ограды. Укутавшись в тулуп, сторож спал. Монах не стал его будить, вынул из кармана ключ, открыл замок, висевший на железном засове. Большая двустворчатая дверь медленно поддалась нажиму. Он вышел за ограду и вновь запер ворота на ключ.

Рассветная тишина была прекрасной, все вокруг погружено в сладостный мирный сон. Монах посмотрел на восток, скоро ли взойдет солнце. Туман едва начинал рассеиваться. Монах поспешил к высокому холму, взобрался на его вершину. Он стал вглядываться в далекую извилистую тропинку, которая поднималась на монастырский склон. Никого. Неподвижный, как изваяние, стоял он, не отрывая глаз от дороги. Утренняя мгла не позволяла видеть далеко, как он ни напрягал зрение. Знакомых голосов нe слышалось, дорога пустовала.

Монах был высокого роста, в его роскошной черной бороде только начинали пробиваться седые нити. Большие темные глаза на смуглом лице сохраняли живость и блеск молодости. Весь его облик говорил о горячем, энергичном нраве и бесстрашии. Но нынче его огненные глаза выражали беспокойство, свидетельствующее скорее о гневе, чем об отчаянии. «Куда запропастились? Пора бы им быть… Почему опаздывают?..»

Прождав довольно долго, он спустился с холма и вернулся в монастырь. Разбудил сторожа и сказал:

— Не спи! Услышишь стук в ворота — отопри и немедленно дай знать.

— Когда это вы видели, владыко, чтобы Оган спал? — стал оправдываться сторож, протирая глаза. — У Огана один глаз дремлет, другой смотрит в оба — тут и муха не пролетит незамеченной.

Настоятель лишь улыбнулся похвальбе сторожа и удалился, еще раз наказав ему не спать.

Он вошел в келью, зажег свечу и засел за письмо, начатое накануне. Выражение его лица как бы само говорило о содержании письма: время от времени чуть припухшие губы трогала довольная улыбка, в глазах светилось высшее, неизъяснимое счастье. Душа изливала на бумагу, по которой скользило перо, все его заветные чувства.

Через час послышались мягкие звуки благовеста. Монахов звали к заутрене. Настоятель продолжал писать.

Между тем, вся братия уже была на ногах. Один за другим выходили монахи из своих мрачных келий и медленно брели в храм божий на молитву.

Прошло немного времени, сторож открыл дверь кельи настоятеля и сообщил, что монастырские мулы вернулись — куда владыка прикажет сложить поклажу?

Настоятель, видно, ждал этого сообщения. Он сразу отложил перо и вышел из кельи. Заря уже занималась, но было еще довольно темно. Несколько груженых мулов вошли через монастырские ворота во двор. Увидев настоятеля, погонщики сняли шапки, подошли и приложились к его руке.

Настоятель обратился к одному из погонщиков, по внешнему виду которого трудно было догадаться, что он переодетый монах, и спросил:

— Почему так опоздали, отец Хорен?

— Верно, мы задержались, — ответил тот. — Но зато вернулись с доброй поклажей. — И весело рассмеялся: — Еще никогда нам не удавалось сорвать столько спелых «плодов»… Чего только не привезли мы — масло, сыр, чортан[104], шерсть, хлопок — все, о чем только можно мечтать…

— Будь благословен наш народ, он никогда не утаивает от монастыря свое добро. Всем делится по-братски, — улыбнулся настоятель и велел спустить груз на землю.

Погонщики выполнили его распоряжение, но понесли поклажу не в амбар, где обычно складывали собранные с округи масло, сыр и другие продукты, а в подвал, дверь которого собственноручно открыл настоятель.

— Полагаю, запасов этих хватит нам на целый год, — произнес отец Хорен с огромным удовольствием и посмотрел на сложенные в углу тюки.

— Как знать, если «едоков» будет много, может и не хватить, — ответил настоятель, и едва заметная улыбка тронула его губы.

Когда сложили весь груз, настоятель велел погонщикам отвести мулов в конюшню. Погонщики ушли. Настоятель принялся развязывать один из тюков.

— Посмотрим, отец Хорен, вкусны ли масло и сыр, которые ты привез сегодня?

— Вкусны, очень вкусны, владыко, — ответил Хорен, помогая настоятелю развязать тюк.

Но там оказалось не масло, сыр или другая еда, а порох и пули в кожаных мешочках. Настоятель с глубоким удовлетворением потрогал смертоносные «продукты», которых обычно страшатся люди его звания.

— Благослови тебя бог, отец Хорен, — обратился он к молодому монаху. — Очень вкусно, очень!

Он запер дверь подвала, положил ключ в карман и направился к своей келье, пригласив и отца Хорена.

— Я последую за тобой, владыко, только зайду на минуту в келью, переоденусь.

Отец Хорен был новопосвященный монах, среднего роста, хрупкого сложения. Мягкие, даже женственные черты его лица были прекрасны, несмотря на темный загар, приобретенный за несколько недель поездки. Войдя в келью, он расстегнул пояс с оружием и скинул одежду погонщика мулов. Монастырский служка принес ему воды для умывания. Когда он, наклонившись над тазом, умывался, сзади на шее обнажился рубец — след от удара саблей. Шрам этот остался еще с тех времен, когда он жил в миру. С ним было связано самое печальное событие в его жизни…

Он натянул рясу и направился в покои настоятеля.

Служба еще не кончилась, однако он не зашел в церковь, лишь поцеловал дверь храма и перекрестился.

— Садись, отец Хорен, — сказал настоятель и указал на маленькую тахту с ковром. А сам сел за письменный стол, на котором лежала кипа бумаг. Ночью он не сомкнул глаз, все писал. А теперь брал по одной бумаге и ставил на них свою печать.

— Эти письма должны быть отправлены сегодня же утром, отец Хорен, — обратился он к молодому монаху. — Постарайся послать таких людей, у которых и голова есть на плечах, и отважное сердце в груди.

Хорен посмотрел на письма — они адресовались видным князьям и меликам Сюнийского края.

— Уже вызываете?.. — с любопытством спросил он.

— Да, вызываю… Он явился… — ответил настоятель.

Слова эти так обрадовали молодого монаха, как не обрадовало бы благочестивого израильтянина известие о появлении мессии и восстановлении разрушенного Иерусалима и царства Давидова.

— Этой ночью я получил добрые вести, отец Хорен. Давид Бек уже дошел до Сисиана и там в долине Уч-тепе разбил дикое племя кара-чорлу. Блестящая победа. Весь Сисиан трясется от страха — турки бросают дома и бегут в горы. А армяне, воодушевленные победой Бека, собираются под его знамена. Он имеет уже около пятисот всадников, отборных мужей. А знаешь, сколько у него было людей в этом сражении? Всего сорок человек, те, что приехали с ним из Грузии.

— Это же поистине чудо! — восторженно произнес молодой монах.

— Да, чудо, и оно нам было нужнее всего. Слепой народ всегда требует чуда, ибо у него нет собственной веры. Пока Иисус проповедовал словом, к нему никто не прислушивался, но стоило ему сотворить чудо, как народ последовал за ним. Вот так и Давид Бек — на следующий же день после победы к нему пришло более четырехсот всадников!

— Откуда у вас эти сведения?

— От князя Шаумяна. Можешь прочесть это письмо, оно написано сразу после боя, — и настоятель протянул отцу Хорену письмо, нацарапанное небрежно, наспех.

В письме описывалось, как Давид Бек со своими людьми ночью напал на кара-чорлу, как те в панике бежали, думая, что имеют дело с огромным войском, а оказавшие сопротивление были разбиты наголову. В конце письма Шаумян приглашал настоятеля к Давиду Беку, чтобы посоветоваться по некоторым важным вопросам.

— Значит, вы пойдете? — сказал отец Хорен по прочтении письма.

— Собираюсь немедленно пуститься в путь, — ответил настоятель. — Однако не забыть бы сообщить тебе еще одну приятную новость: Давид Бек со своими людьми занял Шинуайр.

— Правда?.. Когда же? — Отец Хорен не верил своим ушам.

— После сражения при Уч-тепе, когда весть о победе распространилась по всему Сисиану, к Давиду, как я уже говорил, присоединилось около четырехсот добровольцев. Многие из них не имели оружия. Бек раздал им захваченные у кара-чорлу ружья и, не мешкая, двинулся на Шинуайр. Шинуайр сдался без боя, а армянское население примкнуло к Беку. Давид разбил и другие дикие племена и стал еще сильнее.

— Чудесно! — со смехом перебил настоятеля отец Хорен: — Отнимать у врагов оружие и снабжать свое ополчение! Эдак Давиду Беку много расходов не потребуется.

— Да, он правильно действует, — продолжал настоятель, — разве не так же поступали с нами мусульмане? Отнимали у нас деньги, имущество, оружие, а окрепнув, совершали новые набеги и снова грабили нас. Нашим же оружием проливали нашу кровь. Око за око, зуб за зуб — таков закон этого мира, и Давид Бек прав, следуя ему.

— Но внемли и новой притче, отец Хорен, — продолжал настоятель. — Проживающее не так далеко от этих мест персидское племя дживанширов прослышало о взятии Шинуайра и других победах Давида и страшно разъярилось. Шестнадцать тысяч дживанширов двинулось на Бека. Сражение длилось два дня и две ночи. Дживанширы потерпели поражение, оставили на поле боя немалую добычу и бежали. На помощь им подоспели персы из местечка Куртлар. Бек послал против них Мхитара спарапета и приказал уничтожить поселок полностью. Теперь Куртлар — лишь пепелище и ничего более, а население предано мечу.

— Вот это, по-моему, излишняя жестокость, — заметил монах.

— Ошибаешься, отец Хорен, — возразил настоятель. — Успех начинания Давида обеспечивают не столько его победы, сколько нагоняемый на врагов страх. А чтобы нагнать страху, подобные действия необходимы, хотя бы на первых порах. Бек прекрасно это понимает. Со зверьми милосердием ничего не добьешься.

— Есть и другое обстоятельство, о котором я уже говорил, — продолжал настоятель. — Действия Бека не только вселяют ужас в сердца мусульман, но оказывают сильное впечатление и на самих армян, которые без вождя, без сильной руки не могут верно сориентироваться. Своими победами Давид помог даже нам. Я не очень уверен, что в ответ на мои письма армянские князья и мелики изволили бы собраться здесь и присоединиться к воинству Давида Бека, если бы не вести о выигранных сражениях. За неделю Давид совершил четыре подвига — выиграл сражение при Уч-тепе, взял Шинуайр, победил дживанширов и уничтожил Куртлар. И все это он начал с сорока всадниками.

— Последние известия также сообщил князь Степанос Шаумян, святейший? — спросил молодой монах.

— Да, все он. Но мы отвлеклись, отец Хорен. — Настоятель взял со стола конверты и вручил монаху: — Эти письма надо отослать сегодня же утром. Близится день панихиды по святым мученикам Варданова воинства. В письмах я прошу всех явиться сюда, дабы в этот торжественный день принести присягу нашему великому делу.

— Письма отвезу я сам, — сказал отец Хорен.

— Но ведь ты только что с дороги и, наверное, устал, — сказал настоятель

— От ваших радостных известий мою усталость как рукой сняло. Мне кажется, этим письмам не помешает и живое слово. Разреши мне, владыко, взять на себя эту приятную обязанность.

— Благослови тебя бог, сын мой, — сказал настоятель.

Отец Хорен взял письма, приложился к руке настоятеля и вышел.

Солнце уже взошло. Горы вокруг Татевского монастыря окрасились в мягкие теплые тона. Монахи вышли из божьего храма, но не присели в тени монастырских деревьев, чтобы побеседовать и посудачить о том о сем, как это обычно делали, а тотчас же разбрелись по своим темным кельям. Если бы какой-нибудь бесплотный дух проник сквозь их запертые двери, он бы увидел, что эти бездеятельные люди, проводившие время за чтением псалмов и Нарека[105], сидя в своих каморках, молча и сосредоточенно отливают пули и готовят заряды.

Монастырский конюший вошел к настоятелю и доложил, что лошади готовы.

— А вооруженные всадники? — спросил настоятель.

— Готовы, как ты велел — двенадцать всадников.

— Ладно, я сейчас выйду. Только позови сюда отца Месропа.

Конюший вышел. Чуть погодя в покои настоятеля явился старый епископ с седой окладистой бородой. Он был местоблюстителем настоятеля и управляющим монастырем в его отсутствие.

— Отец Месроп, — обратился к нему настоятель, вставая. — Я еду в Шинуайр повидаться с Давидом Беком Ты, конечно, знаешь, что надо делать. Вчера мы довольно долго говорили об этом.

— Знаю, — ответил отец Месроп. — Память моя не настолько слаба, а в последние дни стала гораздо лучше…

— Ну и слава богу, — улыбнулся настоятель, дал местоблюстителю еще несколько указаний и вышел вместе с ним.

Во дворе его ждали двенадцать вооруженных всадников. Там стоял и жеребец настоятеля. Владыка перекрестился, сел на коня, и всадники выехали за ворота.

То был настоятель Татевского монастыря и одновременно духовный предводитель всего Сюнийского края архиепископ Нерсес[106].

VI

Татевский монастырь был воздвигнут возле поселка того же названия и действовал с 896 года. После монастыря Шагатá Татев стал престольным храмом сюнийских архиепископов, называемых также и митрополитами. Митрополиты Татева хоть и признавали власть эчмиадзинского католикоса, однако имели свое самостоятельное духовное управление.

Построенный на труднодоступном горном плато, окруженный башнями и толстыми стенами, Татев выглядел издали неприступной крепостью. Спереди находилось глубокое и темное, как бездна, ущелье, по дну которого гремела и грохотала река Воротан. Все горы вокруг, вершины которых терялись в облаках, были покрыты глухими непроходимыми лесами. Ведущие в монастырь тропинки пролегали меж густых зарослей на краю бездны — они были так узки, что по ним мог пройти только один человек. Пятидесяти вооруженных людей на одной из вершин было достаточно, чтобы не подпустить к монастырю десять тысяч солдат. Возможно, неприступность Татевского монастыря, защищенного природными условиями, и послужила причиной того, что сюда перенесли архиепископский престол Сюнийского края.

В описываемое время в Татеве был один архиепископ, двенадцать епископов и двадцать четыре вардапета — архимандрита. Монастырю принадлежало много деревень, земель, лесных угодий, лугов и поместий, полученных в дар от царей, князей или же купленных самой братией.

Был день поминовения Вардана и его воинства[107]. В храме шла панихида по воинам-мученикам, павшим на Аварайрскомполе[108]. Напротив престола был установлен покрытый золотой парчой гроб. Его освещали три свечи в серебряных подсвечниках. На гробе лежали крест, Евангелие и несколько мечей.

У алтаря совершалось таинство святой литургии. Обедню служил сам архиепископ Нерсес. Прислуживала ему вся братия в праздничных облачениях. Храм был переполнен. В монастырском дворе яблоку негде было упасть. А за оградой толпились воины-добровольцы и крестьяне из ближайших сел.

Гроб мученика окружили именитые люди Сюнийского края. В первом ряду стояли Давид Бек, Мхитар спарапет и их сподвижники.

После таинства литургии монахи отслужили молебен. В конце службы настоятель отец Нерсес прочел проповедь.

— Здесь, перед нами, стоит гроб. То гроб Вардана. Каждый из вас знает, кто такой Вардан. Но знаете ли вы, кем он был для нас? Он был целым народом, воплощением его протеста против насилия и несправедливости.

Наша история хранит много заветных имен. Гайк-титаноборец, Арам, убивший ассирийского сына солнца[109], Тигран, уничтоживший племя вишапов, и другой Тигран, разбивший легионы Лукулла и Помпея[110]. Были и другие герои, но ни один из них не может сравниться с Варданом.

Эти герои вели войска, то есть людей наемных, которых можно было использовать и в завоевательских целях, для прославления своего знамени. Воины проливали кровь, а славу стяжали тираны. Воины покоряли земли, но их дети голодали. Плоды побед доставались военачальникам.

Однако Вардан олицетворял собой народ. Его слава принадлежала народу, он сам был — народ.

С Варданом заодно шло духовенство, державшее в одной руке крест, в другой — меч; крестьянство, державшее в одной руке мотыгу, а в другой — копье; с Варданом пошли знать, горожане, и главное — к движению примкнули женщины.

Жажда свободы охватила все общество — от нахарарских замков и до хижин бедняков. Воспылали ею и армянские женщины из знатных семейств. Их ангельское влияние было поистине животворным — оно удесятеряло силы народа. Забыв о нарядах, изнеженная армянка приучилась жить суровой жизнью воина. Скинув тонкие ткани и нежные шелка, она надела грубую походную одежду; вместо жемчугов украсила грудь железной кольчугой; вместо алмазного венца надела на голову стальной шлем. Пальцы ее забыли о золотых кольцах — они держали меч, щит и копье. Все драгоценности армянки отдали родине, всем пожертвовали во имя ее свободы.

Когда в дело вступает женщина — успех его обеспечен. Армянки вдохновили, помогли поднять на ноги все общество. А Вардан стал объединяющим, связующим звеном для всех сословий.

Да, Вардан был порождением свободолюбивого духа народа. Однако чего же хотел народ, каковы были его духовные устремления?

Армения переживала трудные дни. Могучее государство Аршакидов[111] стало жертвой козней Тизбона[112]. Трон помазанников божьих пал, вместо них правили персидские марзпаны[113]. Пришел конец и последователям благословенного патриаршего дома Григория Просветителя[114]. Свою хищную руку Персия простерла к святой армянской церкви. Стадо Христово осталось без самоотверженного пастыря. На престол Нерсеса Великого, Саака Партева, Аристакеса и Вртанеса персы посадили Сумрака, Шмуэля, Бркишо и других злодеев[115].

Стойко держались лишь нахарары. Они, как столпы, несущие на своих плечах все здание нации, еще поддерживали обломки погибшего царства. Но коварные персы посягнули и на эту твердыню, дабы до основания разрушить страну. Они на долгие годы засылали нахараров в дальние, восточные области Персии — в Хузистан и Сакастан, на войну с кушанами, и Армения оставалась без защиты. Непривычный климат, мучительная жара, тоска по родине изнуряли изгнанников. Немногие из них возвращались назад. Уничтожением нахарарства Персия хотела обезглавить нацию, чтобы легче ее проглотить. Сопротивление каралось, недовольных бросали в тюрьмы.

Не легче приходилось и народу. Бедность и нищету поработители считали главным условием его повиновения. Отсюда и непосильные налоги. Но одного материального обнищания им было мало, они хотели, чтобы армянский народ обнищал еще и духовно, нравственно, умственно. Церкви, где народ молился своему богу и учился родной письменности, закрылись. Вместо них воздвигли жертвенники огнепоклонников. Воспитание детей из рук христианских священников перешло в руки могов. Армянский язык — тот язык, на котором говорили Адам и Ной[116], — был запрещен. Армянин должен был писать и молиться на персидском.

Гибло самое дорогое и заветное. Родина армянина стала персидской провинцией. У него отнимали его язык — эту заветную священную традицию. В стране царили насилие и обман, смута и разлад. Персы сами сеяли раздор среди армян, выдвигая недостойных, а достойных отстраняя от должностей. Предатели и отступники заслуживали славу, почести и чины, а честные — лишь презрение. Любовь к родине и религии рассматривалась как преступление и строго каралась. Тюрьмы Персии, ссыльные места Сакастана были переполнены патриотами-армянами. Лучшая часть народа уничтожалась, дабы нация, потеряв здоровые, живые силы, обескровилась и легче было поглотить, переварить ее…

Но народ не стерпел всего этого и стал под знамена Вардана. За несколько дней в Арташате собралась шестидесятитысячная армия. Это был единый организм, представлявший все сословия. Духовенство и дворянство рука об руку, слившись сердцем и душой, возглавили воинство. Этот союз явился одной из причин того, что на поле Аварайра армяне восторжествовали, эта победа духа яркой звездой будет сиять в веках, хотя в сражении пал великий муж, гроб которого стоит ныне перед вами, за упокой души которого мы возносим сегодня молитвы Господу.

Ныне я призову из гроба дух Вардана, дабы он заговорил с нами и объяснил, что происходит сейчас в мире.

Чем отличается наше время от тех дней? Разве не так же силен гнет чужеземцев, как во времена Вардана? Разве нами не правит тот же коварный, хитрый, злокозненный перс? Защищены ли наша жизнь, наши семьи, имущество, наши национальные святыни? Не ведет ли такое существование к скорейшему уничтожению, к гибели во веки веков?

Так давайте же вспомним, кем мы были вчера. Мы далеки от нашего прошлого, как небо от земли. Наш сегодняшний день ничем не напоминает прошлые времена.

Мы живем в Сюнике. Наш край по природным условиям обособленнее и самостоятельнее в сравнении с другими областями Армении. Начиная со времен патриарха Сисака[117], у нас всегда была своя, армянская власть. В других областях Армении армянское царство то гибло, то возрождалось, страной правили то иноземцы. то царило безвластие, но Сюнийский край сохранял независимость и очень редко подвергался изменениям, которые происходили в других областях коренной Армении. У нас были свои цари и князья. Где же они теперь?.. Где храбрые мужи, вселявшие ужас в персов, ромеев, арабов и татар? Где многолюдные города, села, неприступные крепости Сюника? Где наша независимость?

Неужто вы не слышите горького упрека Вардана: «Ничтожные, слабодушные люди, вы потеряли то, что ваши предки обрели столь дорогой ценой и оставили вам в наследство».

Сегодня армянин стал предметом насмешек. Если хотят кого-либо обидеть, сказать, что он низкое, презренное существо, говорят: «Ты армянин». Чем мы заслужили такое бесчестие? Конечно же, нашими бесславными деяниями! Мы недостойные пасынки наших отцов, к которым был исполнен почтения каждый чужеземец. Можем ли мы восстановить нашу честь? Нет, пока не перестанем быть рабами и пленниками на собственной земле, пока не станем хозяевами своего отечества и своей судьбы!

Если когда-нибудь армянский бог за поругание земли Армянской и за пролитую ее сыновьями кровь призовет к ответу виновных — первым предстанет перед судом духовенство. Проповедуя христианское смирение и кротость, церковь ослабила дух народа, лишила его храбрости, жизненных сил и довела до рабского существования.

Налетали дикие варварские племена, разоряли страну и уходили. Они оставляли за собой пепелища и руины, цветущий край превращали в пустыню. Святые отцы, вместо того чтобы пробудить в народе волю к сопротивлению, поднять его на защиту отечества, говорили: «Вы заслужили это. Бог наказал вас за грехи, суд его праведен, роптать на господа преступно…» И призывали народ каяться, молиться, дабы смягчить гнев божий.

В нашей истории мало священников, которые проповедовали бы обратное, но они есть, и память о них священна для нас.

Вера наша не отрицает необходимости самозащиты. Иисус Христос, проповедовавший смирение, учивший подставлять левую щеку, если бьют по правой, первым протестовал, когда получил пощечину, от слуги первосвященника Кайафы. Христианство — религия свободы и равенства. Все, что противно свободе и равенству, — противно и христианству.

Право собственности свято перед богом. «Не укради» — одна из десяти его заповедей. Имущество личности или целой нации должно принадлежать только им. Красть, присваивать собственность — преступление. Пострадавший имеет право наказывать и забирать обратно отнятое, ему помогает в этом сам бог.

Мы — нация. А нация — нечто целое, единое, обладающее собственностью. Мы имели свое отечество, доставшееся нам в наследство от наших предков. На этой земле мы пахали, сеяли, собирали урожай. Мы имели свои законы и своих властителей. Но явился враг, захватил все наше имущество, обратил нас в рабов. Это и есть воровство, настоящий разбой! Бог сам поможет наказать вора и вернуть назад нашу собственность.

В священном писании господь дает нам тому немало примеров. Я упомяну лишь некоторые из них.

Вот что говорит Иегова народу Израиля устами Моисея: «Когда введет тебя господь, бог твой, в землю, в которую ты идешь, чтоб овладеть ею, и изгонит от лица твоего многочисленные народы, хеттеев, гергесеев, аморреев, хананеев, ферезеев, евеев и иевусеев, семь народов, которые многочисленнее и сильнее тебя, и предаст их тебе господь, бог твой, и поразишь их, тогда предай их заклятию…»[118]

Над родиной Авраама, Исаака и Иакова властвовали чужеземцы. Богу было угодно, чтобы Израиль вновь завладел родным наследием, он приказывал убивать врагов за неповиновение.

И вновь устами Моисея Иегова говорит народу Израиля: «Когда пойдешь к городу, чтобы завоевать его, предложи ему мир; если он согласится на мир с тобою и отворит тебе ворота, то весь народ, который найдется в нем, будет платить тебе дань и служить тебе; если же он не согласится на мир с тобою и будет вести с тобою войну, то осади его, и когда господь бог твой предаст его в руки твои, порази в нем весь мужеский пол острием меча; только жен и детей и скот и все, что в городе, всю добычу его возьми себе и пользуйся добычею врагов твоих, которых предал тебе господь бог твой; так поступай со всеми городами, которые от тебя весьма далеко, которые не из числа городов народов сих. А в городах сих народов, которых господь бог твой дает тебе во владение, не оставляй в живых ни одной души…»[119]

И бог исполнил свои обещания, помог народу Израиля уничтожить чужеземцев и стать хозяином страны. Посылая своих ангелов, он даже вмешивался в дела израильтян, присоединялся к их войску. Когда Иисус Навин воевал с пятью аморрейскими царями, бог пришел ему на помощь и в битве при Гаваоне наслал на аморрейцев каменный град и побил всех. А Иисус велел повесить пятерых царей аморреев на пяти деревьях.

Когда ассирийский царь Сеннахирим начал войну с израильским царем Езекией, бог рукой своего ангела в одну ночь перебил сто восемьдесят пять тысяч человек из войска Сеннахирима.

Можно привести тысячи таких примеров из Священного писания, говорящих о том, что любовь к отечеству и народу — священный долг каждого и что война за свободу родины — священная война. Я уже не упоминаю о войнах Давида и Соломона, этих царей и пророков Израиля… Я расскажу вам лишь об одном случае из жизни Моисея, и вы поймете, до какого фанатизма доходила любовь к своему народу у великого пророка и законодателя. Увидев однажды египтянина, бранящего израильтянина, Моисей не долго думая убил его и зарыл тело в песках на берегу Нила. Пример сей явно говорит о сильно обостренном национальном чувстве.

Однако наши невежественные и неразумные священники, которые каждый день читают в божьем храме о деяниях Моисея, Исайи, Давида и других пророков Израиля, ни разу не удосужились объяснить вам в своих проповедях, сколько народу перебили, сколько наций уничтожили эти избранники божьи, прежде чем утвердили народ израильский на земле предков.

И мы тоже видим, что Армения благоденствовала в те времена, когда ее пастырями были люди, подобные Моисею, Давиду, Иисусу Навину. Когда эти пастыри вместе с крестом носили и меч. Когда они наряду с христианским смирением проповедовали самоуважение и борьбу за свободу родины. Когда они заботы патриаршего престола сочетали с заботами престола царского. Когда они интересы церкви примиряли с интересами государства. Армения была счастлива, когда ее пастырями были такие люди. Но я с болью должен признаться, что их было слишком мало, они только цветущие оазисы в большой печальной пустыне, называемой нашим духовенством. Могу назвать лишь несколько имен. Нерсес Великий[120], одной ногой стоявший в Византии, другой — в Тизбоне[121], постоянно ведший переговоры то с персидским, то с греческим двором. Если же дипломатические ходы не приводили к желаемому результату, Нерсес начинал войну. В Дзиравской битве[122] на вершине горы Нпат великий патриарх, воздев руки к небу, молился за силу дланей армянских храбрецов. Сын его Саак Партев, давший Армении письменность и литературу, стал жертвой политических преследований, его много раз сажали в тюрьму в Персии, ссылали. Епископ Овсеп[123] и Гевонд Иерей[124] — из тех священников-героев, что присоединились к воинству Вардана и начали великую войну.

Сегодня мы поминаем героев, павших в ту войну. Сегодня день мучеников Вардановой войны. Перед нами стоит гроб Вардана, а на нем лежат ваши мечи. Мы собрались в этом храме для великого обета. Наша клятва преследует те же цели, что и клятва сплоченных вокруг Вардана духовенства, нахараров и народа. Сегодня среди вас находится новый Вардан, готовый высоко поднять знамя свободы нашей родины.

При этих словах отец Нерсес указал рукой на Давида Бека.

— Пусть каждый из вас подойдет к святому гробу, поцелует крест и Евангелие и поклянется следовать за этим героем, который славными своими деяниями доказал, что достоин этой миссии.

Отец Нерсес кончил проповедь и, пока совершался обряд присяги, прочитал такую молитву:

— О всевышний, бог Гайка, Арама и Тиграна, ниспошли нам души Вардана и его сподвижников Овсепа и Гевонда Иерея. Пусть души этих великих защитников родины придадут нам сил, вдохнут в нас любовь к родине, дабы мы последовали примеру сих отважных мужей и подобно им боролись за свободу отчизны и погибли, покрыв себя вечной славой. О боже всемогущий, ты, который внушил Моисею вывести из египетского плена сынов Израилевых, простерший руку на сынов Авраамовых, проведший их через огонь и воду и уничтоживший на пути их целые племена, чтобы поселить израильтян на обещанной их праотцам земле, — возьми под свою длань также и сыновей Гайка, кои прежде других народов приняли свет твоего святого Евангелия[125], пожертвовали всем и потеряли все, дабы сохранить чистоту твоих храмов. О боже, вспомни рай[126], где ты поселил первозданную чету, вспомни твой священный Арарат, где Ной впервые соорудил тебе жертвенный стол, вспомни святой Эчмиадзин, где твой единорожденный сын, спустившись с неба[127], увиделся с просветителем Армении и благословил молодую армянскую паству, вспомни преданную тебе с сотворения мира страну эту и его верный народ и не дай ему погибнуть, исчезнуть от руки нечестивцев. О, господи, очисти наши сердца, дабы мы с верою подошли к твоему святому кресту и Евангелию, и прими нашу клятву спасения веры, нации и родины, и ниспошли нам твое благословение, придай сил твоим слугам, чтобы они смело выполнили великое дело, начатое твоим именем. И за это тебе будет слава во веки. Аминь.

После молитвы все духовенство запело второй псалом: «Расторгнем узы и свергнем с себя оковы их». Во время пения псалма раздался звон церковных колоколов, казалось, все бессмертные сошли с неба и присоединились к армянам, дающим обет.

Далее свершилось таинство присяги. Отец Нерсес торжественно освятил мечи князей и меликов, лежавшие на гробе Вардана рядом с крестом и Евангелием. Зачитали текст клятвы. Он был примерно того же содержания, что и присяга воинов Вардана. Лишь кое-что было добавлено.

«Брат да поднимет на брата меч свои, если тот совершит предательство, изменит нашей клятве и единству. Пусть отец не пощадит сына, и сын не почитает отца своего; жена пусть восстанет против мужа своего, слуга не повинуется господину, если заметит в нем неверность. Мысль о свободе отечества да царит над всеми нашими деяниями и поступками. Пусть все приносится в жертву нашей цели. Непременное повиновение предводителю нашему должно стать законом, и противник этого да примет наказание своего главы».

Когда чтение присяги было окончено, архиепископ Нерсес пригласил Давида Бека стать рядом с собой. Лицо героя ничем не выдавало охватившего его безмерного волнения. Весь его облик был исполнен необыкновенного величия. Став рядом с архиепископом, Давид Бек произнес краткую речь:

— Братья, — прозвучал его сильный голос, — я счастлив, что мне довелось стать во главе движения, о котором мечтала наша родина, которого она так давно ждала. Я полон великих надежд. Я уверен, что армянский бог увенчает успехом наше дело, ибо не раз он оказывал помощь нашим отцам. Наша цель свята, в ней нет и следа неправедности. Мы будем бороться против насилия, несправедливости и рабства. А насилие, несправедливость и рабство — противны богу. Я возлагаю надежды на угнетенный, измученный и преследуемый народ и на вас, братья, его представителей. С полной верой, от всей души, самоотверженно приступим мы к своей цели — и это будет самым главным условием его успеха.

Мелики стали по одному подходить к Давиду Беку. Они целовали крест и Евангелие на гробе Вардана, потом в знак верности протягивали Давиду руку. Давид брал с гроба мечи и вручал их владельцам.

Первым приблизился чавндурский князь Торос, затем его племянник Степанос Шаумян и родственник князя Тороса мелик Нубар. За ними — мелик Парсадан со своим зятем тер-Аветиком и сыном, полковником Бали; полковник Пап из Калера; полковник мелик Коджо и тер-Гаспар по прозвищу Авшар Ерец из Сисиана; из Багаберда — военачальник Адам, из Гюль-берда — военачальник Газар, из Ширванадзора[128] — военачальник Саргис, из Джуги[129] двое сыновей мелика Маги Ашот и Смбат; из Татева — староста Киджи, а из окрестностей Татева — старосты Ани, Есаи, дьякон Симеон, из Шинуайра — старосты Минас и Степан, из Чавндура — старосты Вардан, Товмас, Туриндж и Ованес, из Мегри — мелик Костандин, из его окрестностей — старосты Ованес, Сари и Аракел.

После них подошли прибывшие с Давидом Беком из Грузни Мхитар спарапет, князь Баиндур и другие, имена которых уже известны нам. Лишь в конце дала обет братия Татевского монастыря — сам архиепископ Нерсес, ведший службу, двенадцать епископов и двадцать четыре вардапета.

Трапезная монастыря была празднично убрана, накрыт богатый стол. Владыки церкви, князья и именитые люди вышли из храма и направились в зал. Толпа меж тем заполнила монастырский двор. Когда народ увидел Давида Бека, тысячи людей громкими криками приветствовали его. Бек поклонился всем и прошел в трапезную.

В тот же день вокруг него собралось шесть тысяч шестьсот двадцать восемь ополченцев.

VII

Татевский монастырь своими размерами и укреплениями вполне мог бы служить крепостью. Вот почему Давид Бек избрал его своей ставкой.

Но было и другое обстоятельство. Первопрестольный монастырь всего Сюника, Татев был довольно богат. Братия монастыря предоставила в распоряжение Давида Бека свое имущество. За более чем восемьсот лет своего существования монастырь скопил немало серебра, золота и драгоценных камней. Цари и царицы, князья и княгини во спасение души своей дарили святой обители земли, селения, лесные угодья, драгоценности. Набеги врагов и грабежи не смогли до конца исчерпать накопленное. Тайники были сделаны искусно и кое-что уцелело.

Архиепископские покои состояли из анфилады комнат. В задней комнатушке с единственным оконцем у потолка, похожем на бойницу, было так темно, что без свечи даже днем трудно было что-либо различить. Здесь сидел старый монах, перед ним стоял походный горн, напоминающий плавильню азиатских ювелиров. Левой рукой монах нажимал на меха, а в правой держал маленькую кочергу и помешивал угли, в которых была погребена печь, где плавился металл. Занятый своим делом, старик не заметил, как вошел настоятель.

— Видишь, отец Ваган, — смеясь сказал архиепископ Нерсес, — вот и пригодилось тебе ремесло ювелира.

Отец Ваган лишь благодушно улыбнулся и продолжал раздувать меха. В юности он был учеником ювелира, но бежал от своего мастера и принял постриг.

— Что ты сейчас плавишь? — спросил архиепископ Нерсес, заглядывая в горн.

— Десницу святого чудотворца, — ответил монах и, увидев, что металл весь расплавился, вытащил клещами тигель и вылил жидкое содержимое в форму. Металл, остыв, превратился в длинную узкую пластинку. Он вытащил отливку из формы и положил на стопку таких же пластинок.

Настоятель принялся их пересчитывать. Закончив считать, обратился к старому монаху:

— Похоже, не все еще переплавлено, отец Ваган. Много ли осталось?

Не дождавшись ответа монаха, который и сам не знал, много ли еще осталось, настоятель подошел к большому ящику из черного дерева, обитому кованым железом. В нем лежали всевозможные серебряные сосуды, кресты, кадила, подсвечники и другая церковная утварь.

Отец Нерсес вынул из ящика прекрасный потир[130], стал внимательно разглядывать. На подставке чаши было искусно выгравировано имя дарителя. Настоятель прочитал надпись и сказал:

— Старинная вещь, ей около шестисот лет… Дар армянского царя Левона… Сюнийский епископ Айрапет на пути в Иерусалим проезжал через Киликию. Он увиделся там с царем Левоном. Вместе с прочими дорогими сосудами царь подарил нашему монастырю и этот потир. С того дня братия каждую страстную пятницу поминает благочестивого Левона.

— Мы будем и впредь поминать его, — сказал отец Вардан, — но потир расплавим в печи, ибо он нам нужен для других целей. — С этими словами старый монах взял чашу, положил на наковальню, расплющил молотком и бросил в огонь.

Настоятель извлек большой серебряный таз, в нем во время таинства омовения ног мыли монахам ноги.

— Этот таз — дар сюнийского князя Филиппе Старшего, — произнес отец Нерсес. — Он пожертвовал нашему монастырю много имущества, поместий, свои вотчины, селения Татев, Арцив и Бердкамедж. Близ монастыря построил церковь Святого Григория Просветителя. Тогдашний настоятель епископ Давид обязал братию каждый год во спасение души князя сорок дней служить ему обедню и шестьдесят дней читать в его честь «Отче наш».

— Отныне во спасение его души мы не шестьдесят, а семьдесят раз прочитаем «Отче наш», — произнес старый монах, — и все же его дар тоже пойдет в плавильню.

Затем настоятель обнаружил в ящике небольшую позолоченную шкатулку. В ней хранилась прядь волос пресвятой богородицы.

— А эта шкатулка, — сказал он, — дар девицы Шаандухт, дочери владетельного агванского князя Вараз-Трдата. Когда армянские князья сопровождали Шаандухт к ее жениху в Багаберд, близ Татева на них напал отряд вооруженных персов. Они хотели похитить чудесную красавицу для шаха. Дабы не попасть в руки мусульман, девушка перекрестилась, стегнула коня и с огромной высоты бросилась в темную пропасть. Ангелы божии подоспели ей на помощь, и она вместе с конем спокойно приземлилась на дно ущелья. На этом месте благочестивая девица Шаандухт построила часовню, а сама приняла постриг. А позже часовня стала женским монастырем. Половину своего состояния она раздала страждущим, а остальное подарила нашей обители. Все наши владения, начиная с границ Шинуайра до реки Гинакан — ее дар. А в этом чудесном ларце она хранила украшения своего брачного наряда. Драгоценности она продала, серебро раздала неимущим, а ларец преподнесла нашему монастырю, чтобы в нем хранились волосы святой богородицы.

— Упокой господь ее душу, — сказал старик монах, — отныне мы будем хранить волосы святой богоматери в простом ларце, я уверен, что богородица простит нам это прегрешение.

— И я так думаю, отец Ваган, — произнес архиепископ Нерсес и вынул из ящика серебряное кадило.

— Кадило сие, — сказал он, — пожертвование сюнийской госпожи Шушан, жены князя Ашота. В те времена в горах Вайоцдзора жили отшельники, которых называли «травоглотами». В самом деле, члены этой секты не ели ни хлеба, ни мяса, ничего из того, что употребляют в пищу люди. Питались лишь травами и кореньями, которые находили в лесу. К жилищам они не подходили и, завидев людей издали, убегали и прятались среди скал. Но самое поразительное, что отшельники не носили одежды и были голы, как Адам. Сказывали, что борода, волосы на голове и теле отрастали настолько, что скрывали их наготу. Гроты и пещеры служили им пристанищем. Лишь по воскресеньям они собирались в условленном месте, служили обедню и снова надолго уходили в горы и леса. Госпожа Шушан, желая собрать в одном месте этих отшельников, построила в горах монастырь, который в народе называли Травоглотовым монастырем[131]. Она подарила монастырю в вечное владение свое село Арастамух. Травоглоты поселились в монастыре, но долго еще не отказывались от своих привычек. По-прежнему питались травами, ходили босые, не носили одежды, стали только надевать длинные белые балахоны… А упомянутая госпожа Шушан построила еще пять церквей для увековечения памяти своих пяти сыновей.

— Пять церквей! — воскликнул старый монах и покачал головой. — Из которых ни одной не сохранилось…

— Да, не сохранилось… Камень и известь недолго хранят память о людях, они стираются в веках, превращаются в прах и исчезают, унося с собой и имена строителей.

Последние слова настоятель произнес с затаенной горечью, словно душа его была отягощена неким бременем, которое он желал бы сбросить…

— С тех самых пор, как наши цари и князья стали отдавать свои богатства на строительство церквей и храмов, с тех пор, отец Ваган, стало ослабевать их могущество. Когда владыке нашему Иисусу Христу показали великолепный xрам в Иерусалиме, поглотивший сокровища богатейших царей Израиля, Христос сказал им: «Видите ли все это? Истинно говорю вам: не останется здесь и камня на камне». Его не интересовал чудесный храм. Иисусу Христу был дороже один искренне верующий, душа которого для господа — подлинный храм. Подумать только — в одном Сюнийском крае сорок три монастыря, но не найдется и трех мало-мальски укрепленных крепостей! Я не говорю уже о церквах, которым несть числа. Каждый из монастырей имеет обширные поместья, лесные угодья. Но какая польза от этого стране? Вот, к примеру, наш монастырь. Ему принадлежит столько сел, земельных угодий, что на такой территории можно было уместить целое государство. Да, мы имеем эти земли, но что выиграла от этого страна?

— Оставим пока вопрос земель, — перебил настоятеля отец Ваган, — дай мне лучше дарованное госпожою кадило.

Архиепископ Нерсес протянул старику кадило, и тот, разбив его на наковальне, сказал:

— Сие прекрасное кадило мы употребляли в нашем храме по праздникам. Сейчас мы его расплавим и на его серебро купим ружья. Запах пороха нам нынче приятнее запаха ладана.

Вынести на продажу лишнее серебро храма и вырученные деньги употребить на военные нужды — вот к чему стремился архиепископ Нерсес. Ведь церковную утварь ни один христианин не купил бы, поэтому следовало переплавить ее в пластинки.

Но тут настоятелю сообщили, что его хочет видеть Давид Бек. Нерсес направился в монастырский зал, где его ждали Бек, Мхитар спарапет, князь Торос, мелик Парсадан со своим зятем Аветиком и друг Давида Степанос Шаумян.

Пробитые на персидский манер пенджере — окна зала — выходили на просторный двор, окруженный деревьями, листья на которых едва распустились. Ворота монастыря были на запоре, хотя после утренней службы прошло несколько часов.

В это же самое время по дороге, ведущей к Татевской обители, ехала группа всадников, которая вела за собой на веревке человека. Руки арестованного были связаны за спиной, длинный конец веревки, накинутый на шею, держал один из всадников. Его тащили на веревке, как собаку, которая вынужденно приноравливает свой шаг к шагу коня, чтобы не задохнуться в петле.

Когда группа подошла достаточно близко к монастырю, люди увидели ее. «Ведут! Ведут!» — закричали они и поспешили к воротам сообщить монахам эту новость.

Всадники спешились у ворот и, толкнув пленника вперед, вошли во двор. На морщинистом лице арестованного не было видно ни страха, ни отчаяния, напротив, оно было довольно спокойно, если не считать выражения звериной злобы в глазах. Когда его подвели к трапезной, Давид Бек со своими приближенными подошли к окну, чтобы посмотреть на пленника.

Запыленного, покрытого грязью, его трудно было узнать. Человек, державший в страхе и ужасе весь Сюнийский край, сейчас походил на мокрую курицу.

Князь Баиндур, который был одним из приведших пленного всадников, вышел вперед и сказал:

— Вот заклятый враг Сюнийского края. Разрешите мне поднять его на высокую башню и столкнуть в бездну, чтобы воздалось ему по заслугам.

— Где вы его поймали? — спросили князя Баиндура сверху.

— На дороге. Проклятый пес ехал к Фатали-хану, чтобы подготовить совместное выступление против нас, но не знал, что мимо батман-клыча персидского царя и сатана не проскочит…

— Будь он проклят… — произнес архиепископ Нерсес, глядя на пленного.

— Какое гнусное лицо… — сказал Мхитар спарапет.

И только один Давид Бек не проронил ни слова. Этого человека он видел впервые. То был убийца его отца, матери, всех родных. По его вине был зажжен костер, откуда Давид когда-то спасся чудом. Теперь старый злодей стоял перед ним с опущенной головой.

— Уведите его, — вымолвил Бек и отошел от окна.

Пленный был уже знакомый нам Давид Отступник.

VIII

В монастыре между тем были заняты переплавкой сокровищ. Кресты, кадила, чаши, церковные сосуды, все вековые богатства шли теперь в дело. Но и весь армянский народ приносил немалые жертвы. Состоятельные родители сами приобретали вооружение для своих сыновей и снаряжали их на войну. Семьи, в которых не было совершеннолетних, помогали неимущим соседям — если не было у кого коня, давали коня, не было оружия — покупали оружие. Таким образом, весь народ усиленно вооружался.

Никто больше не говорил «это мое, а это твое». Все, что имели люди, служило лишь одной цели, и цель эта была для них одинаково свята. Если же находились такие, которым было жаль расставаться со своим добром, то с ними разговор был короток: любой народный воин мог войти к ним в дом и взять то, что ему было нужно, скорее всего, что-нибудь из оружия.

— Все равно унес бы перс, а вы бы при этом молчали, — говорил в таких случаях воин. — Теперь это нужно мне. Я иду воевать с персами, чтобы избавить вас от насилия. И тогда будет в сохранности хотя бы имущество ваших детей.

И Бек и его военачальники смотрели сквозь пальцы на подобное своеволие.

Вечером дня Варданова праздника в монастыре произошла волнующая сцена, Бек сидел в трапезной со своей свитой, когда вошел настоятель отец Нерсес и сообщил, что явилась делегация женщин и просит принять ее.

— Делегация женщин?.. — улыбнулся Бек. — Ну что ж, посмотрим, чего просят наши сестрички.

Чтобы выразить свое уважение к прекрасному полу, Бек встал и вышел им навстречу. Архиепископ Нерсес и приближенные Бека последовали за ним.

Во дворе монастыря собралось несколько сот женщин. Эти скромницы, которые согласно местному обычаю закрывали лицо, показывая его лишь близким родственникам, в этот день явились без покрывал. Словно они представали перед братом или родным отцом[132]. Женщины эти были из поселка Татев.

Когда Бек появился во дворе, от толпы женщин отделились две и выступили вперед. Одна была попадья, другая — жена старосты.

— Наши мужья и сыновья, — начала попадья, — отдают свою жизнь и кровь во спасение родины. А мы, женщины, чтобы не оставаться в стороне, жертвуем наши украшения. Прими, Бек, от нас маленький подарок. Пусть на эти деньги купят оружие, пороху и пуль. А когда мы услышим о победе, нашим лучшим украшением станет доблесть наших мужчин.

Бек был растроган. Глаза его увлажнились, когда женщины преподнесли ему свои дары на круглых медных подносах — серьги, кольца, ожерелья, браслеты и другие серебряные и золотые украшения. На одном подносе лежал букет цветов — местные женщины не вяжут венков. Молоденькая жена старосты взяла с подноса букет и протянула Давиду. Видимо, она собиралась что-то сказать, но от смущения все позабыла. Однако в этом смущении было столько искреннего чувства, что Бек сразу же понял, что хотела сказать эта патриотка и, взяв у нее цветы, заговорил:

— Своим поступком вы напомнили мне армянских женщин пятого века. Как и вы, они жертвовали своими драгоценностями, жертвовали и своей кровью, сражаясь на поле боя. А если вы не можете последовать их примеру — наносить врагу раны и получать их от него, то можете врачевать раны мужчин. И это самая великая помощь, которую может оказать женщина сражающемуся мужчине.

— Мы готовы на все и пойдем на любые жертвы, — ответила попадья. — Враг разрушил наши очаги, дым их погас, к чему нам жить после этого? Он надругался над всем, что для нас свято. Мы или сразу умрем, или избавимся от насилия. Враг посягает нa нашу честь, семью и имущество. Мы рожаем детей — он уносит их, мы выращиваем скот, он уносит его, ткем и вяжем, a наши дети остаются голыми. Он не оставляет нам ничего. Кому нужна такая жизнь? Армянки не раз доказывали, что умеют наказывать врага. Известная Сона из Татева, покорив своей красотой Алихана, привела к себе домой и ночью отрубила ему голову. Она избавила наш край от одного насильника, а потом наложила на себя руки. Мы всегда с упоением слушали рассказы о ней от наших родителей.

И Бек, и архиепископ Нерсес, и все собравшиеся с большим удовлетворением выслушали ее. Потом настоятель сказал:

— Я и не сомневался, что женщины Сюника так же отважны, как и мужчины. Напомню вам другой пример. Лет двадцать назад персы овладели всем Генвазом, остался непокоренным лишь поселок Калер, который не пожелал сдаться и храбро оборонялся. Тогда персы хитростью завлекли мужчин в свой стан и всех перебили. Казалось, с Калером покончено. Но женщины взяли оружие и продолжали сражаться. Долго защищались они, а когда увидели, что больше не в силах сопротивляться, отравили колодцы, подожгли свои дома и скрылись в лесах. История эта, конечно же, всем вам хорошо известна.

Женщины заверили, что будут следовать примеру своих предшественниц. Попадья и жена старосты поцеловали руку архиепископа. Получив благословение, женщины отвесили всем поклон и радостные покинули монастырский двор.

Бек велел отнести их дары в свою казну, находящуюся в монастыре, и вместе с приближенными направился в зал.

— Видишь, Бек, — сказал по дороге настоятель, — моя утренняя проповедь о женщинах пятого века возымела действие. Я был просто счастлив видеть во время проповеди в храме множество женщин. Они слушали меня с величайшим вниманием. Ах, как сильно воздействие живой проповеди! Как мы виноваты перед народом, как много мы потеряли из-за своих предрассудков! Ведь наши проповеди сводятся к одному: ад и вечное блаженство!

— Если бы такие проповеди читались с амвонов наших церквей несколькими веками раньше, ныне почва была бы готова, — грустно сказал Давид Бек. — Но мы, армяне, заботимся о больном лишь тогда, когда силы его на исходе и врач уже не способен восстановить подорванное здоровье.

Вернувшись в трапезную, Давид в ту же ночь отдал необходимые военные распоряжения. Он разделил свои войска на две части — одну он назвал главной силой, а другую «вводящей в заблуждение», то есть отвлекающей. Последняя состояла из небольших отрядов, каждый из которых имел своего руководителя и не больше пятидесяти всадников. Они должны были неожиданно нападать на караваны и поселения мусульман, поджигать, уничтожать их и тут же исчезать. Действуя самостоятельно, отряды эти должны были поддерживать связь и в случае надобности оказывать друг другу помощь. В каждой операции предусматривалось участие нескольких отрядов. Руководителями их были приближенные Бека, приехавшие с ним из Грузин. Военачальник Автандил из Лори и хромой Ованес из Еревана, известные своей предприимчивостью, были посланы в сторону Нахичевани, Гиорги Старший и Гиорги Младший — к Зангезуру. Князь Закария и юный Моси таправились к берегам Ерасха, к Баргюшату. Татевос-бек и Егиазар-ага были посланы в сторону Сисиана. А староста Арутюн из Вагаршапата поехал со своим отрядом к Гохтану.

«Если хочешь спалить дом своего врага, надо поджечь его с нескольких сторон», — говорил Давид Бек. Отряды были созданы именно для этого — заронить искры в разных областях Сюнийского края, напугать, смутить, посеять панику.

Но главные силы, которые должны были вести основные военные действия, были составлены из более крупных подразделений, которыми руководили присягнувшие Давиду мелики.

Князь Торос из Чавндура имел под рукой две тысячи человек. Бек дал ему в помощники князя Баиндура и родственника Тороса — мелика Парсадана.

Мелик Парсадан и его сын Бали имели пятьсот воинов, а зять Парсадана Аветик — четыреста шестьдесят восемь человек, сисианец мелик Каджо имел под ружьем двести человек, священник Гаспар, по прозвищу Авшар Ерец (иерей) — двести пятьдесят человек, Казар из Гюль-Берда — сто десять, Саргис из Ширванадзора — двести пятьдесят; двое сыновей джугинца мелика Маги Ашот и Смбат — четыреста; Айти, Есаи и дьякон Симеон, старосты сел Татев и Киджи — четыреста человек; старосты Минас и Степан из Шинуайра — пятьсот пятьдесят человек, мелики Костандин и Ованес и старосты Сари и Аракел из Мегри — четыреста человек. Все войско состояло из шести тысяч восьмисот семидесяти человек. Главным над всеми вышеупомянутыми подразделениями Бек назначил Мхитара спарапета, но общее руководство действиями Давид взял на себя.

Воины ополчения были набраны самими же руководителями зачастую из подвластных им сел и городов. А некоторые из них, как например, князь Торос, мелик Парсадан или военачальник Пап на собственные средства вооружили свои полки.

Было решено выступить в самое ближайшее время.

IX

С арестом Отступника Татев избавился наконец от своего мучителя. Этот новый Васак, правая рука Фатали-хана, прослышав о победах Давида Бека в Сисиане и его приближении к Татеву, предпринял решительные действия против него. Взяв находящиеся у него под рукой персидские войска и присоединив к ним насильно набранные из местных армян отряды, он выступил навстречу Давиду Беку, чтобы не дать ему войти в Татев. Отступнику помогал его сын Шах-Кули, рожденный от персиянки.

Как мы уже говорили, на первых порах в распоряжении Давида Бека было пятьсот воинов. У Отступника их было впятеро больше. Они заняли все дороги и проходы в Татев.

Давид на скакуне породы сарулар[133][134], отборном племенном сюнийском жеребце, ехал впереди всех, окруженный телохранителями. Рядом с ним находился архиепископ Нерсес. Узкая тропинка, петляя, то поднималась вверх на вершины гор, то спускалась в глубокие пропасти. Горы были покрыты густыми лесами. Каждую минуту можно было ждать пули от притаившегося в непроходимом лесу врага…

Но Давид Бек, опытный, осторожный воин, казалось, ничего не замечал. От внезапно нахлынувшей грусти он почти забыл, в каком опасном ущелье они находятся, здесь каждый куст, каждый камень грозили путнику смертью… Он даже забыл о вооруженной толпе, следовавшей за ним.

Перед ним вставал его родной край — Татев. Горы, леса, ущелья и долины были знакомы ему. В этих горах он в детстве пас коз, в этих лесах он с друзьями собирал лесные орехи, в этих пенистых стремительных реках не раз купался… Все осталось по-прежнему, ничто не изменилось, изменился лишь он…

Скоро он увидит поселок Татев. Может быть, уцелел отчий дом, где протекли беззаботные, светлые дни детства? Но кто в том доме живет теперь? Кто бы ни жил, там не было никого из тех, кого бы он мечтал видеть…

Знакомые картины рождали в нем печальные воспоминания. Где его мать, так нежно ласкавшая его? Где отец, который, презрев нужду и беды, сумел дать сыну хорошее образование? Где они нынче? Увы, он не сможет обрадовать их, сказав: «Глядите, ваш сын вернулся к вам со славой и почестями, обнимите его!»

Вспомнил он стан Фатали-хана, костер, в котором погибли мать, отец, родные… Вспомнил имя человека, ставшего причиной смерти его родных. Сегодня этот человек во главе персидских войск стоит у него на пути, чтобы не дать ему увидеть хотя бы развалины отчего дома…

— Вот видишь, преосвященный, — обратился он к архиепископу Нерсесу, — в самом начале нашего предприятия у нас на пути стоит отступник-армянин.

— Тот самый, из-за которого твои родители сгорели в огне. И только ты один спасся, Бек, — сказал архиепископ.

— Стало быть, тебе известна эта печальная история?.. — произнес Давид. — Видимо, в судьбе моей и этого человека роковую роль играет огонь…

— Да, тогда он сжег твоих родных, а нынче ты сожжешь его, — сказал архиепископ Нерсес. — Ты будешь с ним в расчете.

— Посмотрим… — произнес Бек и вновь углубился в свои грустные думы.

Они выбрались из ущелья и теперь находились на высоком горном плато, откуда хорошо просматривались окрестности. Видя, что Давид не в духе, архиепископ Нерсес придержал коня, пока с ним не поравнялись ехавшие сзади Мхитар спарапет и князь Баиндур.

— Оглянитесь вокруг, — обратился к ним архиепископ Нерсес, — посмотрите на эту необыкновенную красоту. Сюнийский армянин не вправе роптать на бога, что он угнетен и лишен свободы. Когда всевышний дарует народу край, где на каждом шагу естественные укрепления защищают его от врагов — этот народ сам повинен в своих бедах, если не смог извлечь пользы из дарованных господом милостей.

В самом деле, дикий край был прекрасен. Во все стороны беспорядочно тянулись горные цепи, тесно жмущиеся друг к другу, оставляя меж собой лишь узкие и глубокие, как пропасть, ущелья. Над горными цепями, подобно острым зубьям пилы, торчали теряющиеся в облаках вершины. Девственные леса своим темно-зеленым одеянием прикрывали наготу гор и делали их еще неприступнее. Ни одна живая душа не могла ступить на эти высоты — лишь орел свил гнездо на недосягаемой высоте.

— Да, преосвященный, — согласился Мхитар спарапет, — жители Сюника сами виноваты, что не воспользовались природными укреплениями своей страны. Но разве не такова же вся Армения? Наша страна — край природных укреплений. Однако чужеземцы сумели использовать наши горы лучше нас.

Князь Баиндур, который смотрел, как зачарованный, на окружающую его природу, тоже вступил в разговор:

— Воистину этот народ достоин гибели! Я бы и сам взял меч и истребил его! Но есть нечто уму непостижимое. Я ненавижу наших армян, но в то же время и люблю их. И не могу понять эту любовь, в которой столько ненависти. Люблю этот народ, как любит недостойную женщину страстно влюбленный в нее юноша. Он видит, что женщина опускается все ниже, она омерзительна ему, но стоит встретиться с ней глазами, он не в силах сдержаться, обнимает, ласкает. Хотя и знает, что тело ее нечисто… Четыре тысячи лет она попадала в самые разные объятия — ассирийца, грека, перса, римлянина… Ее ласкали толстые губы черного араба пустынь. Даже желтокожий плосконосый монгол из Турана спал с ней. Всех она одарила любовью, изменяя своему супругу, с которым связана законным браком. Но тем не менее я продолжаю любить эту легкомысленную женщину, от былой красоты которой почти ничего не осталось — один скелет. Я люблю этот скелет! Люблю, но за что — не знаю. Люблю, ненавидя, люблю, содрогаясь… но люблю!

— Твое отвращение и горечь легко понять, они продиктованы любовью, — перебил его архиепископ Нерсес. — Это справедливое возмущение любящего человека, когда он видит в предмете своего поклонения недостатки, которые не в силах исправить. Я вполне разделяю твои чувства. Твоя ненависть свидетельствует, князь, о добрых намерениях — ты желаешь вытащить падшую женщину из грязи и приучить к добродетельной жизни. Ты видишь, что она неспособна исправиться, сердишься, еще больше ненавидишь, но любить не перестаешь. Сам господь наш Иисус Христос любил падших женщин, желая их исправления. И он достиг своей цели — самыми ревностными распространителями его учения были отверженные женщины…

— За примерами недалеко ходить, — продолжал архиепископ, — вот вам морально падший человек — Давид Отступник. Он изменил своей вере и стал орудием в руках персов, поработителей его края. Продолжая это черное дело и утверждая господство персов над своим народом, он нынче преградил нам путь и не дает ступить в Татев. Армянские матери не раз рождали подобных изменников. Хотя чем они виноваты? Все это — итог безнравственной, рабской жизни народа…

Разговор, столь взволновавший всех, прервался, ибо они заметили, что Давид Бек оторвался от них и проехал значительно вперед. Он беседовал теперь со Степаносом Шаумяном, которого выслал вперед разведать позиции неприятеля.

— Давайте послушаем, какие вести принес Степанос, — сказал Мхитар спарапет.

Они пришпорили коней и нагнали Бека.

Из принесенных Степаносом вестей явствовало, что Отступник занял оба главных прохода в Татев. На одном укрепился он сам, на другом — его сын Шах-Кули. У каждого под рукой более двух тысяч человек.

— Могу показать другую дорогу, — сказал архиепископ Нерсес, — она труднопроходима и длинна, но зато и безопаснее. Там мы не встретим врагов.

— Что пользы от этого, — возразил Бек. — Мне надо непременно встретить их. Я сегодня же хочу взять негодяя.

— Как тебе угодно, — сказал архиепископ Нерсес. — Раз ты решил пойти на них сразу, то лучше дождаться вечера. У нас мало народу, и если противник увидит нас днем, он осмелеет. А в темноте даже маленькие группы, действуя смело, могут нагнать на него страху.

— Я вижу, преосвященный, — улыбнулся Давид, — ты не только прекрасно служишь господу богу, но и проявляешь способности в военном деле.

— Я говорю совершенно серьезно. Уж позволь мне сегодня испытать свои военные способности, которые вызывают у тебя улыбку.

— То был бы рискованный опыт. Тем не менее могу тебя заверить, преосвященный, что пока мы доберемся до врага, желанная темнота опустится на нашу дорогу. Погляди, солнце склонилось к западу. И мне жаль, что ты не сможешь, как Иисус Навин, сотворить чудо и на время остановить солнце, чтоб мы смогли кончить бой засветло.

— Ты все шутишь, а я не могу попять, почему ты избегаешь темноты?

— Потому что в темноте мы упустим человека, которого я хочу сегодня же непременно схватить, — ответил Бек.

Он разделил свои силы на две части — во главе одной поставил Мхитара спарапета вместе с архиепископом Нерсесом и послал против сына Отступника Шаха-Кули, а сам, взяв с собой князя Баиндура и своего друга Степаноса Шаумяна, пошел на самого Отступника…

X

Стояла темная ночь. Беспрестанно подхлестывая коня, по дороге мчался всадник. Никогда еще сильное и гордое животное так плохо не служило своему хозяину. Ведь обычно стоило только тронуть его шпорами, и оно летело, как птица. А сейчас хозяин вынужден был даже прибегнуть к плетке. Ночная темнота и крайнее смятение, в котором находился молодой всадник, не давали ему разглядеть, что бедное животное скакало на трех ногах. Наконец, конь упал и уже не вставал.

Молодой человек старался поднять жеребца, но он только бился головой о землю и хрипел. Одна нога его была почти размозжена пулей, кровь обильно сочилась из раны, на боку виднелась и другая рана. В таком состоянии несчастное создание проделало несколько миль.

Бросив коня на дороге, молодой человек принялся бежать сломя голову. Он натыкался на камни, оступался, продирался сквозь кусты и заросли, не замечая препятствий, падал, катился кубарем, потом, передохнув, снова продолжал свой бег.

Он посмотрел на небо, чтобы узнать, скоро ли рассветет. Но ничего невозможно было разглядеть — небо затягивали тучи. Он отдал бы все на свете, чтобы ночь тянулась бесконечно и он мог бы пройти свой путь под покровом темноты.

Внезапно он вздрогнул. Ему показалось, что кто-то схватил его за ноги и тянет вниз.

— Не убивайте! — жалобно вскрикнул он. — Я сдамся… вот мое оружие. — И он вытянул перед собой руки, в которых ничего не было. У него не осталось никакого оружия — пистолеты он растерял, пояс порвался, и кинжал тоже куда-то девался, даже шапки у него не было на голове.

Но видя, что никто не отнимает у него несуществующего оружия и не убивает, он заговорил сам с собой:

— Похоже, испугались, убежали… и уже не вернутся…

— Я здесь… — послышался слабый голос.

Молодой человек похолодел от ужаса. Голос шел откуда-то рядом. У него подогнулись колени, и он упал.

— Вот еще… сил нет рукой пошевелить, и этот на меня навалился, — произнес тот же голос, и лежавший на земле раненый постарался оттолкнуть молодого человека. Но тот и сам откатился в сторону.

— Видно, и этот ранен… — заметил тот же голос.

— Я не ранен, — ответил молодой человек, — ради бога, не убивайте меня.

— Да я и не смогу, если бы даже очень захотел… У меня не осталось никакого оружия… а протянуть руку и взять камень не достанет сил…

Это известие обрадовало молодого человека, и он спросил:

— Кто ты такой?

— Я раненый воин. Проклятые так проткнули меня, что никак не могу остановить кровь… Ах, глоток бы воды!..

Не обратив внимания на просьбу раненого, молодой человек продолжал расспросы:

— Ты на чьей стороне сражался?

— На стороне мелика Давида, — ответил раненый.

При этих словах молодой человек окончательно успокоился — раненый был не из вражеской армии.

— Как кончился бой? — спросил он.

— Бой?.. Очень плохо кончился, — ответил раненый, — разгромили нac… Что ты можешь с ними сделать? Это не люди, а какие-то дьяволы… Лезут, куда хотят, ни огня не боятся, ни меча… Пропасти и скалы им нипочем — летят, как птицы. Наши полегли под их мечами, как колосья спелой пшеницы под косой жнеца… Я сам видел — у этих людей тела неуязвимые… Разве можно убить заколдованного человека?.. Ни пуля его не берет, ни копье…

Среди простого народа уже ходили легенды о Давиде Беке и его военачальниках, нагонявших страх на противника.

— В каком полку ты был? — спросил молодой человек, выслушав печальный рассказ.

— Я был в полку самого мелика, — ответил раненый, — мы заняли проходы на Татев… Но сверху нас завалили камнями, казалось, все горы обрушились на нас.

— А отец? Что сталось с моим отцом? — спросил молодой человек.

Раненый уже узнал молодого человека — то был Шах-Кули, сын Давида Отступника.

— Твой отец? — медленно протянул он. — А кто его знает, что с ним сталось?.. Убит, жив, бежал, попал в плен… Откуда знать?.. В такой суматохе… когда каждый думал о спасении собственной шкуры…

Молодой человек получил достаточно сведений о неудачах отца, а о поражении своих войск он уже знал. Он задал последний вопрос раненому, чтобы бежать дальше, все еще надеясь спастись от людей Давида Бека:

— Ты знаешь, где мы сейчас находимся?

Раненый не ответил, он уже не слышал вопроса. Рука, прижатая к ране, ослабев, упала на землю, глаза закрылись…

Оставив раненого, молодой человек бросился бежать, хотя и сам не знал куда. Еще до рассвета он добрался до какого-то селения и постучал в дверь первой же хижины. Ему открыла молодка.

— Чего надо? — спросила она, внимательно вглядываясь в пришельца, хотя в темноте трудно было что-нибудь различить.

— Я заблудился, ради бога, приютите меня, дайте немного отдохнуть…

Слова эти он произнес так умоляюще, что хозяйка сжалилась и пригласила войти.

Она зажгла свечу и только тогда увидела, кто перед ней. Лицо гостя было изуродовано раной, одежда разодрана и запачкана.

В комнате никого больше не было, несколько ребятишек лежали около тонира на рогоже, укрытые лохмотьями. Несмотря на горькую нищету, выглядывающую из всех углов, хозяйка предложила гостю поесть.

— Спасибо, — ответил Шах-Кули, — есть мне не хочется, дай только попить.

Хозяйка подала ему большой ковш воды. С жадностью выпив половину, он положил ковш около себя, чтобы допить потом и остальное. Словно внутри у него горел огонь, который нужно было погасить.

— Ты одна в доме? — спросил Шах-Кули, оглядевшись вокруг.

— Одна, — ответила женщина, — мужа нет дома.

— Где же он?

— Ушел воевать.

— С кем?

— С персами.

Шах-Кули понял, что он в доме врага и решил скрыть, кто он. Глава семьи ушел воевать с персами, значит, он в войске Давида Бека, из тех добровольцев, которые сегодня ночью расправились с его людьми и войском его отца.

Хозяйка присела около постели своих детей. Шах-Кули сел немного поодаль, на куске паласа. Его страшила мысль, что с ним станется, если женщина узнает его. Он решил подкупить ее:

— Наверное, твой муж беден? — спросил он, снова оглядевшись.

— Ты же видишь, как я живу, господин, что же спрашиваешь? — с горечью ответила она. — Будь проклят мелик Давид, не оставил крестьянину и куска хлеба. Пять дней назад забрали все наше имущество за недоимки.

Шах-Кули побледнел от негодования. При нем проклинали и бранили его отца. Но он сдержался и ничего не ответил. Проклятия, наоборот, подействовали на него скорее успокаивающе, ведь это означало, что хозяйка не узнала его.

Она и в самом деле вначале не узнала его, но, приглядевшись, поняла, что это сын злодея, который нагонял ужас на весь Татев, довел до нищеты не только их, но и всю деревню. Неумолимый сын неумолимого отца был ей знаком. Она не раз видела его в деревне, когда он собирал налоги и избивал крестьян. К тому же у него была особая примета — один глаз черный, другой синий.

Но почему же он промолчал, услышав поношение нищей женщины? В другой раз этого было бы достаточно, чтобы всесильный сын татевского мелика приказал удушить ее. Почему же он нынче утерпел? И отчего он один, где его многочисленные слуги? В этот поздний час, истерзанный, вывалявшийся в грязи — откуда он идет? Вот вопросы, возникшие у женщины, когда она испытующе взглянула на гостя.

Впрочем, нетрудно было догадаться, что он побежден и бежал с поля боя. Вести о сражениях Давида Бека распространились всюду, все только об этом и говорили. Она слышала, что Отступник с сыном собрали большое войско, чтобы не пропустить Бека в Татев. Теперь сын Отступника находился в жалком положении и нашел приют в ее хижине. Ей все стало ясно. В голове родился тайный план, губы ее задрожали.

— Нет ли в твоем доме укромного уголка? — спросил Шах-Кули.

— Для чего? — сказала хозяйка.

— Я очень устал, хотел бы немного прилечь, отдохнуть, чтобы никто мне не мешал.

«Он хочет спрятаться», — догадалась женщина, и на ее лице появилась злорадная улыбка.

— Мой дом перед тобой, почтенный господин, — ответила женщина, — ты видишь, что у меня нет такого укромного уголка. Но если сочтешь удобным, я тебе предложу кое-что другое.

Она взяла свечу и, освещая дорогу гостю, повела его во двор, показала приземистое строение с узкой дверцей. Когда-то здесь был курятник, но после того как сборщики налогов (в том числе и ее гость) унесли всех кур, строение пустовало. В дождливую погоду там устраивался хозяйский пес и теперь это была скорее конура, чем курятник. Шах-Кули просунул голову внутрь, осмотрел в сказал:

— Неплохо, только ты постели какую-нибудь тряпку.

— Я тебе и подушку принесу, — сказала хозяйка и побежала к хижине.

Шах-Кули был до того напуган, что рад был укрыться даже в такой конуре. Он знал, что люди Бека повсюду ищут его, и лучшего прибежища он не найдет. Надо немного отдохнуть, восстановить силы, чтобы еще до рассвета продолжить путь.

Через несколько минут вернулась хозяйка с паласом, подушкой и одеялом, подмела конуру и приготовила гостю постель.

— Ты жаловалась на нищету, — сказал ей Шах-Кулп, — вот бери все, что у меня есть, этим ты можешь немного поправить свои дела.

— Оставь свое серебро, — ответила женщина, — у нас нет привычки брать денег с божьих гостей.

— Но я попрошу тебя об одной маленькой услуге.

— Приказывай, что тебе угодно.

— Ты должна держать в полной тайне то, что я здесь. О причинах узнаешь потом.

— На этот счет не беспокойся, господин, можешь спать спокойно. Мне все равно, кто ты и что тебя вынуждает прятаться. Достаточно того, что я делаю добро. Я же понимаю, время военное, всякое бывает…

— Спасибо, добрая женщина, — сказал молодой человек и забрался в конуру, — я уверен, ты исполнишь свое обещание.

Он, привыкший к шелковым, мягким постелям, лег на палас, положил голову на холщовую подушку, набитую сеном, и натянул на себя рваное одеяло. Эту жалкую постель он сам уготовил себе. То была кара, которую бог послал, как бы говоря: «Вот и испытай на себе, что такое нищета, сколько тысяч семей ты лишил хлеба и крова, теперь сам посмотри, как живут твои жертвы!»

Но молодой человек ничего не замечал вокруг. Его чувства настолько притупились, что он совсем не ощущал смрада, которым была пропитана конура. Усталые, разбитые члены его моментально призвали к нему такой глубокий сон, о котором он и не мечтал в доме своего отца на шелковой постели.

Хозяйка погасила свечу и стала возле двери курятника, внимательно прислушиваясь к храпу гостя. Если бы кто-нибудь различил в темноте выражение ее лица, понял бы, как она довольна. Сына князя, властвовавшего в стране, она запихала в курятник. То была шутка, горькая и злая шутка. Лучшей мести она бы не смогла придумать, но женщина и этим не удовлетворилась.

Окончательно уверившись, что гость спит, хозяйка направилась к воротам. Хотя женщина сама заперла ворота, но лишний раз проверить не мешало. Потом вошла в хижину и снова зажгла свечу. Подошла к детям, они спали, все под одним одеялом. Малыши сбросили одеяло во сне, она поправила. И стала со свечой в руке рыться во всех углах хижины. Брала предметы, посмотрев, отбрасывала в сторону. Нашла сломанный нож, попробовала на пальце, он был тупым. Его тоже отложила. Наконец, отыскала тавламех[135], этот годился, но надо было найти еще один инструмент. Взяла большой деревянный молот, которым отбивала кюфту[136]. С этими двумя орудиями пошла к курятнику. Она ступала тихо и осторожно, как кошка. Подошла к конуре, стала прислушиваться. Шах-Кули не только храпел, но даже что-то бормотал во сне. Сомнений не могло быть, гость спал.

Она осторожно прокралась в курятник, зажгла свечу и стала смотреть на молодого человека. В конуре было так тесно, что трудно было повернуться, тем не менее она бесшумно устроилась у его изголовья. Он лежал на спине. Голова скатилась на край подушки. Она осторожно перевела ее на середину. Но вдруг руки ее задрожали, в женщине проснулось нечто вроде жалости. Она грешила против гостеприимства, против данного слова. Этот человек нашел убежище в ее хижине, князь страны укрылся у нищей женщины. Как изменить слову, как пойти против совести и чести? Не будет ли это виной, огромным и ужасным грехом? Сердце громко забилось. Она была готова встать и покинуть это страшное место.

А Шах-Кули все еще разговаривал во сне. В его бессвязных словах женщина вдруг уловила: «Всех бековцев… перебить… до единого».

Слова эти привели ее в ярость. Она сама принадлежала к сторонникам Давида Бека. Ее муж тоже был бековцем и находился среди ополченцев. Может быть, именно в эту минуту он сражается против войск человека, который лежит перед ней, чья жизнь находится в ее руках.

«Их нельзя щадить, — сказала она про себя, и глаза ее зажглись гневом. — Сколько людей они перебили, сколько женщин сделали несчастными!.. Нет села, нет хижины, до которых не дотянулась бы их рука… Нет им пощады».

С последними словами она перекрестилась, приставила огромный гвоздь ко лбу молодого человека и так сильно ударила молотом, что гвоздь наполовину вошел в череп. Горячая кровь брызнула из раны. Шах-Кули несколько раз конвульсивно дернулся и затих.

Женщина быстро вышла и заперла за собой дверь.

XI

Построенные из гладкотесаного камня кельи Татевского монастыря имели узкие окна с каменной рамой, сквозь которые могла бы пролезть разве только кошка. Естественно, они не нуждались в ставнях, окно достаточно было закрыть бумагой.

В одной из келий стояли колодки, напоминающие типографский пресс, специально изготовленные для тюрьмы. В них были втиснуты ноги заключенного, он лежал на спине, не в силах пошевелиться, — сзади его руки стягивала веревка, концы которой были привязаны к столбу.

Дверь темницы отворилась, вошел кто-то из монахов. Заключенный не спал, а пребывал в каком-то дремотном состоянии. Он услышал скрип двери и открыл глаза. Снаружи стояли два вооруженных воина. Заперев за собой дверь, монах подошел к колоде, ослабил винт и освободил ноги узника. Тот сел, но руки остались связанными.

Лицо заключенного искажала страшная гримаса, глаза горели лихорадочным огнем, волосы на голове и борода были всклокочены.

— У тебя лет сонника, святой отец? — обратился узник к вошедшему.

— Нет, но я разбираюсь в снах, — ответил монах, присаживаясь поближе к нему. — А что тебе приснилось, мелик?

— Я видел плохой сон, — ответил тот со вздохом. — Во сне у меня горел халат, подарок Фатали-хана. Как ни старался я потушить огонь, заливал его водой, халат горел все сильнее… Пока не превратился в золу.

— Сон этот настолько ясен, что даже не требует особого истолкования, — проговорил монах, — халат, подаренный Фатали-ханом, это знак того, что он вверил тебе власть. Халат сгорел, а вместе с ним кончилась и твоя власть.

— Как это кончилась? — со злостью спросил арестованный.

— Неужели не понимаешь? Посмотри вокруг, где и в каком положении ты находишься…

— Это я понимаю… — ответил с глубокой горечью узник. — Если бы хан со своим войском приспел часом раньше, меня бы здесь не было. Но они подошли, когда все уже было кончено…

— Я думал, тебя мучают укоры совести, мелик, — медленно проговорил монах, — но ты, видно, не желаешь раскаяться, сознаться в грехах и ошибках, причинивших столько бед и горя нашему краю. Неужто твоя совесть спит? На что тебе персидское войско, с кем ты воюешь — с освободителем нашей страны?

— Нет, с разбойником, мятежником, с наглым бунтовщиком, который хочет стать армянским царем!

— Своими деяниями он достоин и большего.

— Своими деяниями он достоин того, чтобы его протащили с веревкой на шее по улицам Татева и обезглавили!

Заключенный был Отступник, татевский мелик. Нам уже известно, чем кончилось его сражение с Давидом Беком и как были разбиты его войска. После этих неудач он пытался с несколькими телохранителями спастись бегством в Баргюшат, где надеялся получить помощь от Фатали-хана и продолжить борьбу. Однако князь Баиндур преследовал и настиг его. Войска Фатали-хана подошли тогда, когда Отступник был уже схвачен.

Монах, явившийся духовно поддержать арестованного и вернуть на путь истины, был отец Хорен, один из самых образованных молодых членов братии Татевской обители, соединявший в себе религиозные добродетели с мужеством и отвагой. Встретив яростное сопротивление Отступника, он очень огорчился — как может армянский мелик так низко пасть, чтоб предпочесть персидское иго независимости и свободе родины.

— Мелик Давид не смирится перед Давидом разбойником, — желчно произнес Отступник.

— Тебе надобно смириться перед божьей волей и желанием народа, — веско произнес отец Хорен. — Давид Бек выражает волю народа. Доказательство тому — наше движение. Ты сам видел, как народ добровольно последовал за ним.

— Видел, — с иронической улыбкой ответил заключенный. — Но что такое народ? Кусок мягкого воска. Ему можно придать любую форму. Сегодня Бек победил, и народ пошел за ним. Завтра буду я — и он последует за мной. Народ — покорная скотина, в чьи руки попадет ярмо, тот и поведет его за собой. У него нет собственной волн.

— Ошибаешься, мелик, — сказал отец Хорен, — у народа есть собственная воля. Другое дело, когда воля его подавлена, и он не может изъявить ее. Но если уж народ разорвет путы, сдержать его натиск невозможно. Это буря, грозная лавина, стремительно несется она вперед, погребая под собой все, уничтожая любые препятствия! Какой смертный осмелится встать на ее пути? Трудно лишь сдвинуть народ с места, после его не остановить — как исполинская скала, сорвавшаяся с горы, он будет катиться вниз, постепенно набирая силу…

— Пока эту скалу не поглотит бездна… — прервал монаха узник. — А знаешь, святой отец, что исполинская скала, ударяясь по пути о другие скалы, дробится, крошится, и только небольшие кусочки ее достигают подошвы горы?

— Знаю… как бы то ни было, в движении — жизнь.

— Конвульсии умирающего еще не жизнь, это лишь предсмертные судороги, — ответил Отступник, и горькая усмешка вновь тронула его бледные губы. — Армянский народ — что труп. Его можно поднять, поставить на ноги, но как только он лишится опоры, сейчас же рухнет.

— Не нахожу нужным говорить о том, как ты ошибаешься в своем мнении об армянском народе, мелик, — промолвил отец Хорен. — Однако предположим, ты прав, говоря, что этот народ погиб. Почему же ты не хочешь вернуть его к жизни, ведь тебя породил этот народ, ведь ты по национальности армянин, хоть и принял мусульманскую веру.

— Если бы я пожелал иметь дело с армянским народом, то только лишь в качестве его главы, чтобы ни одному армянину не подчиняться.

Последние слова вызвали гнев отца Хорена, и он, потеряв хладнокровие, ответил;

— Ты все еще не избавился от старых бредней, мелик. Кто стремится наверх с одной только целью — мучить и грабить народ, если даже добьется своего, недолго продержится у власти. Жизнь деспотов коротка. Чтобы стоять во главе народа, надо желать ему добра, надо вступить с ним в такие же отношения, в каких находится голова с телом. Ты не мог быть главой народа, мелик: армянин — но с душой и сердцем перса. Потому народ и отвернулся от тебя. Теперь для тебя все потеряно, тебе остается либо покаяться и получить от Давида Бека прощение, либо понести наказание. Выбирай. Я надеюсь на великодушие Бека, он простит тебя, если ты повинишься.

— Я не унижусь до того, чтобы просить прощения у какого-то армянина! — с презрением ответил заключенный. — Пусть свершится, что суждено, я склоню голову перед своей судьбой.

— Твоя судьба свершится сегодня же — Бек прикажет обезглавить тебя.

— Это мне безразлично. Я уверен, мой сын отомстит за кровь отца.

— На это не надейся, твой сын этого сделать не сможет.

— Сможет. С персидскими войсками он одолеет Давида.

— Если бы он был жив… Но он убит.

— Мой сын!.. Убит! — вскрикнул мелик со стоном, и голова его склонилась на грудь.

Отец Хорен нанес второй, более сокрушительный удар.

— Да, убит, и знаешь чьей рукой? Рукой нищей деревенской женщины, дочери того народа, который ты минуту назад называл трупом. Как видишь, этот народ умеет и наказывать своих притеснителей. Он понимает, от кого страдает, и мечтает о мести. Трупы же ничего не хотят и не чувствуют.

Но последние слова не дошли до заключенного. Страшное известие поразило его в самое сердце. До сих пор он думал, что после себя оставляет свое продолжение — сына. И тот сохранит власть, добытую столь тяжкой ценой. А теперь все погибло. Но и тут тщеславие взяло в нем верх над родительскими чувствами — он жалел не столько об убитом сыне, сколько о погибшей славе. Ни слезники не выкатилось из его узких глаз, полных теперь дикой злобы, только порой из груди Отступника вылетали глубокие стоны. Когда узник немного пришел в себя, отец Хорен продолжал:

— В минуты отчаяния мы находим утешение в боге. Обратись к богу, мелик, обратись со смиренным и покорным сердцем, испроси у него милосердия. Твоя земная жизнь не удалась, так хоть в другой жизни ты будешь счастливее, если покаешься в своих грехах.

— Если я жил в грехе, пусть в грехе и умру, — с горькой ненавистью произнес арестованный. — Это будет моим протестом против бога добра, который отнял сына и бросил меня в узилище.

— Ты хулишь правосудие всемогущего, мелик! Повторяю: сегодня Давид Бек вынесет тебе смертный приговор, но еще есть время раскаяться в испросить прощения.

— Я не привык просить прощения ни у неба, ни у живущего на земле человека. Лучше оставь меня в покое, святой отец.

Отец Хорен поднялся, позвал стражников, стоявших за дверью, те снова втиснули ноги арестанта в колодки и, закрыв дверь, оставили его одного.

В полдень того же дня на Татевской площади собралась большая толпа. Все с нетерпением ждали минуты, когда поведут на казнь тирана и мучителя края. Глаза людей были прикованы к монастырю, откуда должны были вывести приговоренного.

В центре площади стояли вооруженные воины, оцепив круглый помост. Там, натачивая нож, расхаживал пьяный палач, одетый с головы до ног в красное.

— Как справедлив суд господень, — сказал один крестьянин другому. — Пять лет назад как раз на этом месте злодей приказал обезглавить двадцать пять парней, и каких храбрецов! Каждый из них стоил тысячи человек. Сейчас он понесет наказание на том же месте.

— Помню, — вздохнул его собеседник. — То были ребята из отряда Хечо, они укрепились в Цурá и отнимали у персидских сборщиков налогов все, что те насобирали, а еще убивали армян, служивших у персов и обижавших земляков. Злодей подкупил одного негодяя, тот заманил ребят к себе домой, напоил их и, когда они уснули, передал людям Отступника.

Из монастыря вышла группа людей, она двигалась к площади.

— Ведут! — послышалось со всех сторон.

Кое-кто бросился навстречу идущим, другие остались стоять на месте, откуда им было все хорошо видно.

Вели осужденного. С уст людей срывались проклятия, обвинения, брань, которые смешивались с радостными возгласами. Дети, чьи сердца более искренне выражали мнение толпы, тут же окружили негодяя. Они хором скандировали народную поговорку, произнося ее нараспев, как песенку:

К песне, слетаемой с уст сотен детей, присоединились и взрослые. Они брали у детей камни и бросали в преступника. В эту минуту приговоренный напоминал бешеного пса, которого на привязи ведут в живодерню.

Отступник сидел на черном осле, без седла, лицом к хвосту. Вместо уздечки ему сунули в руки ослиный хвост. Подобный позор был хуже смерти для человека, который привык ездить на отборных жеребцах с дорогим убранством.

Когда процессия добралась до площади, толпа расступилась, давая ей дорогу.

Воины спустили Отступника с осла. Рядом с ним осталось только два человека — палач и священник с крестом. Последний принялся шептать несчастному слова утешения, уговаривал исповедаться и поцеловать крест. Приговоренный отказался.

— Начинайте! Не задерживайте! — кричала возбужденная толпа. Палач связал осужденному руки и ноги. Потом ударил его, и тот упал, как подкошенный.

Ни на одном лице не выразилось сострадания, ничье сердце не забилось от жалости. Он сам наполнил людские сердца ядом и горечью.

Толпа мальчишек вновь начала скандировать:

Слова дошли до слуха осужденного в тот момент, когда палач схватил его за бороду и приставил к горлу нож.

Несчастный повторил про себя последние слова, и палач завершил свое дело.

Толпа возликовала, когда заплечных дел мастер насадил голову убитого на копье и поднял вверх.

Заиграли доол[137] и зурна, и палач, окруженный музыкантами, прошествовал по улицам Татева. Женщины выходили из домов, плевали на голову и дарили палачу медяки…

XII

Возле дороги, ведущей в крепость Зеву, у родника под кроной огромной чинары нашли приют несколько усталых путников. В горах царил полуденный зной; растянувшись нa траве, люди спали в тени дерева. А трое только что пришедших, сидя чуть в стороне, завтракали. Перед ними лежал кусок сыра и сухой хлеб.

— Хлеб так засох, что не лезет в горло, — сказал один из них, самый высокий.

— Без пороха ружье не зарядишь, — ответил ему другой. — К этому хлебу нужен свой порох.

Он вынул из мешка глиняный кувшинчик с водкой, глотнул и протянул друзьям.

— Бог свидетель, это смягчает горло…

Друзья приняли чашу и, выразив согласие, что водка и в самом деле действует смягчающе, стали с аппетитом уплетать черствый хлеб.

Когда завтрак был окончен, высокий, посмотрев на солнце, сказал:

— Теперь можно пускаться в путь, жара спадает…

— Верно, — согласился другой, — нам идти лесом, а там прохладно.

— Как бы то ни было, а идти надо, — сказал третий, — что нам солнце, не из воска, не растаем.

И они стали собираться. В это время один из спящих под чинарой путников поднял голову и лениво спросил:

— Куда держите путь, братья?

— В Зеву, — ответили они.

— Нынче все бегут из Зеву, чего это вы вздумали туда идти?

— Почему же бегут?

— Разве не слышали? Вскоре Зеву будет осажден войсками Давида Бека. Они уже недалеко от крепости, у селения Карачиман.

— А хоть бы и осадили, нам-то что? — сказал один из трех.

— Ах вот что, — насмешливо ответил тот, что лежал на земле, — им очень нравится воевать! Идите-ка вы туда, откуда пришли, война не ваше дело.

— Что верно, то верно, — заговорил один из трех товарищей. — Спасибо, брат, что предупредил. Мы народ мастеровой. Сейчас в Зеву, похоже, работу не найти. Пойдем в другое место, для таких, как мы, кусок хлеба всегда отыщется.

Разговор все время шел на турецком. Лежавший, заметив, что его наставления возымели действие на путников, вновь положил голову на траву, закрыл глаза и, засыпая, произнес:

— Ступайте, вручаю вас аллаху.

Три путника отошли от дороги, ведущей в крепость. Но немного удалившись от чинары, снова взяли курс на Зеву.

На дороге им не встретилось ни души, лишь изредка попадались беженцы из крепости, которые говорили им одно и то же: «Куда вы идете, скоро крепость будет осаждена!»

Один из трех путников был цирюльником, так, по крайней мере, можно было судить по его внешнему виду. Он тащил на себе всю поклажу брадобрея: широкий, похожий на патронташ кожаный пояс с воткнутыми в него бритвами, ножами и тупым ланцетом для кровопускания. Справа у него на поясе болтались длинный точильный камень и большие клещи для удаления зубов, более подходящие, чтоб выдирать подковы у осла; слева свисал медный тазик для смачивания волос, спереди — длинный кожаный лоскут, на котором правят бритвы. Если к этому добавить хранящееся за пазухой сломанное зеркало и маленький пинцет для выдергивания волос из носа — портрет примерного цирюльника будет завершен. Но мы забыли упомянуть еще, что в одном из карманов того же пояса было довольно ваты на случай порезов во время бритья.

Как ашуги по большей части слепые, так и сельские брадобреи хромые либо горбатые. Наш мастер был из числа последних, с тем преимуществом, что обладал двумя горбами — один на спине, другой на груди. Посреди двух горбов, подобно круглому шару, торчала голова. Была у этого человека еще особенность — горбуны обычно низкорослые, но природа совершила ошибку в отношении него: он был высок ростом и своими горбами напоминал верблюда.

Второй путник был моложе, цирюльник называл его учеником, хотя он явно перешагнул ученический возраст. На конце его дорожного посоха висел хурджин[138]. В нем находилось прочее имущество его хозяина — множество пластырей в маленьких деревянных коробочках. Цирюльник ведь одновременно и врачеватель. В том же хурджине содержались разные бинты для перевязывания ран. Но хрупкое телосложение его ученика, чистая кожа лица и рук, которые как бы нарочно были запачканы, говорили о том, что этот изящный юноша рожден для более достойного занятия, чем быть учеником лекаря-брадобрея.

Третий был молодой здоровенный детина, могучее сложение и крупные руки которого говорили, что это рабочий человек. Из содержимого мешка, который он тащил на себе, можно было легко понять, что он плотник. В мешке находилось несколько пил, большие и малые тесла[139], сверла и другие столярные инструменты. Он был из тех бродячих плотников, что, обходя города и села, мастерят или чинят земледельческие орудия.

Солнце еще не зашло, когда они увидели вдали Зеву. Крепость была расположена между Пухурутанских гор, впереди по глубокому ущелью бежала река Алидзор. Грозный Зеву окружали толстые стены, гордые башни вздымались кверху, словно соревнуясь с остроконечными скалами. Когда-то крепость принадлежала армянским князьям Кафана, а нынче она находилась в руках персидского хана Асламаза-Кули, державшего в страхе и ужасе всю округу.

Шагавшие торопливо путники, увидев крепость, замедлили шаг.

— Не надо спешить, мы можем войти в крепость лишь с наступлением темноты, — сказал цирюльник.

— Скоро стемнеет, вот-вот зайдет солнце, — ответил ученик.

Плотник не произнес ни слова, потому что в эту минуту на тропинке показался мужчина, шедший им навстречу. Он приветствовал их как магометан[140]: все трое ни одеждой, ни манерами не напоминали христиан, хотя между собой говорили по-армянски.

— Наверное, ты из крепости? — спросили наши путники у незнакомца.

— Прямо оттуда, — ответил тот, останавливаясь.

— Что там нового?

Незнакомец рассказал, что мусульмане покинули свои села, укрылись в крепости и в большом страхе ждут прихода Давида Бека. Асламаз-Кули-хан укрепляет город, раздает населению оружие. Но ужас сковал правоверных, люди в отчаянии. В мечетях полно мулл, они призывают к молитве, уповая на помощь аллаха.

Во время этого рассказа лицо цирюльника изобразило возмущение. Положив руку на пояс с бритвами, он произнес:

— Ах, дали бы мне в руки этого неверного Бека, я бы охотно перерезал ему горло!

— Моим теслом удобнее размозжить ему голову, — вступил плотник

— А ты куда идешь? — спросил у мусульманина цирюльник.

Видя ненависть своих ревностных собеседников к «неверному Беку», магометанин так расположился к ним, что сообщил, кто он и куда направляется.

— Значит, ты гонец с письмом от Асламаза-Кули-хана? — уточнил цирюльник.

— Ага, несу письма к Фатали-хану, — ответил тот. — Надо доставить завтра утром.

— Да придаст бог силы твоим ногам, — сказал цирюльник, — к утру-то непременно поспеешь. Наверное, Асламаз-Кули-хан просит помощи?

— Да, он просит помощи. Если Зеву будет взят, то после этого армяне легко овладеют Воротаном и Алтинджем, где сидит Фатали-хан. Вот потому-то Фатали обязан помочь нам.

— Да поможет тебе бог, — ответил цирюльник с каким-то особым чувством. — Торопись, брат, торопись, мы у тебя отняли слишком много времени.

Наивный гонец не заметил, как при последних словах цирюльник подмигнул плотнику. Тот быстро смекнул, в чем дело.

Гонец попрощался и уже хотел было расстаться со своими собеседниками, как цирюльник взял его за руку, отвел в сторону и сказал:

— Не иди этой дорогой, братец, каждую минуту ты рискуешь попасть в руки людей Бека. Дьявольские отродья заняли все горы и долины. Дай-ка я покажу тебе отличный путь — и близко и безопасно.

С этими словами он вывел гонца на узкую тропинку, которая вилась между поросшими кустарником холмами, а дальше разветвлялась в разные стороны. Гонец, которому была знакома эта тропинка, поблагодарил цирюльника за добрый совет и удивился, как это он не подумал об этом сам.

Во время разговора плотник стоял возле гонца, и когда тот повернулся к ним спиной, быстро сунул руку в хурджин, висевший у него за спиной, и было делом одной секунды вытащить тесло и обрушить на голову гонца сильный удар.

Мусульманин, шатаясь, потянулся за пистолетом, висевшим у него на поясе. Но ученик цирюльника успел всадить ему в грудь нож. Гонец упал. Сильной рукой плотник оттащил труп в сторону, укрыл в кустах и вынул у него из-за пазухи письмо к Фатали-хану.

Солнце уже зашло, сумерки заметно сгустились. Движение по дороге прекратилось. Трое путников, словно совершив самое обычное дело, спокойно и безмятежно продолжали путь.

— Если бы было светло, я бы охотно прочел письмо, — сказал плотник.

— Даже не читая, могу сказать, что там написано, — ответил цирюльник. — Нам только нужно было, чтобы оно не попало в руки Фатали-хапа. Мы опаздываем, братья, прибавьте шагу.

До крепостных стен они добрались, когда уже стемнело. Вокруг царила глубокая тишина, прерываемая порой окриками ночных сторожей. Все ворота были на запоре, а как-нибудь иначе проникнуть в крепость не представлялось возможным: высокие стены делали недоступным это логово разбойников.

Трое друзей направились к ущелью, куда резко обрывалась крепостная стена, а в глубине стремительно несся Алидзор. По обоим берегам вдоль ущелья росли фруктовые сады, погруженные сейчас в ночной мрак. Здесь путники стали кого-то искать.

— Бы-жи, бы-жи! — звал цирюльник, как заботливая хозяйка звала бы заблудившегося в кустах теленка.

Теленок не появлялся. Цирюльник повторил свой зов. И тут издали донеслось мычание теленка: «Б-э-э-э…», и какой-то человек, выйдя из-за деревьев, подошел к ним.

— Наконец-то, — едва слышно произнес он, — я уже устал ждать, измучился… Что вы так опоздали?

— По дороге подвернулось небольшое дельце с ханским гонцом, это отняло у нас время, — ответил цирюльник. — Ты лучше скажи, как поведешь нас?

— Прямо через главные ворота, — ответил мужчина, — нам отопрет сам сторож. Идите за мной, я уже все уладил.

И они направились к главным воротам.

Если бы кто-нибудь увидел этого человека днем, он бы принял его за ханского фарраша. Его одежда и оружие свидетельствовали именно об этом, но он говорил по-армянски чисто, как настоящий сюнийский армянин.

Когда они добрались до главных ворот, «фарраш» постучался и сказал по-персидски:

— Гасан, открой!

Гасану приказано было не отворять ворота по ночам, но для фаррашей делалось исключение. И все же сторож спросил для порядка:

— Ночной пароль?[141]

— Голубь, — ответил незнакомец.

Послышался лязг замка, в котором поворачивался ключ, и калитка в огромных воротах распахнулась. Незнакомец вошел, за ним последовали остальные. Кроме главного сторожа, здесь были и другие караульные. Вход освещал большой фонарь.

— А эти кто? — спросил сторож, показав на трех путников.

— Ты что, забыл? Утром, выходя отсюда, я сказал: «Гасан, я ухожу, но ночью вернусь, будь начеку, чтобы вовремя отпереть дверь». Я же сказал, что у жены хана разболелись зубы, и я иду за лекарем. Видишь, это цирюльник, рядом его ученик, а это плотник, который смастерит из дерева такое сатанинское устройство, из которого можно будет метать огромные камни, когда враг осадит нашу крепость.

И зубная боль ханской жены, и осада крепости были одинаково важны и не терпели отлагательства. Особенно сильное впечатление произвело на Гасана «сатанинское устройство» плотника, и он выразил вслух свое одобрение:

— Это дело хорошее, иначе только на бога и придется надеяться…

Трое путников и незнакомец покинули караульных, но вместо того, чтобы идти к хану, затерялись в глухих улочках крепости, погруженных во мрак.

XIII

В Зеву, в одном из уголков армянского квартала, прямо у крепостной стены стоял каменный дом. Здесь проживала вдова с единственным сыном. Ее муж имел свой сад, из тутовых ягод он гнал водку, а из винограда готовил вино. Он был виноторговцем, и его дом был ничем иным, как обыкновенной харчевней. После смерти мужа торговлю продолжала жена. Она славилась как хорошая самогонщица, а приготовленные ею вина были самыми отборными.

Звали женщину Сарой, ей было за тридцать лет, но она сохранила свежесть и красоту молодости. Сара была из тех женщин, которые после падения познают, наконец, жизнь и людей и становятся добродетельными. Она умело отбирала клиентов: никогда не позволяла заходить в харчевню тем, кто ей не нравился. Для них в воротах имелась специальная дверца, через которую она принимала пустую посуду, деньги и выдавала напитки.

Обычаи страны вполне оправдывали такой образ жизни. Вдове, и довольно красивой, принимать в доме посторонних мужчин было бы неприлично. Но этой ночью в кладовой, где хранились карасы с вином, горел огонь. Там сидели пятеро мужчин и потягивали вино. На столе перед ними лежали хлеб и горячий шашлык. То ли слуг не было дома, то ли она не хотела, чтобы они видели ее посетителей, но Сара сама обслуживала гостей: вносила шампуры и раздавала мужчинам. Хозяйка с особым уважением обращалась с гостями, хотя как одежда, так и они сами выглядели довольно подозрительно.

— Уже за полночь, — сказал одни из них, — но ничего не слышно.

— Если бы раздался малейший шорох, моя собака сразу бы залаяла, — проговорила хозяйка. — Не волнуйтесь, как только услышу стук, сразу открою.

И она вышла. Видимо, присутствующие ждали кого-то, чье опоздание сильно беспокоило их.

— Уж не случилось ли чего? — проговорил один из них.

— Да они из-под мельничных жерновов выйдут целехонькими!

— Тогда почему же так задерживаются?

— Кто знает? Может, им помешало что-то очень важное?

Они снова принялись за выпивку, утешившись мыслью, что те, кого они ждали, выберутся целыми и невредимыми даже из-под мельничных жерновов.

А Сара, выйдя из погреба, поднялась по каменным ступенькам и прошла к себе в спальню. Здесь лежало ее единственное дитя, маленький Петрос. Тонкое одеяло закрывало лицо ребенка, мать откинула его, чтобы мальчик мог свободнее дышать. В комнате было жарко, он вспотел, и капельки пота мелкими росинками выступили на белоснежном, как лилия, лбу и алых щечках. Мать наклонилась и поцеловала его так осторожно, что ребенок не почувствовал поцелуя. Потом села у изголовья и с глубокой грустью стала смотреть на его лицо. Глаза бедной матери увлажнились, и она глухо зарыдала. Эта женщина, некогда продававшая свою любовь и не любившая никого, обожала сына той горячей любовью, которая дана только матерям. Но отчего она плакала?

В Зеву проживало около пятидесяти армянских семейств. Когда пошли слухи о том, что Давид Бек собирается осадить крепость, армяне изъявили желание покинуть ее. Хозяин крепости, Асламаз-Кули-хан, не дал им уйти, сказав: «Вы нужны мне здесь. Когда ваши единоверцы осадят город, я заряжу вашими головами пушки и выстрелю по врагу». Персы держали их как заложников, решив в случае поражения выместить на них злобу. И армяне со страхом ждали ужасного конца. Теперь стало понятно, отчего плакала Сара: ее сын был одним из многих детей, которых могли зарезать на улицах крепости.

Едва слышный стук прервал ее мысли. Она вскочила, побежала к двери и быстро открыла. Вошло четыре человека. Сара проводила их в погреб. Один из прибывших был горбатый брадобрей, другой — его миловидный ученик, третий — верзила-плотник, четвертым был незнакомый мужчина, присоединившийся к ним по дороге и одетый фаррашем хана.

При виде их гости Сары сначала растерялись и насторожились, но когда цирюльник, подойдя к ним, сказал: «Привет вам», они радостно окружили его и стали прикладываться к его деснице.

— Бог свидетель, батюшка, даже черт из преисподней не узнал бы тебя, если бы ты не заговорил.

Брадобрей этот был тер-Аветик, священник из Алидзора, один из самых смелых военачальников Давида Бека.

— Садись, батюшка, — сказали ему, — шашлык еще не остыл, мы оставили и на вашу долю.

— Господь благословит вас, дети мои, — ответил священник, — сядем, конечно, сядем. Дайте сначала скинуть с себя все эти штуки. — И он стал отстегивать пояс с принадлежностями цирюльника и оба своих горба.

Тем временем один из находившихся в комнате подошел к миловидному ученику цирюльника; стоя в стороне, тот ждал, узнают ли его.

— Ах, отец Хорен! — воскликнул подошедший. — Тебя и вовсе не узнаешь, не будь шрама на лице.

Отца Хорена, молодого монаха из Татева, мы впервые увидели в роли погонщика мулов, когда он перевозил в крепость военное снаряжение. А в одежде ученика цирюльника он стал совершенно неузнаваем.

Третьего, плотника, узнали сразу: он слишком выделялся высоким ростом и крупными чертами лица. Увидев однажды, его нельзя было забыть. То был Степанос Шаумян, любимец Давида Бека.

— Князь, — сказали ему, — даже с этими пилами и теслами ты не выглядишь как мастеровой…

— Так кажется только тем, кто знает меня, — ответил Степанос, снимая с плеча хурджин.

Мнимый же фарраш был Бали, сын мелика Парсадана, весьма умный и сообразительный молодой человек, умевший преображаться в кого угодно.

А сидевшие в погребе были местные армяне, один из которых состоял старостой армянского квартала.

Когда все расселись, вошла Сара с большим тазом и кувшином холодной воды, чтобы вновь прибывшие могли помыть руки и приняться за еду. Сквозь белую вуаль, покрывавшую ее лицо, видны были красивые глаза и брови. Но этого было достаточно, чтобы составить представление о ее женском обаянии.

Покончив с ужином, тер-Аветик обратился к тем, кто ожидал их появления:

— Теперь рассказывайте, как обстоят у вас дела.

Староста местных армян ответил, что все важные участки укреплены, здешние магометане вооружены и готовы обороняться до последнего дыхания. У них имеются пушки, а у Давида Бека их нет. Это сильно затруднит взятие крепости, если только Беку не помогут изнутри.

— Мы повернем против врагов их же пушки, — сказал тер-Аветик в свойственной ему уверенной манере. — А могут здешние армяне хоть немного помочь нам?

— Могли бы, будь у нас оружие, — ответил староста, — но услышав о приближении Давида Бека, хан отобрал все наше оружие. Мало того, еще обещал перебить всех армян, если Бек осадит город. И он выполнит свою угрозу. Сегодня все говорили, что Асламаз-Кули пошлет делегатов к Давиду Беку, чтобы довести это до его сведения.

— Глупая затея, — вмешался Степанос Шаумян, — ничего не остановит Давида Бека — даже жизнь пятидесяти семей. Ведь он освобождает весь край! Но я уверен, что никто не пострадает, если мы поведем дело разумно.

Во время этого разговора отец Хорен незаметно вышел из погреба. У дверей в темноте его ждала Сара. Молодая женщина взяла монаха за руку и повела в спальню, где лежал ее сын, маленький Петрос. Отец Хорен, не глядя на мать, молча подошел к спящему ребенку и стал вглядываться в его черты. Сердце молодого человека учащенно забилось, ноги задрожали, и свеча едва не выпала из рук, пока он смотрел на ребенка. Вдруг мальчик поднял руку, словно отгоняя муху. Жест был таким умилительным, что монах не сдержался, наклонился над спящим ребенком, взял ручонку и прижал к губам. «Как похож!..» — пронеслось в его голове.

Мать стояла рядом, неподвижная, как статуя. Ее побледневшее, неспокойное лицо выражало стыд и муки совести. Когда монах, поставив свечу на стол, сел у постели ребенка, Сара со слезами на глазах опустилась перед ним на колени и, взяв его руки в свои, сказала:

— Ты не говоришь со мной… все еще не можешь простить… Посмотри же на меня, Хорен, я та, кого ты когда-то любил… а после возненавидел. Перед тобой стоит на коленях несчастная, которая тоже боготворила тебя, когда была молодой, неопытной девушкой. Перед тобой на коленях преступница, и она не искупит свою вину, пока ты не простишь ее… Я изменила тебе, Хорен, и отдала свою любовь другому, ставшему потом моим несчастным мужем. Да, несчастным, ибо я свела его в могилу… чтобы быть свободной, чтобы легче переходить из одних объятий в другие. Я добилась своего… И уже ничто не мешало мне: ни стыд, ни семья, ни мнение людей. Порок настолько завладел мной, что я уже не могла сдержать себя… Словно человек, пьющий соленую воду — чем больше пьешь, тем сильнее жажда. Я падала все ниже — как может пасть глупая, легкомысленная женщина… Теперь я недостойна тебя — даже мое прикосновение может осквернить. Я вовсе не требую вернуть мне ту нежную любовь, которую я не смогла оценить, которую попрала… Я прошу только прощения. Ты должен простить, Хорен, во имя своей прежней любви. Простить как ученик господа нашего Иисуса Христа, прощавшего отвергнутых миром, падших женщин, которые орошали слезами его ноги и вытирали их своими волосами. Я — одна из них. Прости меня… И если в твоих глазах я потеряла все то, чем могла привлечь тебя, то ради нашего ребенка, — прости.

Пока несчастная женщина изливала перед монахом горькие беды своего сердца, отец Хорен пребывал в состоянии лихорадочного возбуждения, вызванного воспоминаниями о счастливом прошлом. Казалось, он снова ощущал прикосновение рук невинной девушки, чувствовал ее ангельское дыхание, когда-то наполнявшее его сердце бесконечным ликованием. Казалось, он слышит удары девичьего сердца, в котором его любовь занимала так много места. Он усадил женщину рядом с собой, взял ее дрожащую руку в свою и с глубоким чувством произнес:

— Зря думаешь, Сара, что ты виновата передо мной и тебе нужно мое прощение. Если ты пала, то в этом и моя вина. Я не смог удержать тебя, ведь ты была сиротой, неопытной девушкой. Мне следовало быть рядом, а я бросил тебя на произвол судьбы. Я оказался беспечным и позволил тебе впасть в соблазн. Твоя красота сыграла не последнюю роль в твоих заблуждениях, а я не смог предвидеть этого. И осознал свою ошибку, когда было уже слишком поздно, — ты уже не принадлежала мне… Но почему я называю это ошибкой? Это было жестокостью, непростительным грехом, во искупление которого я ушел в монастырь. Я думал обрести там покой, надеялся, что любовь небесная заставит забыть любовь земную. Но напрасно… Погасший было огонь заполыхал с еще большей силой, утраченная любовь не давала мне покоя. Когда я молился на коленях святой деве, перед моим взором вставало твое прекрасное лицо… Когда я пытался петь псалмы, с моих уст слетала песнь о тебе. Монастырь не смог излечить моих ран, он не вернул того, что было отнято у меня… Я искал утешения в любви к богу, — продолжал монах, — но не находил ничего в холодных стенах монастыря. Едва началось движение за освобождение родины, я предался ему душой и телом. В нем нашел я спасение, оно захватило меня целиком, не оставив времени для мыслей о тебе… Когда же решено было осадить Зеву, и я узнал, какая опасность грозит его жителям, я вспомнил о тебе и своем сыне и поспешил сюда на помощь…

При последних словах Сара припала к монаху, спрятала лицо у него на груди и зарыдала. Сквозь слезы она шептала: «Он не забыл меня, падшую женщину, он не бежит от меня с отвращением и ненавистью… О, я счастлива, счастлива!»

— Если бы я мог ненавидеть тебя, Сара! Если бы мог испытывать отвращение, — скорбно произнес Хорен. — Хоть бы ты совершила такое зло, чтоб я забыл тебя навек!.. Но ты не сделала этого, а если и попала в беду, то я первый толкнул тебя на это.

Сара обняла его, и горячие губы женщины прижались к его лицу. Отпрянув, словно от колдовского прикосновения, он воскликнул:

— Не целуй меня, Сара, лучше брани, упрекай! Проклинай меня, чтобы я возмутился и разлюбил тебя. Это успокоит меня. Дай мне повод возненавидеть тебя, и я буду счастлив.

— Но почему? — спросила Сара.

— Я еще сохранил чувства к тебе. И не могу совладать с собой, — отвечал отец Хорен с волнением. — Но у меня и не хватит сил покинуть монастырь и найти отдохновение в твоих объятиях. Я жалкое создание, лишенное простых человеческих прав…

— Я от тебя и не требую такой жертвы, Хорен, не вправе требовать. Ты только люби меня… одного лишь намека на твое чувство достаточно, чтобы смыть с меня всю грязь. Твоя любовь исцелит меня, направит по верному пути. Когда-то, потеряв ее, я бросилась в пучину разврата, как пьяница, желающий забыться в вине и с каждым днем все больше отравляющий тело и душу. Люби меня, Хорен, и это спасет меня…

— Буду любить… — ответил монах, но тут его позвал тер-Аветик.

Друзья отца Хорена, кончив совещаться, ждали его во дворе. Монах присоединился к ним, и они, выйдя из дома Сары, исчезли во мраке ночи.

XIV

На рассвете следующего дня Асламаз-Кули-хан с группой конных телохранителей объезжал крепостную стену, проверял башни, наиболее важные укрепления, отдавая распоряжения и приказы.

Крепость была окружена высокими неприступными стенами, помимо этого, она имела и природные укрепления: с одной стороны тянулось глубокое, как бездна, ущелье, по дну которого бежал Алидзор, а с противоположной стороны дыбились высокие остроконечные горы. Через каждые двадцать шагов стояли башни с зубцами, за которыми прятались воины, пристроив дула ружей в пробитых в стене щелях.

Самые удобные позиции занимали маленькие пушки, так называемые замбураки, которые легко можно было перевозить на верблюдах. Огромный ров, окружавший крепость снаружи, был заполнен водой, все мосты разобраны, кроме одного, по которому поддерживали связь с внешним миром.

— Я этим неверным покажу, как осаждать мою крепость! — стоя на самой высокой башне, произнес взбешенный Асламаз-Кули и, поднеся подзорную трубу к глазам, стал смотреть, не появился ли враг.

— Если даже все песчинки морей обратятся в воинов, то и они рассыпятся, обратятся в прах перед твоей силой, — отвечали окружающие его льстецы.

Асламаз-Кули был среднего роста, его роскошная черная борода доходила до пояса. Словно желая послужить примером для подданных, хан сегодня был вооружен до зубов. Он спустился с высокой башни, сел на коня и отправился обследовать другие позиции. За ним последовали конные телохранители.

В крепости царили ужасная тревога и смятение. Еще до рассвета все были на ногах. Мужчины вооружались, женщины прятали имущество. Отовсюду доносились вопли отчаяния, мольбы, плач…

Был ранний час, и хотя солнце еще не встало, было довольно светло. Окружающие горы окутывал густой туман. Вдали ничего не просматривалось.

В это время войска Давида Бека, разделенные на полки, трудными, обходными путями шли на крепость. Авангард под началом князя Баиндура подошел довольно близко к Зеву. Второй полк под командованием Мхитара спарапета подходил к крепости другим путем. Сам же Давид Бек вместе с князем Торосом имел под рукой главную силу — две тысячи пехотинцев и триста всадников.

На подходах к крепости персы воздвигли в нескольких местах сильно укрепленные позиции, чтобы не дать армянскому войску подойти близко и осадить Зеву.

Один из наиболее укрепленных пунктов прикрывал дорогу, ведущую прямо к крепости. Две высокие скалы, как два гигантских столба, высились по сторонам дороги, образуя узкую теснину. По ней и должны были пройти войска армянские, чтобы подойти к крепости.

Князь Баиндур со своим авангардом шел прямо к теснине. С ним был мелик Парсадан. Когда они подошли достаточно близко, Баиндур обратился к Парсадану:

— Послушай, мелик, сегодня батман-клыч персидского царя сыграет злую шутку над этими негодяями.

— Какую шутку? — спросил с улыбкой мелик Парсадан.

— Такую, какой они не видели в жизни, — ответил батман-клыч персидского царя. — Недурную позицию заняли мерзавцы. Если нас застигнут в этом узком проходе, тут же задушат, а если мы пойдем на высоту, где они укрепились, нас здорово отделают сверху. Надо заставить персов спуститься. Внизу их будет легче разбить.

— Но как этого добиться? — спросил мелик.

— А вот как. У них куриные мозги, скажешь «кыш» — убегут, скажешь «цып-цып» — прибегут. Нам нужно сначала напасть, а потом притворно отступить. Преследуя нас, они спустятся со своих высот и внизу мы прочтем им отходную.

— Попробуем… — сказал мелик Парсадап.

Они разделили свои войска на две части и стали с двух сторон подниматься к высотам по обе стороны теснины, занятой персидскими стрелками.

Сигналом к нападению послужили звуки зурны и доола. Хотя армянским воинам было приказано пойти в атаку лишь для видимости, эти храбрецы и мстители с криками: «Да здравствует Давид Бек!» стремительно кинулись вперед. Они были вооружены ружьями, копьями и кинжалами. Всего тысяча человек: по пятьсот у Баиндура и мелика Парсадана. Группа Баиндура поднималась по правую сторону от теснины, а группа Парсадана — по левую. Подъем был довольно крутой. Армянские воины, как кошки, цепляясь за скалы и извиваясь, как змеи, а то и перепрыгивая, как дикие звери, через глубокие расселины, продвигались вперед. Сверху гремели персидские ружья, но на такое расстояние пули не долетали. Армяне не отвечали, только изредка разряжали свои ружья в воздух.

Солнце взошло, но густой туман еще висел на горизонте: горы, поля, долины терялись во мгле.

— Волку нужен туманный день, а вору — темная ночь, — проговорил батман-клыч персидского царя — Туман нам на руку.

Зоркими орлиными глазами, спрятанными под густыми бровями, Баиндур стал всматриваться в окружающие горы. Туман все сгущался и казалось, похожие на белоснежные облака хрупкие горы налезают друг на друга. В Армении такая смена погоды характерна больше всего для Сюника. Ясный, чистый день внезапно сменяется туманным.

Из-за перемены погоды князь Баиндур изменил планы, составленные раньше вместе с меликом Парсаданом. Он отказался от своего первоначального замысла — после ложной атаки завлечь неприятеля вниз. Это отняло бы много времени. Князь любил действовать быстро. Он заметил, что воинам все труднее взбираться вверх по склону, значит, взятие высоты затянется, а спустя какое-то время воины и вовсе выдохнутся. В то же время, если пойти мимо гигантских скал, можно сделать крюк и выйти по ту сторону теснины. Туман дал бы возможность совершить обход совершенно незаметно. На той стороне они бы выиграли следующее: во-первых, воинам Баиндура не надо было входить в ущелье, где они могли бы попасть под обстрел неприятеля, во-вторых, они зажали бы противника меж двух огней.

Князь Баиндур подозвал к себе хромого Ованеса, который числился его телохранителем.

— Эй, ты, хромой бес, — обратился он к нему, — не знаешь, куда мы выйдем, если пойдем вот так? — и он показал направление.

— На ту сторону ущелья, не входя в него, — ответил хромей телохранитель. — Но для этого нужно сделать большой крюк.

— Верно, зато этот крюк избавит нас от необходимости карабкаться по скалам, ежеминутно рискуя сорваться в пропасть и сломать себе шею.

— Что ж, можно, — ответил Ованес одобрительно.

— Если перейдем на ту сторону, мы поставим врага меж двух огней,

— Если только он не заметит нашего передвижения.

— Хочешь сказать, персы могут преградить нам путь и приостановить продвижение вперед? Отлично, нам только этого и надо, — пусть спускаются со своих высот! Но могу поклясться двенадцатью апостолами и тремястами шестидесятые шестью патриархами, — они ни черта не заметят. Видишь, как сгущается туман?

Хромой Ованес посмотрел вверх; в самом деле, молочный туман стал все более походить на облака.

— Ты знаешь, для чего все это говорю тебе? — продолжал князь Баиндур. — Чтобы разъяснить мои планы. Я пойду вот так. А теперь беги к мелику Парсадану и расскажи ему об этом. Понял?

— Понял, — ответил хромой, готовясь идти.

— Ну, торопись, мой храбрец! — подбодрил его князь. — Даже хромой, ты самый быстроногий из моих телохранителей. Сообщи мелику Парсадану, чтобы не трогался с места. Через несколько часов враг окажется между мной и им, и мы зажмем его с обеих сторон.

Хромой телохранитель сгинул как черт.

Кпязь взял с собой четыреста человек и пошел по избранному направлению, а сто оставил, чтобы они «заняли» врага ружейной перестрелкой, создавая впечатление, будто здесь все войско.

Путь, который избрал князь Баиндур, оказался не таким легким, как он думал: приходилось без конца спускаться в глубокие ущелья и подниматься, и все это по козьим тропам.

Постоянные дожди, стремительные потоки разрыли грудь горы, оставив глубокие расселины. Через густые заросли колючего кустарника и вьющихся растений могли бы проползти разве что змеи. Но армянский воин, родной сын своей страны, умел пройти и тут. Трудности еще больше подзадоривали его, даже вызывали нечто вроде умиления и восторга. Идея освобождения родины полностью захватила его. Ведь сегодня ему предстояло взять крепость Зеву — одно из самых значительных укреплений этого края. Умереть или взять ее — таков был обет каждого.

Пока князь Баиндур со своей группой медленно, но верно шел к цели, мелик Парсадан на той стороне горы вынашивал другие планы. Это был умелый, опытный солдат, а по уму — отличный правитель страны. Алидзор с прилегающими к нему селами принадлежал ему.

Между воинами Парсадана и персами продолжалась ленивая перестрелка, ни одна из сторон не решалась напасть. Ружья палили больше для виду, словно противники говорили друг другу; «Смотри, я здесь».

Туман совершенно потерял белизну и был уже цвета золы. Вдруг поднялся легкий, но довольно прохладный ветер, заморосил дождь. Это весьма неприятное во время сражений обстоятельство почему-то обрадовало старого полководца. Морщины на его лице дрогнули, и в глубоко сидящих глазах промелькнула улыбка. В эту минуту появился хромой Ованес с сообщением от князя Баиндура.

— На войне твердые и неизменные решения не всегда оправданы, — произнес мелик Парсадан с обычным своим спокойствием. — Надо приспосабливаться к изменившимся условиям. Баиндур приказывает мне не трогаться с места, а что вы прикажете дождю?

— Дождю я ничего не могу приказать, — смеясь ответил хромой гонец, — он будет идти, сколько захочет.

— Вот именно, — улыбнулся старый воин. — И, судя по этим темным тучам, довольно долго. Мелкий дождь у нас не скоро прекращается. А этот дождь принесет нам успех…

— Другими словами, скоро все мы станем мокрыми курицами…

— Я повторяю, что дождь принесет нам успех. Это можно считать делом решенным. Ты знаешь, что у персов фитильные ружья. От дождя фитили отсыреют, и они не смогут стрелять. А у наших отличные кремневые ружья, они не очень боятся дождя. Теперь уже можно смело нападать, и через несколько часов персы с горных вершин посыпятся в ущелье.

Замысел мелика Парсадана на деле не противоречил планам князя Баиндура, а даже способствовал их исполнению.

И в самом деле, армяне были вооружены отличными кремневыми ружьями, закупленными в Европе армянскими купцами Исфагана и переправленными через Каспийское море и Россию. Армянский воин впервые видел на конце своего ружья штык и это забавляло его, как забавляет ребенка новая игрушка.

У врага же ружья были старого образца и очень тяжелые. Вместо штыка они оканчивались двумя деревянными рогами, которые служили опорой. Рога были приспособлены так, что легко перемещались, во время стрельбы их можно было втыкать в землю, а дуло устанавливать на них горизонтально, как на козлах. Это имело и еще одно удобство, — если у солдата дрожали руки, тяжелое ружье оставалось неподвижным. А в походе рога устанавливались параллельно стволу ружья, и они выглядели как штык[142].

Дождь все моросил. К счастью, грязи не было, песчаная почва впитала воду. Кроме того, горные склоны были покрыты густой травой, либо скальными породами, по которым вода сбегала вниз.

Все это наполняло сердце мелика Парсадана несказанным ликованием. Старый воин как будто снова помолодел, стал по-юношески живым и задорным. Вздыбленные скалы на краю бездны, вертикальные, как стены, утесы, непроходимые склоны и глубокие ущелья не приводили его в отчаяние. Идя впереди своего войска, он подбадривал людей:

— Ну, дети мои, еще одна гора — и враг окажется у нас в когтях!

А «дети» продвигались вперед, как львы, и ни в каком подбадривании не нуждались.

Пройдя довольно большое расстояние, мелик Парсадан приказал сделать привал перед решающим сражением. Люди беспорядочно расселись на камнях. Одни курили, другие, вынув из мешочков маленькие бутылочки с водкой, пили и угощали товарищей. Покрасневшие, обожженные горным воздухом оживленные лица воинов выражали такое удовольствие, будто они сидели на пирушке или свадьбе.

У воинов не было специальной формы, они носили местную одежду из сотканной руками армянской женщины шерсти. Эти грубоватые ткани имели то преимущество, что не пропускали воды. Поэтому люди беззаботно сидели под проливным дождем, лишь укрыв под верхней одеждой оружие.

Воины отдыхали, а мелик Парсадан беспокойно расхаживал взад-вперед Иногда он останавливался и к чему-то прислушивался. Из-за густого тумана дальше пятидесяти шагов ничего нельзя было увидеть, и ухо заменяло глаз. Слух старика, несмотря на возраст, не утратил остроты. Он обращал внимание на любой шорох, прислушивался к любому звуку и, как старый ведун, что-то предсказывал по ним. Он подозвал к себе военачальника Автандила:

— Ты слышишь, ружейных залпов стало меньше, видно, дождь уже не позволяет чаще стрелять.

— И я так думаю, — сказал Автандил, тоже прислушиваясь.

— Слышишь? — продолжал старик. — Пальба стала громче, видно, враг от нас недалеко.

— Он за той горой, — вмешался в разговор хромой Ованес, вдруг выросший рядом, точно из-под земли.

— Откуда ты знаешь? — спросил мелик Парсадан.

— Час назад я проходил мимо их расположения, так близко, что все видел сам. — И он рассказал, что враг довольно многочислен, его ружья никуда не годятся, но зато у каждого есть сабля, которую можно применить в рукопашном бою. Сообщив еще несколько подробностей, он добавил:

— Князь Баиндур, должно быть, уже прошел значительно вперед, может, даже находится сейчас там, по ту сторону ущелья. Персы что-то учуяли, они собирались переходить на тот берег.

— С Баиндуром им солоно придется, — улыбнулся Парсадан и обратился к Автандилу: — Люди уже достаточно отдохнули, можно выступать. Сначала пустим в ход ружья, потом пойдем в штыковой бой.

Автандил, мужчина лет сорока, известный своей дерзкой, бесстрашной самоуверенностью, был одним из сорока храбрецов, приехавших с Давидом Беком из Грузии.

— Да, уже пора… — подтвердил Автандил мнение мелика Парсадана.

— Мы потеряли немало, времени. Хоть солнца не видно за тучами, но уже полдень, а путь еще не расчищен. Скоро подоспеют войска Бека, но прежде надо смести с дороги негодяев.

После этого непродолжительного военного совета старый военачальник отдал необходимые распоряжения, и войска, разделившись на несколько групп, перешли в атаку.

Хоть туман и мешал, но расположение противника уже было известно благодаря хромому Ованесу, который принес довольно точные сведения — враг был за указанной им горой. А пройти гору было трудно: на ее вершине укрепились персы, их темные силуэты видел хромой Ованес. Когда армянские войска подошли к подошве горы, мелик Парсадан крикнул:

— Огонь!..

— Да здравствует Давид Бек! — раздался единодушный крик воинов и в ту же минуту загремели все ружья. Густой дым смешался с темным туманом, и ужасающий грохот, подобно разрывам снарядов, распространился по горам, дробя воздух. Силуэты с горизонта пропали.

— Они всегда так, — сказал один воин другому, — коли нападешь — убегают, а как повернешь обратно — прямо звереют в погоне.

После первого залпа вновь воцарилась тишина, только слышно было, как воины торопливо перезаряжают ружья.

Группа наверху горы рассеялась с небольшими потерями. То были всего лишь караульные. Главные силы врага находились по ту сторону горы.

Армянские воины отдельными группами со звериной ловкостью стали подниматься на гору, туда, где прежде стоял караульный отряд персов. Занять эти позиции было немалым успехом, и на это потребовалось полчаса.

Вершина была не остроконечной, как это казалось издали. Здесь находилась ровная площадка, покрытая травой. Местами рос жалкий кустарник, а то и дикая груша.

Дождь перестал, небо мало-помалу прояснилось, за туманом и облаками смутно угадывался солнечный диск.

Враг в тусклом свете заметил приближение армянских воинов и дал по ним залп из пушек.

— У этих мерзавцев даже пушки есть! — воскликнул мелик Парсадан, когда одно из ядер упало в нескольких шагах от него. — Огонь, ребята!

На этот раз уже не все вместе, а каждая группа стала стрелять друг за другом и продвигаться вперед. Со стороны врага стрельба была незначительной, он предпочитал отвечать пушечными выстрелами. Пушек, должно быть, было три. Такая перестрелка продолжалась целый час.

Автандил подошел к старому полковнику и сказал:

— Из этой детской игры ничего не выйдет, прикажи идти в атаку.

— Пока это опасно, — возразил мелик Парсадан. — Посмотри, вражеские силы объединились.

Автандил посмотрел в ту сторону, куда показал старик. Он увидел, как часть персов, находившаяся в правей стороне ущелья, то есть там, где должен был пройти князь Баиндур, оставив свое расположение, и в самом деле шла на объединение с другой.

— Готов поклясться, Баиндур все же провел этих дураков, — весело произнес Автандил. — Как ты думаешь, мелик?

— Скоро увидим, — ответил старый воин, — Баиндур никаких упущений не допустит, сам сообщит обо всем. Но до этого нам необходимо удержать занятую высоту.

Пока армянские военачальники обменивались предположениями и медлили, вражеские войска объединились и даже перешли в наступление.

— Ийя-Али! — закричали тысячи голосов, и горы сотряслись от диких выкриков.

Это священное имя наполняет сердце магометанина яростным воодушевлением. С этим именем связаны религиозные чувства, произнося его, он забывает и себя, и свою жизнь, и с мрачным фанатизмом готов жертвовать всем во имя любви к святому.

— Ийя-Али! — повторялись выкрики и, подобно ужасной буре, персы рванулись вперед.

— Да здравствует Давид Бек! — закричали армянские храбрецы и ответили врагу ружейными залпами.

Земля покрылась трупами. Но враг не пал духом и пошел в атаку. Пушки теперь стали грохотать чаще. У армян не было пушки: спрятавшись за скалами, укрывшись в кустах, а то и в глубоких окопах, они стреляли по врагу из ружей.

В это время какой-то молодой человек, вытирая со лба пот и с трудом переводя дыхание, подошел к мелику Парсадану:

— Меня послал к вам князь Баиндур… Сказал, передай от меня большой привет… Сообщи, что батман-клыч персидского царя прошел через «волосяной мост». Сейчас враг находится между нами, если есть возможность — используйте ее. Я отсюда, а ты оттуда…

Надо было знать язык князя Баиндура, чтобы понять его. Хотя на этот раз смысл его слов был несложен: князь перешел через «волосяной мост», то есть совершил труднейший крюк по скалам и расселинам. Теперь враг находился между двумя частями армянского войска и легко было разбить его с двух сторон.

Эта радостная весть мгновенно облетела армянских воинов, сердца у всех преисполнились отваги и решимости.

— Дети мои, орлы мои! — крикнул старик-воин, быстрым шагом обходя свои ряды. — Старайтесь, чтоб никто не ускользнул от вас!

Снова загрохотали вражеские пушки — замбураки.

— Эти замбураки нам надоели, — сказал один из воинов. — До каких пор оставлять пушки в их руках?

— Ничего, скоро отнимем… — ответил другой.

Вдруг персы растерянно заметались. Видно, их с тыла тоже стали поливать огнем.

— Бамндур подоспел!.. — послышались сотни радостных возгласов.

Враг оказался зажатым меж двух огней. Но он был упорен и не думал сдаваться. В разных местах продолжался яростный бой. Воздух был пропитан густым дымом.

В эту минуту группа воинов во главе с Автандилом, словно разорвав завесу огня, пробилась сквозь толпы противника, чтобы захватить пушки. Какой-то молодой воин с орлиной быстротой набросившись на персидского знаменосца, ударом сабли свалил его наземь и отнял знамя. Вражеская пуля пронзила его бедро. Он поднял вверх знамя и, крикнув: «Да здравствует Давид Бек!», громко расхохотался.

— Я и раньше хромал на эту ногу!

И правда, то был хромой Ованес.

Потеря знамени посеяла панику среди противника. На флаге красными красками была нарисована десница Али, охраняющая мусульман и придающая им сил и мощи.

Чуть поодаль шла отчаянная рубка. Группа Автандила сражалась с персидскими канонирами. Армяне старались завладеть пушками, а персы оказывали яростное сопротивление. Здесь вместо пороха действовала острая сабля. Армянские штыки совершали чудеса. Кровь текла ручьем. Люди падали друг на друга.

— Проклятый, довольно тебе досаждать нам! — воскликнул Автандил и опустил свою тяжелую саблю на голову перса-великана, который, получив более десяти ран, все не отходил от пушки. Обняв жерло, он так и остался стоять, лишь разрубленная голова наклонилась набок, из глубокой раны забила фонтаном горячая кровь и окрасила охраняемое им смертоносное орудие. Скинув труп на землю, Автандил завладел пушкой. Остальные замбураки тоже перешли в руки армян.

Пока здесь шел бой, с другой стороны горы князь Баиндур громовым голосом кричал своим воинам:

— Не тратьте на них пороха, ребята! Колите их штыками!

И армянские воины, наступая, одни саблями, другие копьями и штыками, а третьи камнями избивали идущих им навстречу персов. Кровавый бой длился несколько часов, пока персы не заголосили:

— Райя!.. Райя!..

То есть сдаемся, подчиняемся.

Князь Баиндур и остальные были того мнения, что пленных следует убить, но старый мелик Парсадан воспротивился этому, приказав только разоружить их и взять в плен. В руки армян попало много скота, телег и большое количество военной добычи. В сражении армяне потеряли около трехсот человек, а противник — примерно две тысячи, не считая множества раненых.

— Во всей этой перепалке одно очень радует, — подойдя к мелику Парсадану, сказал Баиндур, — нам удалось захватить у противника пушки, которых у нас не было.

— Да, при осаде крепости они нам очень пригодятся, — ответил старик со своей всегдашней доброй улыбкой. — Думаю, и Давид Бек будет доволен: он любит отбирать у врага оружие, чтобы потом направить на него же.

— Однако где задержался этот Бек? Что-то не видно его, — спросил князь Баиндур, оглядываясь вокруг, точно Давид Бек был где-то рядом.

Не успел старый мелик ответить, как появился гонец с известием, что Давид Бек и князь Торос с войсками вошли в ущелье и уже на пути к крепости. Он добавил, что Бек знает о победе и поэтому без опасений вступает в ущелье, уже очищенное от врага.

— А от Мхитара спарапета нет известий? — спросил у гонца мелик Парсадан.

— Он тоже одержал блестящую победу, вышел из прохода Кара-Бурун, занятого врагами. Сейчас спарапет уже, наверное, добрался до крепости.

— А мы чего ждем? — спросил Баиндур и отдал приказ о выступлении.

Пленным связали руки, отнятые у них боеприпасы погрузили в их же телеги, на которых устроили и раненых армян.

Было уже совсем темно, когда Давид Бек вместе с князем Торосом, с одной стороны, и Мхитар спарапет — с другой подошли к крепости. Как только подоспел Баиндур с меликом Парсаданом, началась осада Зеву.

XV

За дождливым туманным днем последовала ясная звездная ночь.

Зеву[143] был осажден армянскими войсками. Персы потерпели поражение на всех позициях. Было много убитых и попавших в плен, а те, что уцелели, бежали и укрылись в крепости. Персы разрушили все мосты, ведущие к ней. Сообщение с внешним миром было прервано.

Крепость Зеву находилась на левом берегу Алидзора, на милю южнее старого Багаберда. Подобно многим крепостям Сюнийского края, она была построена в таком месте, где две реки, сливаясь, составляли нечто вроде вытянутого треугольника. В таком треугольнике и располагалась Зеву. С юга бежала река Алидзор, а с запада Гехва. Зеву находилась не на возвышении, как другие крепости Кафана, а в узком ущелье, сжатом в объятиях упомянутых рек. Только с одной стороны, с запада, у нее было высокое расположение — там стояла неприступная цитадель.

Крепость окружала толстая стена, укрепленная коническими башнями. Стена была опоясана вторым укреплением — земляной насыпью, принимавшей в свои мягкие объятия пушечные ядра, как безболезненно принимает в себя иголку мягкая перина. Земляной вал был мощной защитой. Вдоль этого заслона по глубоким природным траншеям грохоча, ударяясь о камни и скалы, текли Алидзор и Гехва, сливающиеся у подножья крепости словно для того, чтобы сделать ее еще более неприступной.

В самой крепости царили отчаяние и паника. Словно заколдованные предсказанием злого волшебника, люди были убеждены, что мир вот-вот рухнет, и они канут в вечность. Каждый в ужасной тревоге ждал наступления рокового конца. В ханском гареме безнадежность положения ощущалась еще сильней. Несмотря на позднее время никто из жен не спал, хотя им давно уже полагалось быть в постели. Они даже не притронулись к ужину: дорогие яства ханской кухни остывали на больших медных подносах. Евнухи, при всем своем искусном лицемерии, пребывали в растерянности, не зная, как успокоить, утешить женщин.

Одна из молоденьких жен хана, как безумная, металась по своей роскошно обставленной комнате. На голове ее не было покрывала, только шелковая ленточка схватывала роскошные волосы, которые свободно спадали на полуоткрытую грудь и гибкую спину. Лицо покрывала бледность, глаза лихорадочно горели. Она подошла к окну, дрожащими руками подняла розовый бархатный занавес, взяла изящную инкрустированную шкатулку, сработанную мастерами Исфагана, села на ковер и положила ящичек рядом. Маленький ключ повернулся в ее нежных пальцах, и коробка открылась. Казалось, в ней спрятаны ярчайшие звезды неба, сразу же засверкавшие в свете свечи. То были бриллианты, которые не только в торжественные дни, но и в обычное время украшали руки красавицы, ее пальцы, шею, грудь и даже голени.

В этом ящичке заключалась ее радость, невыносимый супруг этими побрякушками покупал ее любовь. А теперь она грустно посмотрела на слепящие взор камни, закрыла шкатулку и задумалась, куда бы спрятать свои сокровища. Прижала шкатулку к груди, встала. Внезапно раздался грохот пушек, эхо его умножилось в узких ущельях, окружающих крепость. Женщина невольно вскрикнула, руки ее ослабли, шкатулка выпала, и драгоценные камни рассыпались по ковру, сделав его рисунок еще более красочным. То были звуки вражеских пушек. Они не первый раз гремели в этот вечер, но госпожа, погруженная в мрачные раздумья, ничего не слышала. Внезапно она вздрогнула. Бриллианты были забыты. Она вспомнила о сыне. Стала лихорадочно искать его в комнате, не подумав даже, что здесь его нет, что он лежит в комнате рядом под надзором служанки.

Охраняющий госпожу евнух дремал в коридоре и не обращал никакого внимания на то, что происходит в гареме. Старик был курильщиком опиума, а этой ночью, видимо, желая отогнать мрачные мысли, превысил дозу, и опьяняющий яд окончательно сразил его. Крик женщины нарушил его покой, в полусне он поднял голову, но, ничего не увидев во мраке коридора, снова опустил ее на жесткую подушку. Эта подушка, вернее мешок, набитый соломой, лежала прямо перед дверью госпожи и вместе с бритой головой евнуха охраняла вход. Таким образом, евнух представлял собой как бы большой замок на двери прекрасной жены хана. Всю ночь, как верный пес, прижавшись головой к двери, проводил он в коридоре. Никакое движение у входа в комнату госпожи не могло пройти незамеченным. И если этот грозный сторож просыпался, смерть дерзкого посетителя была предрешена.

Хотя во дворце царила суматоха, жизнь в гареме шла по заведенному порядку. Это единственный институт в магометанском мире, законы которого остаются незыблемыми при любых обстоятельствах. Пусть хоть конец света настанет, пусть все рушится, пленница гарема не вправе выйти из своей комнаты.

Но сейчас женщина не стала бы считаться с этими строгостями. Если бы только она вспомнила, что ее дитя в соседней комнате, она бы толкнула дверь и, перешагнув через спящего евнуха, прошла бы к служанке. Как птица, заключенная в клетку, металась она по комнате, раз сто перешарила свою постель, но все не верила глазам, что сына нет. Потерявшая ребенка мать была в страшной тревоге. Смятение, мучительные сомнения так извели ее, что когда снова загрохотали пушки, она упала в обморок, распростерлась на бриллиантах, рассыпанных по ковру.

В соседней комнате еще горела свеча. Служанка Паришан сидела у постели спящего ребенка. Тяжелое, прерывистое дыхание младенца говорило о том, что он нездоров — уже несколько дней у него болело горло.

Мальчик поднял голову, сквозь полузакрытые глаза посмотрел на служанку и произнес:

— Воды…

— Сейчас, мой мальчик, — ответила Паришан и встала исполнить его просьбу.

Ребенок выпил, положил голову на подушку и мгновенно уснул. Паришан снова села у его постели. То ли по обязанности, то ли из сострадания к больному мальчику, но она решила этой ночью не спать совсем. А может, она боялась грохота орудий не меньше, чем другие, и страх прогонял сон?

Снова послышался грохот пушек.

Но эти звуки, приводящие других в ужас, казалось, лишь забавляли служанку. Ее мрачное лицо прояснилось, и в больших глазах зажегся веселый огонек. Грохот пушек отзывался в ее сердце ликованием.

Она встала, взяла свечу и тихо вышла. Несколько минут постояла в передней, глядя на спящего евнуха. Сильный храп говорил о том, что старик спит глубоким сном. Она прокралась к двери госпожи. Наклонилась, прижалась ухом к замочной скважине. Ни шороха нс доносилось изнутри. Она решила, что госпожа спит, однако та лежала в обмороке.

Паришан на цыпочках вернулась к себе, поставила свечу на место и села у изголовья ребенка. Несколько минут она пребывала в нерешительности, которую легко можно было прочесть на ее озабоченном лице. Потом медленно поднесла руку к одеялу и осторожно откинула его. Со страхом посмотрела на младенца, дрожа и не решаясь исполнить задуманное.

— Спать, спать! — послышалось с высокой башни гаремной службы.

То был повелительный голос главного евнуха, который со своего наблюдательного пункта обозревал весь гарем. Вышка была установлена в таком месте, чтобы видеть все комнаты жен. Трижды за ночь раздавался этот грозный окрик. В первый раз, когда жены кончали ужинать, во второй, когда они гасили огонь, и в третий — когда двери запирались и всякое движение прекращалось.

Предостерегающий голос евнуха звучал сейчас во второй раз. Через несколько минут гарем должен погрузиться в темноту. Этот окрик словно подстегнул служанку, которой недоставало смелости. Она поднесла дрожащие руки к шее малыша, схватила за горло и большим и указательным пальцами так сдавила опухоль, что ребенок встрепенулся, захрипел и вдруг сильно закричал.

Паришан с удивительным проворством вскочила, ударила ногой по свече, опрокинула ее и громко закричала: «Задохнулся, задохнулся, помогите!»

Она вбежала в комнату госпожи, наступив ногой на спящего евнуха, который, проснувшись, не сразу понял, что случилось. В страшной тревоге он решил, что неприятель уже ворвался в крепость и началась резня. С криком «На помощь, на помощь!» старик выбежал во двор.

Неменьшим было и изумление служанки, когда она вбежала в комнату госпожи. Увидев ее, лежавшую, как труп, на ковре, беспорядок в комнате, сломанную шкатулку и рассыпанные бриллианты, она подумала, что здесь побывали разбойники, которые ограбили, убили госпожу и скрылись.

Но увидев запертые окна, Паришан успокоилась. Сразу поняла, что это она сама перешагнула через евнуха и открыла дверь. Значит, воры никак не могли проникнуть сюда. Она почувствовала свою ошибку и поспешила использовать этот момент в собственных целях.

Не теряя времени, она выскочила во двор, чтобы помешать глупому евнуху вызвать людей.

— Асад, Асад! — закричала она, подходя к нему. — Ты что, спятил? Там наша госпожа умирает, ребенок задыхается, а ты тут орешь во все горло! Идем же, идем скорее!

— Что случилось? — спросил ошеломленный Асад.

— Идем, посмотри, что случилось, несчастный! Спишь, как убитый, ни о чем не подозреваешь…

Служанка чуть не насильно схватила его за руку и потащила к комнате госпожи.

Но евнух, желая показать свою осведомленность, запомнил только одно слово служанки «задохнулся» и спросил:

— Ты сказала — задохнулся. Кто задохнулся?

— Ребенок, болван! Ты что, не знаешь, что он уже несколько дней болеет, у него распухло горло. Сейчас боль усилилась, и он задыхается.

— А что с госпожой?

— Откуда мне знать? Лежит на полу у себя в комнате.

У евнуха немного прояснилось в голове, и он поспешил к госпоже.

К счастью, крики служанки и евнуха прозвучали в ту минуту, когда в крепости загрохотали пушки, и никто не услышал возгласов.

О случившемся в гареме не узнал даже главный евнух, который со своей вышки все видел и все знал.

Услышала лишь та, которая и не должна была слышать, — та, что лежала в обмороке на полу. Когда до слуха несчастной матери дошло слово «задыхается», она встрепенулась, раскрыла глаза и растерянно огляделась вокруг. Крики «помогите, помогите!» окончательно привели се в себя. Она вскочила и побежала в комнату служанки. Шаря в темноте, искала постель сына, пока не подоспели со свечой служанка и евнух. Ребенок еще плакал и хрипел, потом стал кашлять кровью и гноем. От надавливания опухоль лопнула и гной вытек. Хотя это и было полезно больному, однако поступок Паришан не имел целью ни вылечить ребенка, ни задушить. Просто она хотела привлечь к ребенку внимание матери и добилась своего.

Увидев сына в таком состоянии, мать, как безумная, обняла свое дитя и стала рыдать.

— Он умирает!.. Умирает, Паришан! — стонала она.

— Пусть лучше Паришан умрет, госпожа моя, — ответила служанка, притворяясь, будто вытирает слезы. — Не плачь, не бойся, опасность миновала. Пусть бог перенесет боль Фархада на меня, если с ним что-нибудь случится.

Старый евнух застыл на месте, глядя на печальную картину. Слова служанки не успокоили мать, даже когда ребенок перестал плакать, положил головку на ее грудь и впал в забытье.

— Вот и хорошо, очень хорошо, — продолжала Паришан, — видишь, Фархад успокоился, сейчас уснет, Сара говорила то же самое. Утром, как взглянула, сказала, что ночью опухоль прорвет, так в точности и исполнилось. Слава тебе, господи, у Фархада все позади. Но Сара просила дать ей знать об этом. Пойду за ней, я не посмотрю, что сейчас ночь, ради Фархада я и в ад готова спуститься.

При последних словах служанки госпожа немного пришла в себя. В самом деле, утром Сара осмотрела ребенка и сказала, что, возможно, этой ночью опухоль прорвет, и когда изо рта потекут кровь и гной, опасность минует. Надо только сразу же, не теряя времени, дать ей знать, чтобы она смазала горло лекарством.

Но кто же эта Сара? Уже известная нам виноторговка, что прошлой ночью принимала тер-Аветика, переодетого цирюльником, отца Хорена — его учеником, Степаноса Шаумяна — плотником и Бани — ханским фаррашем. Саре хорошо было известно расположение комнат во дворце хана. Она иногда тайком носила для Асламаза-Кули вина, ибо хан не хотел, чтобы слугам-мусульманам стала известна его склонность к спиртному — умная Сара бережно хранила эту тайну. И вообще ее часто вызывали к женам, когда у кого-нибудь из детей болело горло, она умела лечить этот недуг.

— Так ступай же, не задерживайся! — торопила госпожа. — Ребенок без нее умрет!

— А мне как — пойти с Паришан? — нерешительно спросил евнух.

— Только тебя не хватало, старый хрыч! — ответила служанка сердито. — Разве ты не знаешь, что приказано этой ночью перебить всех армян и никто из них не осмелится и носу высунуть из дому? Я сумею уговорить Сару, но увидев твою рожу, она испугается и не придет.

Поскольку речь шла о жизни и смерти ханского сына, разозлившийся евнух промолчал — в другой раз служанке досталось бы за грубость.

— Ты только проведи меня мимо сторожей, — добавила она.

Главный евнух давно уже пропел с башни свой третий призыв ко сну, и все двери в гареме закрылись, никто не смел ни выйти, ни войти. Поэтому Асад пошел к главному евнуху рассказать о случившемся и узнать ночной пароль, без которого ни один сторож не открыл бы дверей.

К его возвращению Паришан уже была одета: она накинула теплый платок, укуталась в синюю чадру. Госпожа осталась одна в комнате, прижимая к груди малыша. Ему стало хуже, он метался, вздрагивая всем телом, точно немилосердные пальцы все еще душили его. Если бы ребенок знал о том, что случилось с ним, он бы все рассказал матери, но когда Паришан сдавила ему горло, он спал.

Во дворе гарема горело всего четыре фонаря на столбах, стоявших по углам внутреннего дворика. Окна комнат были темны, спали жены или нет, было неизвестно, но раз им велено спать, то перевернись весь мир, они обязаны были спать или делать вид, что спят.

Паришан с евнухом Асадом подошли к первым воротам и осторожно постучались.

— Пароль? — был вопрос.

— Фазан, — выдохнул евнух, и ворота раскрылись.

Старый Асад и Паришан прошли длинный крытый коридор — далан[144], освещенный двумя фонарями. Отсюда одна из дверей вела к небольшому дворику, где находилась гаремная кухня. Назвав еще раз пароль, они смогли пройти через ряд дворов, ворот и выбраться из лабиринта ханского дворца.

Здесь, в темных улочках крепости, царила суматоха, люди растерянно бегали, кричали. Служанка оставила евнуха на полпути и, велев подождать ее здесь, поспешила к дому Сары.

XVI

Ханский дворец делился на две части — гарем и диван. В диване этой ночью царило оживление. Комнаты были освещены: фарраши, писцы, военные и чиновники с нетерпением ждали распоряжения хана.

А хан с визирем уединились на военный совет. Быть может, впервые в такой час ночи Асламаз-Кули находился не в гареме. Комната, где они сидели, была маленькой занавеси опущены, двери заперты. За дверью ждал только один верный слуга. Владелец крепости сидел на дорогом ковре, перед ним с мольбой во взоре стоял на коленях визирь. Глухое зловещее молчание стояло между ними, слышалось лишь меланхолическое бульканье кальяна, когда хан вдыхал дым — сегодня он особенно налегал на кальян. На лице его читался гнев, лоб прорезали морщины, глаза метали молнии.

— Твой слуга настаивает, он умоляет тебя, — смиренным тоном говорил визирь. — Другого выхода я не вижу, любое сопротивление обречено на неудачу, оно только сильнее разозлит врага. Я вновь предлагаю завтра же утром сдаться. Мы подадим им знак перемирия. Я сам пойду во вражеский лагерь и легко заключу с Давидом Беком перемирие.

— Клянусь могилами своих предков, если ты осмелишься повторить эту глупость, я прикажу убить тебя, как собаку!

Угроза не испугала визиря, и он довольно хладнокровно ответил:

— Мне все равно, и без того воины Давида Бека прикончат меня. Уж лучше умереть от руки моего господина.

Последние слова немного смягчили гнев Асламаза-Кули, и он угрожающе произнес:

— Ты утратил разум, визирь, Асламаз-Кули-хан не может сдаться грязному гяуру, со своими разбойничьими отрядами дерзнувшему осадить мою крепость. Завтра с помощью великого пророка я скормлю его мясо своим собакам.

— Если бог даст и исполнится то, что сказал мой властелин, собаки отлично позавтракают. Однако не думаю, что им выпадет такое счастье, — насмешливо ответил визирь.

Хан снова рассвирепел и схватился за саблю:

— Ты смеешься надо мной, наглец!

Визирь не дал ему закончить и быстро ответил:

— Старый визирь не позволит себе смеяться над венцом своей головы, он всегда уважал тебя и преданно служил твоему покойному отцу (да пребудет душа его в райских кущах!). Он сам этими заботливыми руками вырастил тебя. Тот, кто ел хлеб и соль этого дома, никогда не изменит его хозяину…

— Но посоветует склониться перед каким-то неверным? — прервал его хан.

— Нет, посоветует склониться перед волей бога.

Хан промолчал и в задумчивости налег на кальян, словно стараясь пробудить свой дремлющий мозг. Но достаточно знакомый с нравом деспотов визирь знал — они столь же неумолимы, сколь и слабы. Когда они гневаются, надо им льстить, когда упрямятся — напугать, а когда слабеют, нужно немедленно захватить инициативу.

— Главные наши силы враг уничтожил, хан, нам некого выставить против него.

— Но ты забываешь, везирь, о неприступности нашей крепости. Она так прочна, что выстоит до тех пор, пока Фатали-хан не подоспеет на помощь.

— От Фатали-хана помощи не жди. Нашего гонца нашли на дороге убитым.

Хан побледнел.

— Кто тебе сказал? — спросил он.

— Те, кто видели его труп на берегу реки Чавндур, по дороге в Баргюшат, — медленно ответил визирь и добавил: — Если бы письмо и дошло, Фатали-хан все равно не смог бы нам помочь, теперь он дрожит за собственную шкуру и занят укреплением своей крепости. Успехи Давида Бека вселяют в людей ужас.

После небольшого раздумья Асламаз-Кули молвил:

— Нам поможет хан Легваза Сефи-Кули, мы и к нему выслали гонца.

— Сефи-Кули покинул Легваз и укрылся на Алагязе[145]. Пап из Калера, один из храбрецов Давида Бока, преследует его по пятам.

— Нам поможет бог, понимаешь? Бог Мухаммеда и Али, тот, кто с кучкой своих приверженцев распростер власть ислама над всем миром.

— Мы должны надеяться на бога, но не забывать, что и у христиан есть бог.

— Их ведет дьявол, истинный бог отворачивается от неверных.

— Дьяволу порой удается сделать больше, вот как сегодня. Все наши передовые части разбиты.

— Тем самым бог решил немного проучить нас.

— Почему бы не сказать — сильно проучить?

Мрачные мысли вновь овладели ханом и отразились на его страшном лице. И он в ярости сказал:

— Визирь, ты всегда успокаивал меня, утешал. Что с тобой сегодня? Твои слова вселяют в меня отчаяние.

— Сегодня у меня нет желания льстить. Я искренне предан тебе, потому и говорю правду.

— Это не преданность, визирь, ты хочешь обесчестить мой меч, — сказал хан возмущенно. — Выслушай, что я тебе скажу: ничто в этом мире не происходит без воли бога. Если подошел мой конец, будет так, как решило провидение. А если нет, если длань всевышнего все еще покровительствует мне, — пусть на нас нападет столько воинов, сколько звезд на небе — все равно ни один волос не упадет с нашей головы. Мы должны сопротивляться до последнего вздоха. Либо крепость выстоит, либо она станет нашей могилой…

— Последнее более вероятно…

— Пусть будет так!

Между ними вновь воцарилось зловещее молчание, то молчание, которое возникает между врачом и его пациентом, когда врач думает, какое бы еще лекарство предложить безнадежно больному человеку.

— Хан, ты сказал свое последнее слово, — с трудом начал визирь, — по позволь и мне для успокоения совести сказать свое последнее слово.

Хаи ничего не ответил, и визирь продолжал:

— Весь Кафан восстал против нас. Мы находимся между огнем и мечом. Восстание возглавляет старый мелик Парсадан, человек с железным сердцем и волчьим нравом, и его зять тер-Аветик. Поднялся Генваз. Тамошний люд ведут князь Степанос Шаумян, у которого сатанинский ум сочетается с храбростью Рустама[146], и Пап из Калера. Поднялся Чавндур. Предводитель их — князь Торос, обладающий силой и сердцем льва, вместе со своим родственником меликом Нубаром. Поднялся и Сисиан. Местными повстанцами руководит князь Баиндур — этот грозный великан, недаром все зовут его батман-клычем нашего шаха Гусейна, да еще крестьянин из Ужаниса, гигант Каспар по прозвищу Иерей Авшар. Пока лишь один Баргюшат остался в стороне — мелик Франгюл сохраняет дружеские отношения с ханом Фатали и еще не перешел на сторону повстанцев. Я уже не говорю о разных шайках, которые всех держат в страхе. Например, Адам из Багаберда наводит ужас на всю страну, до самого Севана. Казар из Гюльберда в своих набегах доходит до тех мест, где сливаются Ерасх и Кура. Саркис из Ширвандзора перевернул вверх дном всю Агаджаранскую область. Сыновья мелика, Маги, Ашот и Смбат, напрочь отрезали путь из Персии в Нахичеван и Ереван, они захватывают турецкие деревни близ Ернджака. Мелик Костандин из Мегри дерзнул даже перейти Ерасх и разрушить укрепления Кюрдашта. Юзбаши[147] Киджи из Татева со старостами Айты, Есаи и Симеоном опустошают Мугавуз и Верхний Сисиан. Старосты Минас и Степан из Шинуайра не дают покоя всему Зангезуру.

— А сейчас я расскажу, как ведут себя эти варвары, — продолжал старый везирь, — они безжалостно уничтожают мусульман, не считаясь ни с возрастом, ни с полом. В провинции Генваз они разрушили мусульманские села Вагравара, Багакар, Гомеранц, Тос, Тагаберд, Акис, Звар, Личк. Уничтожено все население Легвазского ущелья, и лишь небольшая часть их бежала в Ордвар. В Кафанской области сровняли с землей деревни Кац и Кио, в Баргюшатской — Чапнис, близ Сисиана — местечки Куртлар и Аджбедж… И это всего лишь начало.

Враг захватывает все, что попадется ему на глаза. В Хуступских горах в Чавндуре князь Торос приказал отнять у пастухов Фатали-хана две тысячи овец, а пастухов убить. Мхитар спарапет с тер-Аветиком истребили несколько пастушьих туркменских племен, населяющих горы Казан-Голлу, забрав шесть тысяч триста овец и четыреста тридцать голов прочего скота. В горах Казбеллу они расправились с другим туркменским племенем и угнали девятьсот голов скота, в Алангезских горах — табун отборных коней, принадлежавших князю Марза-Саилу.

Кроме того, мелкие разбойничьи группы Бека совершают нападения, наводящие ужас на население. В лесах Кхчавана устроил логово отряд старосты Арутюна из Вагаршапата, в приворотанских лесах обосновались со своими отрядами Егиазар-ага и Татевос-бек из Гандзака. По берегу Ерасха и в пустынных землях Джабраиля действуют князь Закария и юный Моси со своими людьми. Теперь невозможно пройти через мост Джабраиля. Гиорги Старший и Гиорги Младший, как звери, залегли в горах Зангезура. Несколько дней назад на дороге из Гориса в Нахичеван они ограбили караван наших паломников из двухсот человек. Люди Автандила и хромого Ованеса оставили Нахичеван, Даралагяз и озеро Севан и обосновались в темных лесах Муганджика. Дорога на Окузарад полностью закрыта.

Эти дерзкие восстания и зверские набеги возглавляет человек, которого не назовешь иначе, как безжалостным чудовищем, рядом с которым все черти преисподней — невинные агнцы. Я говорю о Давиде Беке. А верный его помощник Татевский архиепископ Нерсес кровожаден, словно Омар и Язид[148] и немилосерден, как Гарун аль-Рашид[149]. В своем яром патриотизме он намерен огнем и мечом очистить страну, которая некогда, по его мнению, принадлежала их предкам, а не нам. Итак, против нас выступают две страшные силы — народ и церковь. Бороться с ними очень трудно, поднялась вся нация. Не признавать преимущества врага — значит обманывать себя и тем самым проиграть. Враг гораздо сильнее нас. Наши войска бегут от них, как гонимые ураганом осенние листья. Пушки, из которых нас обстреливают, отняты у нас. А общее командование этими бесстрашными, самоотверженными и ловкими людьми осуществляет такой опытный, умелый и непоколебимый воин, как Мхитар спарапет. Я рассказал без всякого обмана и преувеличений все, что мне с большим трудом удалось узнать о действиях врага. Остается обрисовать положение внутри осажденной крепости. Тебе известно, что к ней можно подойти только тремя путями — по ущелью реки Гехва, это первый путь, второй и третий — по нижнему и верхнему течению Алидзора. Все три подхода заняты врагом. Баиндур, мелик Парсадан и Автандил заперли проход по реке Гехва. Мхитар спарапет занял верховье Алидзора. А Давид Бек и архиепископ Нерсес заняли низовье Алидзора. Мы находимся в каменном мешке — путей к бегству нет.

Визирь кончил. Хан или вовсе не слушал его, или просто не поверил своим ушам. Он и вообразить себе не мог, что армянин, это низкое и жалкое, по его мнению, создание, мог совершить те чудеса, о которых только что рассказывал старик.

И все же здравый смысл, казалось, полностью покинул хана.

— Если даже обрушится небо и все силы ада поднимутся против меня, все равно не сдамся!

— Да, — холодно ответил визирь, — ты не сдашься. Но утром после первой же атаки врага твои военачальники своими руками откроют неприятелю ворота.

— Если мои военачальники падут так низко, мне останется одно: взорвать дворец… Я не допущу, чтобы мои жены и дети попали в руки неверных.

Визирь ничего не ответил. Он знал, что в подвалах дворца хранятся сотни мешков с порохом. Достаточно искры, чтобы исполнилось страшное желание хана.

Хан встал, поднялся и визирь. На лице тирана была написана неукротимая ярость, но, сдержав свои чувства, он сказал с несвойственной ему мягкостью:

— Одно лишь прошу, визирь: позволь мне поступить как нахожу нужным. Свое мнение и убеждения оставь при себе. От тебя требуется лишь одно: молчание. Слова, которыми ты пытался довести меня до отчаяния, не достигли своей цели. Но они могут подействовать на моих военачальников. Им ты ничего не говори.

И он вышел из комнаты. Опечаленный визирь в задумчивости последовал за ним. Во дворе, держа в руках зажженные факелы, ждали слуги. Увидев своего хозяина, они пошли вперед, освещая ему дорогу. Хан направился в большой зал, где уже были в сборе военачальники и важные чиновные лица. Все глядели на правителя с почтительным подобострастием. Хан сел на свое место, остальные стоя ожидали приказаний. Он торжественно заговорил о том, к каким выводам пришли они с визирем, потом стал отдавать распоряжения, конечно же, противоположные тем, которые визирь считал правильными. Свою краткую речь Асламаз-Кули закончил так:

— Сразу же после утреннего намаза мы начнем бой с того, что зарядим пушки головами здешних армян и выстрелим ими в неприятеля…[150]

Этот приказ был воспринят с восторгом, все отвесили земные поклоны к стали благословлять хана.

Визирь за все время не проронил ни слова.

XVII

Ночной мрак сгущался. Звезд больше не было видно. Капризному небу Сюника нравилось, точно стыдливой сюнийской женщине, то и дело прятать за покрывалом хорошенькое личико. Белые облака тонкой вуалью затянули небо. Вместо звезд горели зажженные на армянских позициях костры, освещая оживленные лица воинов. Они пели, беседовали, жарили на самодельных шампурах мясо баранов, отнятых накануне у врага. Такого изобилия мяса не видела даже армия Моисея, когда бог Израиля послал его воинам перепелов.

— Наш деревенский дьячок набрал бы костей и шкур, — смеялся один из воинов. — Клянусь крестом, даже в Татевском монастыре в дни паломничеств не режут столько ягнят для жертвоприношений.

— Разве бараны, которых мы зарезали сегодня — не жертвоприношение? — весело откликнулся другой. — Не хватает только попа, чтоб освятить эту жертву.

— И поп есть! — вдруг раздалось из темноты. — Эти бараны — угодные богу жертвы.

Слепящий свет костра оставлял в тени высокого мужчину в широком плаще, одиноко стоящего в темноте.

Услышав голос, воины с почтением поднялись:

— Это ты, преосвященный?..

— Ну, ну, сидите, дети мои, — сказал он, подойдя, — продолжайте пирушку. Я давно благословил вашу трапезу.

Воины вновь расселись вокруг костров, а преосвященный архиепископ Нерсес ушел, растворился в ночном мраке. Он часто в одиночестве бродил среди войска, прислушивался к разговорам людей, проникался их настроением.

— Он всегда так ходит, — сказал кто-то.

— Не спится ему.

— Говорят, он спит раз в году — в страстную субботу.

— Почему же непременно в страстную субботу?

— А вот почему: бог за шесть дней сотворил мир, а в субботу ночью заснул, дал себе отдых.

Объяснение удовлетворило всех. Говорящий слыл образованным, потому что с малых лет прислуживал священникам. А из сказанного было достоверно только то, что преосвященный Нерсес и в самом деле очень мало спал, иногда проходили дни, а он и не думал ложиться. Его аскетический образ жизни породил о нем немало легенд.

Отец Нерсес медленными шагами прошел через расположение войск, направился к разбитой в стороне палатке. Она освещалась фонарем. Здесь лежали раненые. Ухаживало за ними несколько женщин из близлежащих обá[151].

Силы армян, как мы уже упоминали, размещались в трех пунктах. Из них, словно из трех дверей, к крепости вели три дороги. Часть войска под началом князя Баиндура, мелика Парсадана и Автандила располагалась в ущелье Гехвы. Вторая, которой руководил Мхитар спарапет, находилась в верховьях Алидзора, а третья — под началом Давида Бека — по нижнему течению Алидзора. Алидзор и Гехва, пересекаясь, составляли подобие треугольника, по трем сторонам которого, представлявшим глубокие лесистые ущелья, и располагались силы армян. В самой середине треугольника высилась крепость Зеву. Итак, все выходы из Зеву были закрыты, а Асламаз-Кули хан сидел в ней, точно зверь в западне. Обычно охотники разжигают костры у входов в логово зверя, чтобы дым вынудил хищника покинуть его. В данном случае роль костров играл пороховой дым пушек, из которых стреляли армянские воины.

Полог шатра Давида Бека был опущен. Он был один, словно чужеземный гость, пользующийся правом на уединение. Подперев голову рукой, Давид полулежал на толстой кошме, расстеленной поверх сухой травы. Просторная накидка служила ему одновременно ложем и одеялом. Помещение освещал складной дорожный фонарь. Снаружи стояли караульные и курили трубки. Невдалеке, в отдельной палатке, спали телохранители. Там было темно.

Строгий, суровый воин, Давид Бек был сейчас задумчив и печален. В его памяти одна за другой всплывали картины грустного прошлого, наполняя сердце горечью. Ратные успехи не радовали его — их было немало и раньше. Печалила его поруганная честь родины, ее жалкая участь.

К крепости Зеву Давид со своим войском прошел через ущелье, по дну которого бежал Алидзор. Темное, бездонное ущелье и было тем проходом, который вел в глубь Сюнийской земли. Этот коридор напоминал бесконечную длинную узкую улицу, по обеим сторонам которой отвесно поднимались на огромную высоту лесистые горы. Глядя на исполинские горы, казалось, что деревья растут прямо на облаках. Наши предки называли эти места Капан[152]. Здесь в древности жили армяне, мало чем отличавшиеся от обитавших в лесах тигров.

Капан! В самом этом слове заключался весь его страшный смысл, — то есть замок, засов. Это была сеть глубоких пропастей, чудовищная ловушка, в которую князья армянской земли завлекали вражеские легионы.

Но что это была за ловушка? Давид Бек сегодня увидел все воочию и теперь хотел поразмыслить над увиденным.

Крепость Алидзор, а напротив — крепость Ачаху[153]. Как два гигантских сторожа стояли они по обеим сторонам ущелья и с высоты угрожали смертью дерзкому врагу, если бы он осмелился пройти здесь. Впрочем, от крепостей оставались лишь развалины. Уже не было в живых всех Васаков, не было Саака, Бабкена, великана Гдихона, Григора, прозванного «лучшим среди храбрецов»[154], которые некогда осыпали отсюда огнем войска персов, монголов, арабов… Не было нынче героев царства Багац…

Вчера, пройдя между указанными крепостями, Бек вышел к развалинам Багаберда. То была столица гордых сюнийских князей Багац. Величественный город был будто заключен в каменный сундук, стенами служили скалы. Природа едва ли еще создавала подобную этой природную цитадель. Но что осталось от города? Погибшие дворцы царей и князей, руины чудесных церквей, полуразрушенные башни — все, что напоминало о былой славе, теперь скрывалось в мрачной глубине леса. Сквозь храмы проросли дубы, дворцовые камни лежали вперемешку с глыбами скал, вырванных из груди горы, и представляли собой некую хаотичную груду.

Каменный сундук, в котором недосягаемо хранился знаменитый когда-то город Багаберд, ныне являл собой печальный гроб, где давно уже покоилась мертвая столица Сюника…

Давида Бека приводил в восхищение военный талант древних армян. Он удивился тому, как умело они использовали природные условия своего края. Что недоделала природа, было дополнено искусством людей. Но как эти крепости стали их могилой? Вот над какой загадкой он думал.

Багаберд[155] и в самом деле находился в сундуке из огромных скал и утесов. С двух концов лишь два узких прохода вели в город. Один из проходов, мы видели, был защищен двумя крепостями — Ачаху и Алидзор, стоящими друг против друга на горном плато. Проход с противоположной стороны города тоже охраняли две крепости — Багака-кар и Шлорут. Эти две крепости тоже стояли одна против другой, оставляя посредине узкую теснину, откуда только и можно было войти в Багаберд. Здесь и находился настоящий Капан — тот огромный засов, который закрывал путь врагу[156].

Багака-кар! Легко сказать. Одно из чудовищных произведений природы, непокорный камень клинообразной формы, вздымающийся к небу из глубины ущелья и на своей гордой голове несущий, подобно прекрасному венку, огромную крепость князя Багака, украшенную башнями и неприступными стенами.

Сюда привозил сокровища персидского царя Шапуха могучий князь Андок, один из представителей рода Багака, этой династии титанов. После победоносного возвращения из земли Сасанидов он здесь растрачивал богатую добычу, вывезенную из Тизбона. Разбиваясь о скалы этой крепости, откатывались назад персидские полчища.

Но что сейчас осталось от нее? Еще сохранились высокие башни и мощные стены Багака-кара. Веками выстояли они против разрушительного действия времени и нападений врагов и еще сохранили былое величие. Давид слышал из их уст глухой протест, горький упрек потомкам-пигмеям. «Мы, — говорили ему развалины, — много раз охраняли вас от вражеских ударов, а вы оказались так слабы, что не сумели сберечь нас…»

Упрек был справедливым. Из семи крепостей[157] Капана, которые, как семь замков, поставлены были на семи подходах к нему, уцелела только одна крепость Гехва, ныне Зеву, да и та находилась в руках персов. Именно эту крепость осадил Давид Бек.

Бек был погружен в эти печальные думы, когда архиепископ Нерсес после обхода войска зашел к нему.

— Я ждал тебя преосвященный, — сказал Бек и пригласил его сесть рядом.

Преосвященный заметил, что Бек выглядит бледным и усталым, и спросил:

— Ты, видимо, озабочен ходом осады? Но дела, слава богу, идут неплохо.

— Нет, я вовсе не об этом думал, — ответил Бек с заметным недовольством. — Мне только досадно, что наш поход несколько затягивается

— Бог с тобой, — сказал, смеясь, преосвященный. — Зеву всегда месяцами держал возле себя осаждающих. Не так уж страшно, если наш поход продлится еще пару дней. Хотя завтра утром крепость раскроет перед нами свои ворота.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. Тер-Аветик, отец Хорен, Степанос и Бали сделали свое дело. Я получил от них маленькое послание и поторопился прийти к тебе.

— Дай мне посмотреть.

Преосвященный протянул Давиду грецкий орех.

— Остроумно придумано, — улыбнулся Давид, — вложить записку в скорлупу ореха. Вместо ядрышка я, конечно, найду письмо…

Он сдавил в пальцах орех, скорлупа распалась и оттуда выпал клочок бумажки. На нем мелкими буквами было написано: «Дела идут успешно. Вскоре оружейный склад окажется в наших руках, и мы вооружим наших земляков. Ключи от ханского дворца тоже у нас в руках, хана хотим взять живьем. У восточной стены прорыт ход, податель сего покажет вам, откуда войти в город… Точное время начала действии — ракета». И подпись — «Тер-Аветик».

— Кто доставил записку?

— Один из местных парней, — ответил преосвященный Нерсес. — Он сам прошел через потайной ход.

— Ты чем-нибудь отблагодарил его?

— Он ничего не захотел.

— А наши уже готовы?

— Я ждал твоих приказаний, потому ничего никому не сообщил.

— Значит, идем вместе, я отдам необходимые распоряжения.

Бек и архиепископ вышли из палатки. За ним последовали два воина.

По дороге Бек сказал преосвященному Нерсесу:

— Видимо, этот тер-Аветик очень ловкий человек

— И храбрый, — ответил архиепископ.

XVIII

В эту ночь была освещена только одна комната в подвальчике виноторговки Сары. Снаружи дом выглядел темным. Пара узких окон, выходящих во двор, находилась на уровне земли, да и их прикрывала толстая синяя бумага.

Тихое, сырое помещение, пропахшее кисло-горькими запахами водки и вина, сегодня пустовало. Не было здесь ни тер-Аветика, ни отца Хорена, ни Степаноса, ни военачальника Бали.

Не было и самой хозяйки, которая прошлой ночью вносила шампуры с шашлыком и потчевала гостей изысканными винами. Не раздавалось даже плача малыша.

Только глиняный светильник в форме голубя, из клюва которого торчал фитиль, горел довольно тускло, обнаруживая слабые признаки жизни, и неясно было, кого он ждал.

Наконец, на воротах загремел засов, одна из створок медленно растворилась, и кто-то осторожно вошел во двор. Он неслышно запер за собой ворота и спустился в подвал. Пустая комната, видимо, произвела на вошедшего угнетающее впечатление — это можно было заметить по черной тучке, набежавшей на его красивое лицо. Он бросил на стул широкую накидку, снял надвинутую на лоб огромную папаху. Оружие его состояло из двух пистолетов и тяжелого кинжала, показавшихся из-под накидки.

Он взял с подставки светильник и поспешил в комнату хозяйки. Здесь тоже никого не было. Недовольство и нетерпение, охватившие его, сменились тревогой: «Что же случилось, где она?»

Когда-то в молодые годы он ждал ее, охваченный любовным томлением, а теперь испытывал лишь нетерпение. Тогда он часами мог просидеть в скалистых гротах, в тишине леса. И она, молоденькая деревенская девушка, тайком от родителей прибегала к нему на свидание.

Теперь не любовное томление вызывало нетерпение: на волоске висел успех задуманного дела. И оно должно было совершиться руками той, которую он когда-то любил.

Молодой человек вновь направился к подвалу. Отсюда ворота были ближе, можно было услышать самый тихий стук в калитку. У дверей подвала он посмотрел на небо, чтобы определить время. Но небо затягивалось тонким покрывалом белого тумана, звезд не было, это его еще больше раздосадовало. Он всем телом задрожал от нервного напряжения. Ночь пролетела…

Он вошел в подвал, поставил на место свечу и стал беспокойно шагать взад-вперед по узкой, тесной каморке. «Нет, нет… Она сможет… непременно… Она все еще любит меня… Ради меня готова на все. Это чувство придаст ей силы и уверенности… Ах, она станет моим кумиром, если справится!.. Пока могучие мужи действуют огнем и мечом, слабая женщина может совершить чудеса. Сара способна та это… А как она обрадовалась, когда услышала о моем предложении! Словно только и ждала случая принести великую жертву… Лишь бы оказать мне услугу… Но я бы так не любил ее, если бы Сара пошла на это только ради меня. В ней бессознательно заговорило более высокое, благородное чувство — любовь к родине. Откуда оно, где его истоки?.. Просто она знает, что ее любимый живет этой идеей… Почему бы ей не принести ту же жертву, если это осчастливит его? Женщине свойственно угождать возлюбленному, и любовь может подвигнуть ее на большие дела. Чтобы совершить подвиг, она должна любить, ради своего возлюбленного женщина пойдет на все. И от мужчины зависит — направить ее на верный путь или на ложный…»

В ворота постучали. Он обрадовался, выбежал во двор.

— Кто там? — спросил он.

— Лук, — послышалось снаружи.

Молодой человек открыл ворота. Вновь прибывший и он спустились в подвальное помещение. Гость тоже был закутан в широкий плащ.

— Ты здесь одни, отец Хорен? — спросил он.

— Да, князь, — отвечал Хорен. А прибывший был молодой князь Степанос Шаумян.

— Хозяйка еще не вернулась?

— Я жду ее с минуты на минуту, — ответил отец Хорен, в его голосе послышалось глубокое волнение. — Думаю, она не долго задержится, где бы ни была, скоро вернется…

— Но у меня нет времени, долго ждать я не смогу, — ответил князь Степанос. — Скажи одно — ты в ней уверен, она сможет выполнить задуманное?..

— Уверен.

— Служанка не подведет ее?

— Исключается.

— Почему ты так думаешь?

— Служанка — армянка, насильно обращенная в мусульманство. Она очень дружит с Сарой и вряд ли ее обманет. Гарем принес ей много страданий, если даже не ради общего дела, то хотя бы из мести она готова помочь Саре. Сейчас я расскажу, как обстоит дело. Только, пожалуйста, присядь на несколько минут.

Князь Степанос хоть и торопился, но не отказался послушать подробности того дела, ради которого он сейчас так спешил.

Отец Хорев рассказал о болезни одной из любимых ханских жен, об изобретательности Паришан, благодаря которой пришлось вызвать Сару в гарем в качестве врача. Описал, как служанка пришла за Сарой и провела ее в ханский дворец.

— Ты был здесь, когда приходила Паришан? — прервал его князь Степанос.

— Да, я и составил план, распределил роли Сары и Паришан.

— А как они должны действовать?

— Паришан выполнит то, что мы задумали… А Сара доставит мне ключи от оружейного склада.

— Они знают наши условия?

— Да. Все будет сделано тогда, когда из крепости пустят ракету.

— Прекрасно, — заметил князь Степанос, и его мужественнее лицо просияло. — А нам удалось обо всем известить Бека, — сказал он, вставая.

— Как? — с удивлением спросил отец Хорен.

— Тер-Аветик написал ему записку.

— Записку? А кто ее доставил?

— Один юноша.

— Как насчет подкопа, уже готов?

— Готов. Его копали больше пятидесяти человек.

Князь накинул плащ и вышел во двор.

— Мы больше не увидимся? — спросил отец Хорен уже во дворе.

— Это ни к чему, — ответил князь Степанос. — Каждый уже знает, что ему делать. Я сейчас пойду к тер-Аветику, передам новости, а ты дождись Сары.

— Где сейчас тер-Аветик?

— У юзбаши Саркиса. Готовит людей.

Юзбаши Саркис был предводителем проживающих в крепости армян.

Прежде чем выйти из подвала, князь Степанос снова сказал:

— Учти, спасти здешних армян от резни и выполнить свою задачу мы сможем, только когда завладеем запасами оружия. Сигналом к нападению на склады послужит пожар.

— Тем временем я открою перед войсками крепостные ворота…

— Ты знаком с расположением крепости?

— Мне в этом поможет Сара, она все отлично знает.

— Значит, осталось одно — уточнить время вашего выступления.

— Все зависит от Сары. Мы отправимся, как только она придет, и через кого-нибудь известим вас. Вы ведь будете у юзбаши Саркиса?

— Совершенно верно. Спокойной ночи.

Отец Хорен проводил его до калитки и запер ее.

«Как видно, этой ночью мне суждено исполнять обязанности привратника, — произнес он про себя, — словно провидение предусмотрело для меня эту роль…»

В самом деле, и в Татевском монастыре отец Хорен исправлял должность ключаря и ризничего.

Он вернулся в подвал и с довольным видом стал расхаживать по комнате.

«До сего дня я днем и ночью отпирал ворота храма в монастыре, братия входила туда и принималась молиться. Этой же ночью я отопру ворота ханской крепости, и мои товарищи войдут в нее, чтобы расправиться с врагом».

— Вот тебе ключи, — вдруг раздалось за его спиной.

Отец Хорен обернулся и увидел Сару. Его радость сменилась удивлением:

— Как ты попала сюда? Ведь ворота на запоре.

— По крыше, — ответила Сара, задыхаясь, видно, ей нелегко дался этот путь. — Сначала забежала к соседям проведать сына. Бедняжка, как спокойно он спал! И невдомек ему, что его ожидает через несколько минут. Я не стала будить ребенка. Не теряя времени, поспешила сюда, чтобы не заставлять тебя ждать.

Лицо се светилось от радостного возбуждения и быстрой ходьбы. Она протянула отцу Хорену ключи и с нежностью произнесла:

— Бери, вот то, что ты хотел!

— Чем мне отблагодарить тебя, Сара?

— Тем, что позволишь сказать: «Обними меня, Хорен!» Иметь право произнести эти слова — великая награда. После того, что было, я потеряла это право… А теперь вновь удостой меня своей любви…

Глаза Сары увлажнились. Это признание заставило монаха позабыть все… Он обнял прекрасную женщину и стал горячо целовать.

— Я все забыл, Сара, забыл, сколько горя и страданий ты причинила мне своей изменой… Никакое покаяние не смогло бы столь полно искупить твою вину, никакой бальзам не смог бы излечить рану моего сердца. А этой ночью ты совершила чудо. Ты доказала, что достойна моей любви, и я буду тебе глубоко предан!

Женщина ничего не ответила. Большая радость, как и горе, оказывают одинаковое действие — они связывают человеку уста. Достаточно было ей оказаться в объятиях любимого, чтобы вновь почувствовать себя счастливой.

— Теперь поговорим о деле, — сказал отец Хорен, — от каких дверей эти ключи?

— Вот этот — от ворот, что ведут к четырехугольному дворику с чинарами по углам. Оттуда узкая дверца ведет к оружейному складу, а более широкая — к просторному двору, где находится диван хана.

— А я нe заблужусь в этом лабиринте?

— Я пойду с тобой. Все входы и выходы мне знакомы, я не пущу тебя одного.

Вместо ответа молодой человек вновь обнял свою героиню и прижал к груди:

— Никогда еще ты не казалась такой желанной, как сейчас, этой ночью, любимая! — воскликнул он с чувством. — А теперь пора, время не терпит.

— Я мигом, — ответила женщина, высвобождаясь из его объятий. — Только переоденусь.

Она ушла в свою комнату и через несколько минут вернулась в мужской одежде.

— Платье должно соответствовать делу, не так ли, дорогой? — улыбнулась Сара.

— Подожди, — сказал монах, останавливая ее, — забыл спросить, как удалось тебе раздобыть ключи?

— О, это длинная история, лучше не спрашивай.

— Почему?

— Боюсь, Паришан узнает, что я рассказала тебе и обидится.

— Ага, тут кроется какая-то тайна! Но ты же знаешь, что мы, священнослужители, имеем право знать все людские тайны, — с улыбкой сказал отец Хорен. — Паришан не рассердится, расскажи, милая Сара!

— Она выкрала их у главного привратника, — сказала Сара, немного поколебавшись.

— Как же ей это удалось?

— В том-то и заключается ее тайна. Вот послушай. Старый привратник из тех мужчин, про которых говорят: седина в бороду, бес в ребро. У него прямо-таки болезненное пристрастие к гаремным служанкам, которые по целым дням снуют взад-вперед перед его глазами, когда отперев утром ворота он во всем величии усаживается у главных ворот. Он влюблен в Паришан — самую смазливую из них. Не раз покупал он воображаемой возлюбленной дорогие подарки, приносил ей разные сладости, а та охотно принимала все это и только посмеивалась над глупыми выходками старика. Узнав, что нам требуются ключи от оружейного склада, она на минуту задумалась и сказала: «Это нетрудно, я их заполучу сегодня же ночью». Обычно избегавшая навязчивого ухажера, Паришан теперь первая подошла к нему. «Как поживаешь, Аскар-ами?[158] (Все служанки так обращаются к нему). Давненько ты мне ничего не покупал».

Эти слова свели старика с ума: впервые Паришан так ласково обращалась с ним.

«Пусть душа Аскара-ами умрет за тебя, — ответил старик, — ты только будь ласкова со мной, и я подарю тебе все, что имею»,

«Если так, то я никогда больше не стану браниться и буду очень ласкова, Аскар-ами», — Паришан соблазнительно улыбнулась и погладила его по плечу.

Обычно Паришан отвечала на ухаживания старика руганью и шлепками по голове, и все же Аскар-ами всегда таял, когда нежная ручка любимой женщины касалась его головы. Неожиданная ласка показалась ему просто восхитительной, и он, доверившись ей, пригласил Паришан в свою комнату.

«Пойдем, душа моя, ко мне, Аскар-ами даст тебе все, что захочешь»

Паришан, довольная, последовала за стариком. Аскар-ами попросил очень немногого: пусть она сбросит чадру, чтобы он вволю налюбовался ее стройным телом. Надобно знать, что гаремные женщины, сняв чадру, предстают взору почти полуголые: под нею одежда очень короткая: грудь, колени, плечи остаются обнаженными.

«Гляди, — сказала Паришан, скинув чадру, — гляди, пока не наглядишься».

Старик в восторге хотел зайти еще дальше и попытался обнять ее.

«Нет, нет, Аскар-ами, — сказала Паришан, — этого уж я не позволю. Достаточно того, что ты посмотрел на меня».

Она оттолкнула старика, а сама окинула быстрым взглядом комнату, притворившись, будто очень интересуется всем, что там находится. Ами не лишил ее этого удовольствия. Возле кровати висела на гвозде связка ключей. По ночам Аскар вешал ее нa гвоздь, а днем таскал с собой на поясе гордо расхаживая по замку и показывая, какая он важная птица.

«Ой, как много у тебя ключей, Аскар-ами!» — сказала Паришан с лукавой улыбкой.

«А как ты думала? Весь дворец в моих руках, — хвастливо ответил Аскар-ами. — Захочу — запру его, а нет — открою».

«Можно мне посмотреть, Аскар-ами? А хочешь скажу, какой ключ от какой двери?»

«Не сможешь».

«Смогу, — сказала Паришан. — Поспорим?»

«На что спорим?»

«На что пожелаешь».

«Если догадаешься — я дам тебе десять золотых, если нет, ты мне — два поцелуя».

«Ладно», — согласилась Паришан. По очереди прикладывая палец к ключам, она говорила: «Вот этот от главной двери, этот от средней, а этот от наружной».

«Видишь, я выиграл! — радостно вскричал Аскар-ами. — Ни одни не смогла отгадать».

«Как не смогла? — не сдавалась Паришан. — А ну покажи, где я ошиблась?»

«Пожалуйста, — ответил старик и начал по одному перечислять, какой ключ от какой двери, пока не дошел до самых главных. — Вот этот, — сказал он, — от оружейного склада, а этот от калитки двора, что ведет туда».

Паришан отметила в уме эти два ключа, а старик продолжал перечислять.

«Ну, видишь, что ошиблась? — закончил он, — теперь отдай мне выигрыш».

«Что отдавать? — сказала Паришан, раздразнивая его еще больше. — И как я могла догадаться? Это твои ключи, ты все время с ними, мне-то откуда знать?»

«Ну ладно, безбожница, не мучай меня, — взмолился старик. — Я же выиграл, что ты можешь еще сказать? Хочешь, отдам тебе и те десять золотых?»

«Давай, так и быть», — сказала Паришан не потому, что горела желанием получить деньги, просто это был повод удалить Аскара-ами из комнаты — она знала, что старик прячет золото в тайнике под лестницей.

И действительно, пока он отсутствовал, Паришан схватила и спрятала в кармане ключи, которые отметила про себя. Когда старик появился с золотом, она сказала:

«Нет, Аскар-ами, у меня есть душа, предназначенная богу. Не могу я играть в нечестную игру. Оставь золото себе. Я дам тебе то, что обещала». И молодая женщина подставила щеку иссохшим губам старика.

Потерявший от счастья голову Аскар-ами не заметил пропажи. А Паришан ушла, пообещав почаще заглядывать.

Выслушав рассказ Сары, молодой монах воодушевленно воскликнул:

— О любовь! И вновь ты сыграла свою роль рукою женщины, благородной хранительницы твоих традиций!

— Ничего не поделаешь, все влюбленные таковы, — ответила Сара, обвивая руками шею своего возлюбленного.

— Я все понял, — сказал монах. — Теперь мы можем идти.

Они потушили фонарь, заперли дверь и вышли. Темные извилистые улочки запрудили толпы. Вся крепость пребывала в ужасной тревоге. Женщина и ее молодой провожатый вскоре растворились среди этих перепуганных людей.

Хотя все три подхода к Зеву были заняты армянскими войсками, воспользоваться ими оказалось очень трудно. Достаточно было персам поставить у каждого из входов по пятьдесят вооруженных воинов, и ни один армянин не смог бы проникнуть в крепость. Это отлично понимал сидящий в крепости Асламаз-Кули-хан, чем и объяснялось его крайнее упрямство. Он не представлял себе, как может неприятель занять неприступные укрепления. Понимал это и Давид Бек, не желавший брать крепость ценой больших потерь. Он решил непременно облегчить задачу своих воинов. Ни хан, ни его приближенные не знали, что противник уже проник в крепость и действует у них прямо под носом.

Тирания порождает лишь чудовищные замыслы, продуманная военная тактика недоступна ей. Решив вырезать армян крепости и бросить их черепа навстречу вражеской армии, хан рассчитывал посеять панику в войске Давида Бека и отогнать его от ворот. Приказ хана был известен уже и населению крепости, и воинам. Резня должно была начаться после утреннего намаза. Дома армян, иx имущество, жены, дети, были заранее распределены между соседями мусульманами. Об этих распоряжениях знали и сами армяне.

И лишь один отважный человек смеялся над этими приказами, и смеялся дьявольским хохотом. В эту минуту он находился в доме юзбаши Саркиса, в комнате, отделенной от женской половины.

Юзбаши, убеленный сединами старик, мудрый и добросердечный, был известен хану как предводитель армян крепости и их староста. Дом юзбаши Саркиса всегда был полон гостей, а этой ночью он принял у себя и того отважного человека, о котором мы упомянули выше, а именно, тер-Аветика, одного из беспощадных военачальников Бека. Вокруг священника сидели несколько знатных армян города и внимательно слушали его.

Чтобы не возбудить подозрений мусульман, хозяин дома заранее распустил слух, будто позвал к себе армян, чтобы собрать у них крупную сумму денег для ублаготворения хана. Умилостивив его, он хочет отвести от армян уготованный им удар. Слух этот дошел до ушей Асламаза-Кули-хана. Он тоже в свою очередь смеялся над наивностью армян, но выжидал, чтобы сорвать свой куш и только после этого начать резню.

А домашний совет юзбаши Саркиса, вместо того чтобы подумать о «пешкеше» для хана, занимался совсем иными вопросами.

Тер-Аветик, который после вступления добровольцем в армию Бека носил одежду воина Давида Бека, а в крепость Зеву вошел под видом цирюльника, сейчас был облачен в привычную рясу. Эта одежда производила большее впечатление на простых людей и, видимо поэтому, он предпочел ее. Тер-Аветик оглядел всех сидящих и заговорил:

— Вас, без всякого сомнения, ждет смерть, вы это и сами знаете. Значит, вам все равно, как умереть. Не лучше ли мечом защитить себя, жен и детей, и умереть, как подобает мужчине? Но если вы послушаетесь меня, могу уверить, что все останетесь в живых. Вы можете спасти и себя и своих близких. Достаточно будет продержаться всего несколько часов, и войска Давида Бека придут к вам на помощь. И то, что собираются сотворить над вами магометане, вы проделаете над ними сами.

— Мы готовы, — сказал один из знатных армян, — но дело в том, что у нас нет никакого оружия, хан отобрал все.

— Зато у вас есть сильные руки, и этого достаточно. А после мы вам и оружие раздобудем, — ответил тер-Аветик. — Пока нужно вооружиться тем, что есть под рукой, — топорами, серпами, лопатами, палками. Они понадобятся вам в уличном бою, а когда доберемся до дворца, там вооружимся по-настоящему.

— Как? — спросили у него.

— Пэка нет необходимости разъяснять вам подробности, но как священник, служитель божий, могу заверить, что сам Иисус Христос поможет нам и не допустит, чтобы его стадо погибло от рук магометан. Вам нужно только добраться до ханского дворца.

— Вся трудность в том, чтобы добраться туда целыми и невредимыми, — сказал один из сидящих.

— Ничего в этом трудного нет. Вам известно, что мы заранее все продумали. Я сам со своими смелыми друзьями поведу вас. Вы только скажите, сколько человек можете выставить?

— Более ста.

— Этого достаточно. Итак, не будем терять времени. Идите, и пусть каждый из вас подготовит своих людей.

Юзбаши Саркис до сих пор молчал. Когда же заметил, что слова священника возымели действие, добавил от себя:

— Они самоотверженные и храбрые люди, батюшка. Я их знаю. Я не раз имел повод в этом убедиться. До сего дня руки у армян были связаны, теперь, слава богу, они свободны. Нам надо доказать, что мы люди, а не скотина, которую можно по-всякому использовать. Встаньте, родные, ступайте, как говорит батюшка, и подготовьтесь. Наше спасение в нашей отваге. Даже бог отворачивается от того, кто сам себе не пытается помочь. Знаете ведь, что делает стоящий на ногах вол над лежащим — он над ним гадит…

Все поднялись на ноги.

Тогда юзбаши Саркис обратился к тер-Аветику:

— Они подготовят своих людей, но ты, батюшка, сообщи, где им собираться и когда начать действовать.

— Ну конечно, — заговорил священник. — Со своими людьми я буду ждать вас на площади угольщиков, откуда узкая улочка ведет к дворцу хана. С разных сторон маленькими группами незаметно и тихо подойдите туда. А бой начнете тогда, когда из ханского замка вырвутся языки пламени и в воздух взовьется ракета. И языки пламени и ракета появятся одновременно. Это послужит вам сигналом, не забудьте.

Юзбашп Саркис поднялся, чтобы проводить людей. Тер-Аветик продолжал наставлять своих новых помощников:

— Мне от вас, дорогие мои, не нужно ни слов, ни клятв, ни других обещаний, потому что я уверен — защита ваших семей и чести требует того, что я наказал вам сделать. Теперь ступайте и бог да пребудет с вами. Не забудьте — площадь угольщиков и, самое главное, — знаки, о которых я сказал: пожар и ракета. Повторяю, не поднимайте шума, да и одеждой своей старайтесь не отличаться от мусульман.

— Клянемся твоей десницей, батюшка, исполнить все, и пока живы, не допустим, чтобы у нас на глазах увели наших жен и детей, а наши головы использовали как пушечные ядра.

— Благослови вас бог, дети мои, вручаю вас нашему господу Иисусу Христу. Идите, пусть придаст вам силы и мощи святой Григорий Просветитель.

Все подошли и приложились к руке священника.

Старый юзбаши тоже взял дубинку, которую носил вместо посоха, и, с трудом волоча дрожащие ноги, собрался выйти из комнаты.

— А ты куда, братец Саркис? — спросил тер-Аветик, с удивленной улыбкой глядя на него.

— Пойду, — ответил старик взволнованно, — посмотрю на дела молодых.

— В такую тревожную ночь не надо тебе выходить, братец Саркис, — сказал тер-Аветик.

— Бог с тобой, отчего не надо? В моем возрасте каждый прожитый день лишний. Зажился я на этом свете — давно уже пора моим костям гнить в земле,

Юзбаши Саркис не стал ждать ответа и нетвердой походкой вышел из комнаты — он хотел посмотреть, как действуют молодые. Старое сердце билось как в дни юности. Он велел вызвать слугу, чтобы тот проводил его: старик ночью плохо видел. Слуга взял его за руку и повел по темным улицам, на каждом шагу предупреждая: «Вот здесь яма, здесь камень».

Оставшись одни, тер-Аветик встал, сбросил рясу, сказав: «Она уже больше не нужна мне», надел мирскую одежду и повязал оружие.

По характеру тер-Аветик был человеком скорее задумчивого, меланхолического нрава, словно ему всегда чего-то не хватало, или он что-то потерял. Этой же ночью на его суровом лице быта запечатлена какая-то мрачная решимость и недобрая радость, как перед осуществлением ужасного замысла.

Он подошел к узкому оконцу, прислушался к шуму и крикам, раздававшимся с улицы. Смятение толпы еще не улеглось.

«Где мои агнцы?» — произнес он про себя недовольно. Так он называл всех, кто был моложе него.

Наконец появились князь Степанос и сын мелика Парсадана Бали. Тер-Аветик коротко поведал им, чем кончилось совещание с представителями армянского населения крепости, и добавил:

— Не знаю, можно ли на них положиться?

— Не сомневайся, — сказал Бали. — Недаром говорят, в минуту опасности кошка превращается в львицу. Выполнить задуманное их заставит простой инстинкт самосохранения.

— Посмотрим, — с сомнением проговорил тер-Аветик. — Как насчет подкопа? Готов?

— Полностью, — ответил князь Степанос. — Он ведет туда, где стоят войска Баиндура и мелика Парсадана.

— Надеюсь, все держится в строжайшей тайне?

— Конечно.

— А отец Хорен уже ушел?

— Отбыл со своей возлюбленной Сарой.

— Сара заслуживает того, чтобы о ней говорили с бóльшим уважением, — сказал тер-Аветик. Ему не понравился иронический тон Бали.

— И Паришан, по-твоему, тоже заслуживает уважения?

— Да, и она тоже. — В голосе священника послышались строгие нотки. — Будь она здесь, я бы сам приложился к ее руке, а не протянул свою для поцелуя. Любую женщину можно обожествлять, если она не просто существо женского пола, а человек, жертвующий собой во имя общества. Те женщины, имена которых хранит наша церковь, боролись во имя высоких человеческих идеалов. Нам ни к чему знать прошлое Сары или Паришан, пусть даже оно чем-то запятнано, настоящее их так прекрасно, что в нем блекнет все дурное. Наш господь Иисус Христос руками Марии Магдалины сделал гораздо больше, чем при помощи апостолов Павла и Петра. Бог прощает грехи тех, кто творит добро.

Слова священника возымели действие. Бали устыдился своей иронии в отношении Сары и Паришан и не нашелся что ответить. Тер-Аветик был столь же суров в своих проповедях, сколь неумолим на поле боя. Но тут князь Степанос заметил, что пора идти.

Наконец, все трое вышли из дома юзбаши Саркиса. Беспорядки и шум на улицах немного стихли. И только изредка попадались взбудораженные группы людей, с криками проходившие мимо них. Однако не надо думать, будто магометанское население в это время спокойно спало. Большая мечеть была полна молящихся. Все со слезами на глазах просили у аллаха помощи. Главный мулла получил специальное повеление хана и читал проповедь, которая подстрекала толпу, направляла ее гнев на «неверных». Этой ночью мулла предстал перед народом в совершенно ином обличии: белую чалму на голове заменял шлем, посох проповедника — копье, скромную одежду духовного лица — латы. Говорил он о том, что в судный день правоверные со стыдом предстанут перед Мохаммедом, если позволят гяурам ступить на землю последователей ислама. А те, кто будет сражаться, кто не пожалеет свою кровь и отгонит от наших границ гяуров, предстанут перед пророком с незапятнанным ликом. На лбу таких людей воссияет звезда отваги. И великий пророк узнает по этому знаку своих храбрецов и вознаградит лучшими дарами божьего рая.

Эти речи достигли ушей трех ваших героев, проходивших мимо мечети, и тер-Аветик сказал со смешком:

— Чудесная мечта — если только сбудется!..

В ту ночь, когда крепость была осаждена, а главный мулла нагнетал бешеную ярость правоверных, когда люди Давида Бека занимались устройством разных ловушек внутри крепости, а хан после неудачного совещания с визирем, сидя в богатом зале дивана, давал приближенным губительные приказы, в эту самую ночь, когда все огни гарема были потушены, — в одном окне крепости горел свет. То была комната уже знакомой нам госпожи Паришан — Зубейды-ханум.

Здесь несколько часов назад все было разбросано, а теперь царили чистота и порядок. Это было богатое, с тонким вкусом обставленное помещение. Мутаки из розового бархата, расшитые золотой ниткой, были аккуратно разложены, на коврах расстелены мягкие покрывала из дорогих кашмирских тканей. Несколько в стороне была устроена постель, источающая тонкое благовоние.

На серебряных подносах стояли изящные китайские сосуды с щербетами, серебряные бокалы и позолоченный кальян, украшенный бирюзой. В камине на тихом огне варился ароматный кофе.

Отовсюду била в глаза роскошь и изнеженность. Только грустный облик хозяйки дома составлял разительный контраст со всем этим благополучием. Она сидела на мутаках перед большим зеркалом в золотой оправе, а служанка Паришан бережно расчесывала ее волосы и укладывала в локоны.

— Сейчас, сейчас, милая госпожа, — говорила служанка, продолжая свое дело. — Не стоит так волноваться, старайся выглядеть повеселее, это так тебе идет. Ты очень бледна, а хану это не нравится. Ну ничего, я знаю, что нам делать — только слегка нарумянить щеки. Я натру их крепкой водкой, и ты станешь румяной, как роза.

— Но она так сильно жжет… — вздохнула Зубейда-ханум.

— Верно, жжет, но зато и румянит.

— Противная штука, — продолжала хозяйка, — и отвратительно пахнет.

— Это ничего, я потом надушу твои щеки розовым маслом, и запах водки исчезнет.

Госпожа не сопротивлялась. Паришан, расчесывая волосы своей ханум, то и дело глядела в зеркало, чтобы видеть выражение ее лица.

— Надо выглядеть как можно веселее, — сказала Паришан, наклоняясь к зеркалу, — а ну-ка улыбнись, я посмотрю на тебя.

Госпожа натянуто улыбнулась.

— Какая же это улыбка? — заметила Паришан, повторив гримасу своей госпожи. — Когда ты прежде улыбалась, ты делалась похожей на ангела. На щеках расцветали две чудесные ямочки. Глядя на них, хан вспоминал стихи поэта, который сравнивает ямочки на щеках своей возлюбленной с двумя бассейнами в магометовом раю, наполненными бессмертной водой.

Зубейда-ханум не ответила. Сердце се было полно горечи, и улыбка не получалась. А служанка продолжала:

— Твои лучистые глаза, прости меня за смелость, теперь как бы погасли. Не понимаю, отчего этой ночью они потеряли яркий блеск?

Бездонные глаза госпожи потускнели еще больше, и в них появились слезы.

— Ты еще не знаешь, Паришан, как я намучилась ночью с ребенком, — печально проговорила она. — Но я все же притворюсь веселой, постараюсь улыбаться, смеяться, ведь мой господин соблаговолит этой ночью посетить мою грустную обитель… Да, я не имею права предаваться печальным мыслям — сердце мое не принадлежит мне. Я должна задушить в себе любые чувства и страсти, притворяться, лишь бы быть угодной моему владыке, лишь бы не испортить ему удовольствие. Знаешь, Паришан, как это мучительно, сколько требует усилий?

— Знаю, — ответила умная служанка. — Я служу тебе вот уже пять лет, И всегда видела твою невеселую улыбку, она пробивалась сквозь слезы, как солнечные лучи сквозь завесу дождя, они светят, но слабо греют…

— Да, ты у меня пять лет… — повторила Зубейда-ханум, — а я здесь уже семь… Все эти годы я была жалкой продажной женщиной, вынужденной увеселять своего хозяина, ведь для того я куплена, за это мне платят деньги…

— Паришан! — воскликнула она вдруг. — Ты любила когда-нибудь?

— Любила, госпожа.

— Тогда поймешь, как тяжело, как ужасно играть в любовь… Ты знаешь, как это противно?

— Немного знаю, госпожа…

Паришан вспомнила вчерашние свои заигрывания с главным привратником Аскаром-ами.

Зубейда-ханум была гречанка из порядочной семьи. Семь лет назад во время одного из разбойничьих набегов Асламаз-Кули взял ее в плен где-то около Эрзерума. Отец Зубейды пообещал хану пять тысяч золотых за дочь, но Асламаз-Кули не принял выкупа. И прекрасная Зубейда попала в гарем. Однако в душе она осталась верна воспитанию, полученному в христианской семье. В гареме находилось много женщин разных национальностей и вероисповеданий, но ни одной из них не было до такой степени противно гаремное рабство, как умной и гордой Зубейде.

— Это еще понятно, Паришан, когда по каким-то причинам женщина вынуждена продаваться. Но совершенно невыносимо разыгрывать любовь из страха. Ни одно животное на это не способно, только такое деспотическое существо, как человек, может заставить так поступать. Мы что-то вроде данников, Паришан, если не выплатим дань, все одно отберут силой. Жестокая восточная тирания распространяется даже на постель женщины. Какая глупость, искать в гареме любви, счастья и поэтических утех!..

Сегодня Паришан не очень огорчали горькие сетования ее госпожи. Все эти годы она исполняла при ней роль незадачливой советчицы: выслушивала ее жалобы, видела ее слезы, но не в силах была помочь. А сейчас она едва не раскрыла карты и радостными словами не возвестила Зубейде близкое спасение: «Милая госпожа, потерпи еще несколько часов, и ты получишь желанную свободу из моих рук». Однако она сдержалась и не стала рассказывать Зубейде, что замышляется вокруг нее и какая жуткая роль уготована ее служанке в минуту, когда наступит всеобщее смятение и повсюду народ потонет в огне, и смерть будет преследовать людей по пятам. Только поторопила хозяйку, напомнив, что приближается время прихода хана. И постаралась утешить ее:

— Милая госпожа, не принимай все близко к сердцу: бог милостив — после зимних морозов наступает животворная весна, ночной мрак сменяется ясным рассветом. В жизни человека тоже чередуется хорошее и плохое, мрачное и светлое…

Паришан была дочерью священника и хоть не умела читать, но была довольно развита. В ней еще сохранилось многое от воспитания, полученного в родительском доме, а главное — отношение к жизни. Армянские девушки в гаремах разных мэнгу, апагу, арзу, батыев и других монгольских владык очень часто исполняли роль своеобразных апостолов христианства, вместе со своей красотой и чувствительностью вносили в палаты царей-идолопоклонников также и христианский дух. Однако изуверство магометан убивало в армянках это рвение, ценой огромных усилий и жертв они смогли только сохранить свою веру, и то втайне. Паришан осталась армянкой и христианкой. Об этом знала одна Зубейда, тоже в душе не изменившая своей вере. Эта прочная духовная связь подружила госпожу со служанкой. Потому-то Зубейда-ханум так смело, не таясь, раскрывала перед Паришан свою душу.

Покончив с укладкой волос на затылке, Паришан принялась укладывать локоны и на лоб.

— Эти завитушки как раз во вкусе хана, — заметила она, ловко перебирая волосы. — Помнишь, в прошлый раз он сказал: «Эти кудряшки очень идут тебе». Я не забыта его слов.

— А я ничего не помню, — печально приговорила Зубейда.

«Прошлый раз» было шесть месяцев назад, после чего хан ни разу не навестил свою жену. Только нынче ночью дошла до нее очередь… Накануне, да и то очень поздно, евнух дал ей знать о желании гаремного владыки.

— Ну скорее, не мучай меня, — сказала Зубейда, которой надоели чрезмерные старания служанки.

— Сейчас, сейчас, — ответила та, — вот еще брови накрашу басмой, подсурмлю глаза, одену, и ты готова.

Паришан обмакнула перо в какую-то жидкость и принялась искусно красить ей брови, и без того достаточно темные. Но следовало придать им дугообразную форму, слегка удлинить у висков, а на переносице соединить

Вдруг раздался сильный грохот. Оконные стекла задрожали. От неожиданности и испуга Зубейда вздрогнула, и линия брови получилась кривой.

— Ах, боже мой, да что же эти такое! — с досадой вскричала Паришан, увидев, что все ее старания придать бровям госпожи надлежащую форму пропали даром. — Но я не виновата, если бы ты так не испугалась и держала голову прямо, моя рука бы не дрогнула. Ничего, сейчас сотру… и следа от линии не останется. Но ты уже больше не пугайся и не вздрагивай, когда еще раз загрохочут пушки.

— Постараюсь, — грустно промолвила Зубейда. — Я даже не имею права вздрагивать от грома и молнии, когда меня наряжают для моего властелина. Я предмет, лишенный чувств. Хоть светопреставление начнись, я должна задушить в сердце страх и ужас и быть готовой развлекать его. Такова наша участь, Паришан. Посмотри, там, на улицах, текут кровь и слезы. Обняв детей, матери плачут, умоляют пощадить невинных младенцев, не убивать. Там сабля врага сеет смерть, а что происходит здесь?..

— А здесь готовится жертва для утоления звериных страстей деспота, — ответила служанка, не сдержавшись.

Она намочила тряпочку и стала осторожно стирать со лба госпожи черную линию. С бровями было покончено, оставались глаза. Она окунула костяную спицу в маленький мешочек с черным порошком сурьмы и умело провела ею вдоль обеих век, обрамляя глаза в черную миндалевидную оправу. Однако и сурьма не дала эффекта, слезы смывали, уносили ее.

— Ну, ничего, — сказала Паришан, откладывая в сторону спицу. — Глаза у тебя и так черные, и ресницы достаточно густые, не нуждаются в сурьме. Теперь оденемся. Рубашку поменяем, очень уж она плотная и длинная. Надо бы покороче и попрозрачнее, чтобы видны были все прелести.

— Я ненавижу этот позор…

— Это уж как тебе угодно. А одеться надо так, как нравится хану…

У Паришан была своя цель — представить Зубейду в самом соблазнительном виде, чтобы этой ночью занять, отвлечь внимание хана. А потом? Потом она уже знала, как ей действовать..

Зубейда не сопротивлялась, словно бесчувственная кукла, она позволяла делать с собой все, что угодно. Она знала гаремные правила, против которых бесполезно было роптать.

Паришан облачила ее в шелковую розовую рубашку с набивными фиолетовыми цветочками, ворот которой украшали жемчуга. Края рукавов были отделаны мелкими золотыми бусами, a на подол рубашки нашиты золотые монеты, позвякивавшие при каждом движении. Разрез рубашки обнажал высокую белую грудь с искусственными родинками… Поверх рубашки она надела короткую голубую безрукавку из бархата, плотно прилегающую и обрисовывающую ее формы. Туалет довершали несколько пышных шальвар, надетых друг на друга и имеющих форму юбки. Сшитые словно из прозрачных облаков, они позволяли различить чудо естества… По краям шальвар шириной в четыре пальца шли мелкие серебряные и золотые монеты. Колени оставались неприкрытыми.

— На лодыжках будут черные бусы. К белой коже очень идет черное, — сказала Паришан.

— А что идет к черному сердцу?.. — с горечью спросила Зубейда.

— Вон то красное ожерелье из крупных кораллов, — засмеялась Паришан.

— Что ж, ты права. Нам приходится всю боль души, все сердечные раны скрывать под яркими побрякушками…

На глаза Зубейды вновь навернулись слезы

— Не плачь, душа моя, — умоляюще сказала служанка, — не время сейчас плакать. Сурьма на глазах вконец размажется.

Зубейда глухо разрыдалась. Бывают минуты, когда человек плачет и сам не зная отчего, и слезы приносят облегчение. Но у госпожи было много причин для слез…

— Ну, ну, хватит, — продолжала Паришан, — нельзя расстраиваться, хан вот-вот придет. Не дай бог, увидит тебя в таком состоянии.

Паришан была довольно рассудительной женщиной, и с хорошим вкусом. Успокаивая свою госпожу, она одновременно доканчивала ее туалет. Ожерелье из крупных кораллов в несколько рядов придало красоте Зубейды особое очарование и прелесть. А черные бусы на кругленьких икрах сделали ее совершенно неотразимой.

— Где наш ящичек с драгоценностями? — спросила Паришан, заметив, что шкатулки нет на месте.

— Он поломался, разве ты не видела? — сказала хозяйка,

— А где же украшения?

— В большой шкатулке, на окне.

Служанка открыла шкатулку, вынула все необходимое: тяжелые золотые цепи, кольца с драгоценными камнями, алмазные и жемчужные булавки, браслеты. Все это заняло надлежащее место на ее хозяйке.

Когда с туалетом было покончено, Зубейда отошла от зеркала, села на маленькую тахту, усталая, поблекшая, точно тяжко потрудилась.

Паришан взяла флакончик с розовой водой и стала опрыскивать комнату.

Пока здесь были заняты столь серьезными приготовлениями, в гаремный двор вошли двое. Один нес перед собой пестрый фонарь, второй следовал за ним. Это был хан, а тот, что шел впереди, — главный гаремный евнух. Его называли кызлар-агаси, что означает «надзиратель над девушками». То был высокий араб с грубыми чертами лица, а седые волосы, контрастируя с черной кожей, делали его облик еще страшнее.

— Как тут у вас дела? — спросил его хан.

— Благодаря твоим заботам все тихо, все живут в своих комнатках так мирно и уединенно, точно цыплятки в яичной скорлупе, — ответил кызлар-агаси, сам удивившись столь неудачному сравнению. — Вот только волнение на улицах города пугает моих ягняток.

— Ничего, завтра утром всему этому будет положен конец, — ответил Асламаз-Кули-хан. — Только сегодня ночью до самого рассвета глядите в оба.

— Кызлар-агаси пока не умер, у него сто глаз, — гордо произнес евнух. — Хвала моему хозяину — и птица не рискнет пролететь над его гаремом.

Сторожа крепости, особенно при гареме, были у хана все люди пожилые. Восток питает особое доверие к старости и считает ее достойной уважения. А араб из пустыни обычно такой же долгожитель, как нильский крокодил.[159] В этом смысле самоуверенность, проявленная нашим «надзирателем над девушками», не была лишена оснований: в свои преклонные годы он сохранил силу и живость молодости.

Беседуя таким образом, они пересекли двор и оказались у дома Зубейды-ханум. Здесь евнух остановился, а хан прошел в переднюю, где его встретила госпожа и ласковыми, сладкими словами проводила к себе. Хан сел на приготовленное для него мягкое ложе. Затем соблаговолил справиться о здоровье хозяйки дома.

— И мое здоровье, и моя жизнь целиком зависят от милостей моего господина, — ответила женщина. — Один его нежный взгляд способен подарить бессмертие, одно его слово — разогнать мрачные тучи на моем челе. Если бы я была мертва, а он ступил ногой на мою могилу, я бы воскресла. А как же я счастлива сегодня, что он переступил мой недостойный порог! Благодарение богу и его святым!

Эта небольшая речь пришлась Асламазу-Кули-хану по вкусу. Он как бы спустился с высоты властелина и владельца гарема до положения супруга. С искренним чувством взял он жену за руку, усадил рядом и сказал.

— Ты так умна, Зубейда, так много в тебе душевного богатства, что тебя невозможно не любить. Ты тот животворный источник, что бьет в оазисе обширной пустыни Сахары, к которому с глубоким вожделением устремляется утомленный, обессилевший путник, дабы утолить жажду. Ты — благословенная пальма, насыщающая бродящих в йеменских песках измученных голодом путешественников. Я сегодня один из них, Зубейда. Рок преследует меня. Я пришел к тебе, чтобы немного отдохнуть, излечить сердечные раны, может быть, даже обрести прибежище.

Слова эти поразили женщину. Она не верила ушам: и это говорит грозный, надменный, дикий человек, который и не ведал, что в жизни есть мягкость и нежность, человек, привыкший лишь властвовать, повелевать и растаптывать любое красивое чувство. Что же вдруг произошло с ним? Она не могла понять, только опустила глаза, не смея взглянуть в лицо своему господину, удивляясь его чувствительности, колеблясь и, несмотря на врожденное красноречие, не находя слов.

— Не удивляйся, Зубейда, — произнес Асламаз-Кули уже более спокойно, не выпуская ее руки. — Не удивляйся так же, как я сам не удивляюсь моему настроению. Только этой ночью я осознал, как я несчастен, понял, какое я жалкое создание. Сейчас, когда враг осадил мою крепость и смерть витает надо мной, я чувствую себя совсем одиноким и беспомощным, хотя тысячи вооруженных людей ждут только моего приказа. Объясни, Зубейда, что это такое? Почему я не могу никому верить, ни на кого положиться? Почему я остался один?

— Ты всегда был одинок… — ответила женщина холодно. — Если разрешишь, я скажу тебе правду.

— Говори, не утаивай ничего, я пришел выслушать тебя. Твои слова, как целебный бальзам, излечат мои раны.

— Но они могут и уколоть, как ланцет…

— Пускай колют, даже ранят… Ланцет в руках врача лечащий, оперирующий инструмент.

Зубейда приказала подать кофе и кальян. Служанка сняла с огня серебряный кофейник, разлила кофе в красивые финджаны, один подала хану, другой — ханум. Пока они пили, Паришан набила благоуханным табаком изысканный кальян, поставила перед ханом и ушла, прикрыв за собой дверь. Выйдя в темную переднюю, она прижалась ухом к двери и стала подслушивать.

— Я сказала, что ты всегда одинок, — продолжала Зубейда, — потому что властитель всегда одинок в густой толпе своих подчиненных, своих обожателей и льстецов. Ни друзей, ни приятелей, ни близких — никого у него нет. Он не ощущает одиночества только потому, что слава и власть темной завесой скрывают от него все лучшее, истинное и достойное. Он живет среди подлого обмана и не замечает, что кругом все фальшиво, ложно и давно сгнило… Он не чувствует своего ничтожества потому, что его приказы немедленно исполняются. Это постоянно держит его в заблуждении. Живая мысль, здравые суждения чужды ему, потому что всякое разумное возражение, справедливое противодействие разбиваются о его грубую волю. Он остается при мнении, что все желанное и приятное ему — должно быть приятно для всех… Если еще вдобавок ему улыбается счастье, он делается совершенным дикарем. Ему уже кажется, что все в мире создано для него, для его возвеличения, а что не услаждает его слух и не служит его целям, надо уничтожать. Он привык видеть вокруг покорность, мнимую преданность и никогда ни в ком не нуждается. Но в покорности нет искренности. Когда же бьет час тревоги и поднимается буря, толпа льстецов и лжедрузей пропадает, как черное привидение, рядом не остается никого, кто бы поддержал некогда почитаемого человека. Мало того, бывшие друзья — теперь уже заклятые враги…

— Все верно… — со вздохом произнес Асламаз-Кули-хан. — У меня никогда не было друзей, я был всегда один, всегда окружен льстецами. Но в моей беде меня утешат мой дом, моя семья, она мне не чужая, это самые близкие мне люди.

— У тебя есть дом, но нет семьи, — строго заметила Зубейда. — Тебе нечего ждать утешения в семье.

— Как? — вскричал хан, точно безумный. — Это у меня нет семьи? У кого еще столько жен и детей? За одну ночь у меня родилось семеро детей!

— В стаде баранов тоже в одну ночь рождается сто ягнят, но стадо — еще не семья. Я взяла с тебя слово, что ты не разгневаешься, если услышишь необычные для тебя речи.

— Обещаю.

— Тогда продолжу. Я сказала, что у тебя нет семьи и ты не найдешь утешения у себя дома. Это тебя удивляет, кажется чудовищным. Как может не иметь семьи человек, думаешь ты, у которого сотни жен и детей? Но этого недостаточно. Основа семьи — любовь. Есть ли в твоей семье любовь? Да ее и не может быть. Если твои жены делают вид, будто любят тебя, то они или боятся, или лицемерят, лишь бы получить побольше подарков. Разве это не те же фальшивые отношения между тобой и твоими подданными, которые покоряются ради выгоды или из страха? Никакой разницы. Если ты заглянешь в душу каждой из жен, обнаружишь там глубокую, горькую ненависть к тебе. Почему? Потому что никто из них не связался с тобой по доброй воле: одни были похищены, другие получены в подарок, третьи куплены за деньги. И ты требуешь от них настоящей любви, сочувствия, сострадания, верности и всех качеств преданной супруги! Ты не вправе этого требовать, ведь ты сам их не любишь.

— Я? Не люблю? — огорченно воскликнул несчастный муж. — Ты можешь упрекнуть меня в чем угодно, Зубейда, но только не в этом. Сердце v меня любящее.

— Это тебе только кажется, потому что ты не понимаешь истинного смысла любви, — продолжала женщина все так же холодно. — ты не любишь, ты только наслаждаешься. Наслаждаешься любовью своих жен, как и прочими своими богатствами. Твой гарем — роскошное собрание красивейших женщин, огромное богатство, вроде твоих табунов лошадей, овечьих отар, дорогих товаров в подвалах. Все это одинаково служит для твоего удовольствия.

— Разве можно делать подобные сравнения? — печально произнес хан.

— Сравнение точное. Разница только в том, что лошади, бараны и еда лишены разума, не сознают, как с ними обращаются, и не могут питать к тебе ни любви, ни ненависти. Между тем твои жены, как существа разумные, умеют чувствовать и понимают весь ужас своего положения.

Язык у пленницы развязался. Ей уже не терпелось излить всю горечь сердца, всю боль, накопившуюся за семь лет рабства.

— Все, что ты говоришь, — прервал ее хан, — противоречит мусульманским законам, противно нашим обычаям!

— Любовь не подчиняется никаким законам, — возразила женщина, — тем более мусульманским. Это свободное чувство, подобное религиозному. Ты ведь знаешь, хан, что я была дочерью христианина. Ты забрал меня в плен из родительского дома. Мой отец был образованным человеком, он изучил книги всех наших мудрецов. Ему нравилось учить меня многому из того, что он знал. В наших краях отца считали безбожником, потому что он думал иначе, чем все верующие. А моя мать была глубоко религиозной женщиной и старалась воспитать меня в христианском благочестии. Так что не удивляйся, если я говорю против магометанской веры и обычаев. Меня так воспитали.

— Значит, ты осталась верна своей прежней вере? — грозным тоном спросил хан.

Зубейда перепугалась. Слишком многое она позволила себе, видно, далеко зашла в своих обвинениях, задела самолюбие тирана, оскорбила его религиозные чувства. А теперь еще выдала долго хранимую тайну. Надо было немного отступить.

— По правде говоря, я и сама ле знаю, какой веры придерживаюсь, — сказала она. — Но раз уж мы говорим о супружеской любви, то лучше продолжим эту тему.

Уклончивый ответ жены немного успокоил Асламаза-Кули, и он сказал:

— Говори, я слушаю.

— Истинная любовь должна быть взаимной, — продолжала Зубейда. — А взаимной она может быть только между двумя людьми. Когда же у мужчины сто женщин, или наоборот, у женщины — сто мужчин, — настоящей любви не может быть…

— Я могу иметь сто жен и любить их всех, — прервал ее хан. — Другое дело, если среди них найдутся такие, что мне не понравятся.

— Это противоестественно. Ты можешь любить, вернее, наслаждаться множеством женщин, но другой вопрос — будут ли они любить тебя? Любовь не совершенна, если она не взаимна. Любовь к сотне женщин противоестественна, ведь как бы ты ни хотел, ты не можешь разделить свое чувство между всеми ними. А супружеская любовь неразделима, она должна принадлежать только одному человеку. Когда она делится между многими людьми, то умирает. Вот почему сегодня ни одна из твоих многочисленных жен не сочувствует тебе. Потому что если они не разделяют с тобой любви, то не разделяют и горя

— Теперь ты видишь, что у тебя нет семьи. Есть просто большая группа женщин, их держат в железных оковах, и они покорно прислуживают тебе, потому что не в силах сопротивляться, — после небольшой паузы продолжала Зубейда. — Заключенный подчиняется своему тюремщику, но любить его не может. Гарем для твоих жен — тюрьма, а не семья. Дети твои рождаются и умирают, а ты об этом не имеешь понятия. Известно ли тебе, что четыре месяца назад скончалась моя дочь, а сын сейчас тяжело болен? Ты ничего не знаешь, евнух не сообщил об этом, боясь доставить тебе несколько неприятных минут. Твои дети рождаются и умирают как дикари. Их воспитывают черные рабы, вывезенные из африканских пустынь, мало чем отличающиеся от диких зверей. При необходимости они имеют право избивать твоих детей и даже жен. И это чудовищное смешение ты называешь семьей?.. Твои жены — всего лишь одетые в шелка и обвешенные драгоценностями рабыни. Рабыня может быть женщиной, но не супругой, потому что не избавится от рабских привычек. Посмотри на меня, на эту комнату. Ты думаешь, все это дорогое убранство и украшения для того, чтобы добиться твоей любви? Ничуть не бывало. Евнух приказал мне подготовиться, и я подготовилась. Если же ты заглянешь в мою душу, то найдешь там лишь боль, горечь и неизлечимые раны…

— Почему? — в бешенстве спросил хан. — Значит, и ты не любишь меня?

Зубейда поняла, что опять допустила оплошность.

— Я же сказала, отчего грущу — мой мальчик болен. Мать не может не печалиться и не убиваться возле постели больного ребенка.

Пушечная пальба за стенами дома, слова этой женщины оказывали одинаковое воздействие на деспота. Осадившие крепость враги — угнетенные, забитые армяне, жена — гаремная рабыня. Очень похожие, мало чем различающиеся существа. И эти рабы восстали против владыки. Но слова жены ранили больнее, они разбивали его сердце сильное, чем ядра врага толстые стены крепости. Семенная драма оказалась тяжелее, страшнее войны. Женщина эта протестовала против тирании.

— Значит, мне негде искать утешения? Значит, моя семья тоже преследует меня? — спросил хан в безумном отчаянии.

— Никто в этом ее виноват, — ответила его жена. — Ты сам уготовил себе эту участь. Даже твой дом и семья протестуют против тебя…

«А я стану толмачом этого протеста», — сказала в уме Паришан и отошла от двери, у которой подслушивала.

XXI

Выйдя, Паришан прошла в свою спальню. Здесь тихим сном спал сын Зубейды-ханум. Это успокоило служанку. Она присела возле постели ребенка и с состраданием посмотрела на его покрасневшее от лихорадки лицо… Теперь только почувствовала, как сильно устала. Этой ночью она столько волновалась, бегала, устраивала всякие дела… Другая сейчас же прилегла бы отдохнуть, но Паришан этого не сделала Сидя возле больного мальчика, она чутко прислушивалась к голосам, доносившимся снаружи. Постепенно они стали тише, только ветер завывал за окном и заглушал все звуки.

Минут через двадцать Паришан вышла из комнаты, подошла к дверям госпожи, приложилась ухом — тишина, посмотрела в щель — свеча не горела. Здесь, видно, спали. Она обернулась, увидела евнуха Асада, съежившегося в углу прихожей, и разбудила его ударом ноги.

— Нашел место где спать, старый хрыч! Ты же знаешь, что сегодня хан у госпожи. Сейчас же убирайся дрыхнуть в другое место.

Старый евнух, не желая связываться с этой «бесстыжей» и боясь, как бы шум нс потревожил хозяина и госпожу, к тому же признавая в душе ее правоту, с ворчанием поднялся, забрал набитую соломой подушку и одеяло и ушел восвояси…

Паришан вернулась к себе в спальню. Теперь ее лицо выражало радость. Она начала раздеваться. У нее в комнате хранилась разнообразная одежда, мужская и женская, — таинственная особенность гаремной жизни. Человеку, знакомому с тайнами магометанского двора, было понятно, в каких случаях она могла понадобиться. Паришан выбрала костюм конюха, надела и улыбаясь подошла к зеркалу: «Теперь сам черт не узнает меня». Когда все было готово, она наклонилась к спящему ребенку, поцеловала и, погасив свечу, вышла.

Она шла через гаремный двор. Ночной мрак внушал тревогу. На расстоянии шага трудно было что-нибудь различить. А ветер разбушевался еще сильнее. Паришан обошла весь двор, безлюдный, как пустыня. Никого, ни единой души. Нигде не горел свет, весь гарем спал глубоким сном

Она подошла к узкому проходу, который по извилистым лестницам вел к кровле. Стала подниматься. Лестница оканчивалась небольшой площадкой, где находилась дверца, ведущая прямо на крышу. Этой двери особого значения не придавали, хотя каждая мало-мальски сообразительная служанка гарема имела ключи от нее. То был проход, через который служанки общались друг с другом или встречались с кем-нибудь на кровле. Паришан вытащила из кармана ключ, открыла дверь, вышла на крышу, закрыв за собой дверь на ключ. Здесь не было охраны, она боялась лишь наткнуться на собак. На ее счастье те увязались за какой-то сучкой и ушли, очарованные предметом своей страсти.

За кровлей гарема находились крыши ханского дивана, эти были повыше. Чтобы подняться на них, следовало перелезть через стену. Паришан прикинула — стена была высокой. Но не пала духом, попыталась что-нибудь придумать, потрогала руками гладкую поверхность и стала пальцами нащупывать, нет ли каких неровностей? Найдя два выступа, ухватилась, немного поднялась, но некуда было ставить ноги, и она упала. Однако эта неудача не обескуражила ее, она стала искать другой выход. Чуть поодаль поднималась печная труба, сложенная из необожженного кирпича. «Разберу-ка я эти кирпичи и сделаю из них ступеньки», — подумала Паришан и подошла к дымоходу. Но прежде чем приступить к делу, надо было знать, в чью комнату вела труба, жили ли там люди. Она проверила — то был дымоход одной из гаремных бань, пустовавшей в этот ночной час, значит, если бы сверху посыпалась штукатурка, никто бы не узнал. Она стала разбирать трубу. Труднее всего было оторвать первый кирпич, что она и сделала, поранив пальцы до крови. Остальные кирпичи легко вынимались, ибо были скреплены просто глиной. Разобранные кирпичи она относила и складывала друг на друга возле стены, готовя себе лестницу. Взобравшись на них, она уже могла достать края степы. Обеими руками ухватилась за нее, и, как кошка, перепрыгнула на вторую крышу.

То была крыша ханского дивана, под ее ногами было сердце крепости, ее главная часть. Несколько минут она молча, как дьявол, взирала сверху на погруженный в ночной мрак город. Ветер здесь дул сильный, принося с собой глухой рокот возгласов, более похожий на морской прибой,

Паришан подошла к кровле кухни. Дитя гор, она с детства привыкла взбираться на скалы и спускаться с них. Она была знакома с планировкой кровель, знала, что крыша дивана возвышалась над кухонной всего на полтора ее роста. Значит, можно было спуститься вниз, не переломав себе ноги. Она схватилась за стену и осторожно спрыгнула вниз. Здесь под навесом были сложены сухие дрова для растопки. Она побежала к поленницам. Села, вынула из кармана огниво, высекла огонь, зажгла тоненький фитиль, потом вытащила кусок тряпки, пропитанный маслом, вложила в нее фитиль, подержала несколько секунд против ветра, чтобы пламя получше разгорелось, и бросила на поленницу. Быстро удалилась, уверенная, что остальное довершит ветер.

Ее дальнейший путь лежал на крышу конюшен. Но туда не было дороги, кровли не прилегали друг к другу, их разделял просторный двор. Только одна высокая голая стена с задней стороны двора соединяла кухню с конюшней. Она была такой узкой, что трудно было пройти по ней, особенно в ночной темноте — можно было скатиться с высоты более двадцати аршинов и разбиться насмерть. Но ни опасность, ни высота не испугали Паришан. Храбрости и изобретательности ей было не занимать. Она взобралась на стену, осторожно оседлала ее, точно всадник коня, и, переставляя руки, стала медленно продвигаться вперед. Стена оказалась довольно длинной. Если бы она проделала это необычное путешествие днем, возможно, у нее закружилась бы голова, помутнело в глазах и она скатилась бы вниз. Но темнота была ей на руку. Точно искусный канатоходец, хладнокровно сохраняла она равновесие и, то сидя, то лежа на животе, преодолевала расстояние. Несколько раз останавливалась, чтобы перевести дыхание, содрала на руке кожу, но не чувствовала боли как не чувствуют ее в пылу боя раненые.

Ветер усилился, он был ей подмогой не только потому, что холодил раскрасневшееся, разгоряченное лицо, но еще и оттого, что заглушал звуки падения мелких камней со стены. Наконец Паришан добралась до кровли конюшни. Тут были накиданы стога с сеном, а сеновалы были полны соломы. Она подошла к стогу и села возле него. Снова пошло в ход огниво, ветер раздул костер и через несколько минут пламя перебросилось на соседние стога. Пожар распространился по конюшням. Оставались сенники. Через ердыки туда тоже были брошены пучки горящей травы Пламя взмыло вверх.

Она сочла свое дело сделанным, отошла дальше, куда не доходил свет от пожара, и, став в темноте, внимательно посмотрела вверх. Тут что-то с шипением поднялось в небо. Долгожданная ракета разорвалась, и ее огненные искры, словно шквал проклятий, разлетелись по обреченному городу.

— Помогите, горим! — раздалось со всех сторон, и проснувшиеся конюхи выскочили из своих домов.

— Горим! — закричали охранники дивана, когда заметили, что горят кухни и огонь переметнулся на помещения канцелярии — дивана.

— Пожар! — крикнула и та, что устроила этот пожар, и бегом спустилась с крыши во двор.

В общей суматохе Паришан незаметно выбралась на улицу. Одежда конюха помогла ей остаться неузнанной.

Она побежала на площадь угольщиков, непрестанно крича:

— На помощь, горим!.. Крепость горит!

Нам уже известно, что здесь, на площади угольщиков, сговорились встретиться тер-Аветик, князь Степанос Шаумян и сын мелика Парсадана Бали, чтобы объединиться с местными армянами и захватить оружейные склады.

Но никого из них Паришан не знала в лицо, кроме отца Хорена, которого как раз и не оказалось там.

На площадь крича бежали люди.

— Помогите! Горим! Горим!..

Паришан смешалась с этой разношерстной толпой, вооруженной лопатами, мотыгами, топорами, серпами и просто палками.

Народу становилось все больше, толпе росла, новыe группы людей устремлялись к ханскому дворцу, точно собираясь тушить пожар.

На одной улице, по которой двигался людской поток, из какой-то ямы вдруг послышалось:

— Да потише ты, оглашенный, чуть голову мне не снес!

Тот, к кому были обращены эти слова, посмотрел себе под ноги и увидел в ямс старика. Он тотчас же узнал его и схватил за руку:

— Ах, братец Саркис, это ты?

— Батюшка! — воскликнул тот, вставая. — Негодяй слуга бросил меня на дороге одного и побежал сломя голову.

— Я же говорил тебе, чтобы ты не выходил из дому, — упрекнул священник. — Тебе лучше вернуться. Я дам тебе провожатого.

— Что мне делать дома, сынок? — ответил старик, забывая о боли в боку. — Мне хочется своими глазами увидеть, как горит и рушится крепость, в которой страдало столько людей. Я должен видеть, непременно видеть, и пусть мои проклятия вместе с языками пламени достигнут неба…

Священник понял, что старика не переубедишь. И чтобы с ним не случилось какой беды, поручил одному из бегущих все время быть с ним рядом. А сам возглавил толпу, крикнув:

— Торопитесь! Мы можем опоздать!

То был тер-Аветик, а старик — уже знакомый нам юзбаши Саркис, староста армянского населения Зеву.

Находившаяся неподалеку Паришан услышала их разговор и догадалась, что вооруженная мотыгами, лопатами и топорами толпа — армяне, которых ведут тер-Аветик и его друзья.

С криками миновали они мусульманский квартал, прошли несколько кривобоких улочек и вышли к дворцу. Пожар теперь разгорелся еще сильнее, перебросился с конюшен на гарем и с кухни на ханский диван. Здесь собралось мусульманское население города. У них не было никакой возможности потушить пожар, они только старались вынести веши и припасы из помещений, куда огонь еще не перекинулся. Сторожа и слуги дворца больше наблюдали за тем, чтобы не было хищений, чем работали сами. Но в общем переполохе нелегко было уследить за людьми.

— Что горит? — спросила Паришан у одного перса.

— Ханский дворец… — ответил тот на ходу, таша за собой огромный сундук.

— Помилуй нас бог! — слезливым тоном ответила Паришан, делая вид, будто не замечает добычи, похищенной этим разбойником из ханского дворца.

Она увидела, как вооруженная чем попало толпа вместо того чтобы отправиться тушить пожар, сделала крюк и молча прошла за дворец, туда, где еще не горело. Паришан последовала за толпой. Люди заполнили узкую улицу, где с одной стороны высился дворец, с другой находились ханские склады. Улица была совершенно безлюдна.

Амбары содержали большую часть имущества хана, здесь же находились оружейные склады. Тер-Аветик поднялся к главным воротам амбаров, постучал рукояткой сабли в дверь и заговорил совершенно так же, как священник в ночь поминовения десяти девственниц[160] стучит за перегородкой крестом:

— Отверзни нам, господи, врага милосердия…

— Идите, благословенные моим Отцом, и пользуйтесь уготованной вам добротой, — ответили им изнутри, и отец Хорен отворил ворота.

Все ввалились внутрь. Отец Хорен провел их к оружейным складам, а Сара, тоже находившаяся там, уже открыла дверь склада и свечой освещала вход. Люди, войдя, побросали свои лопаты и стали разбирать оружие. Все это заняло лишь несколько минут.

— Теперь вы вооружены, — обратился к толпе тер-Аветик. — Хан отнял у вас оружие, я возвращаю его вам из ханских оружейных складов. Это не грех — вернуть захваченное. А теперь ступайте, дети мои, защищайте свои семьи и дома. Я знаю, хан отомстит вам за пожар дворца. Идите, этот молодой человек поведет вас, — и он показал на военачальника Бали, сына мелика Парсадана.

Есть некий восторг, опьянение войной, ужасное опьянение, находящее радость в разрушении, уничтожении и убийствах. Слова тер-Аветика были излишни. Ожесточенные, охваченные яростью и жаждой мести люди сами знали, что им делать. Хан перед осадой крепости действительно отнял у них оружие, лишив самых необходимых возможностей защитить свою жизнь. Теперь им доставляло особое удовольствие воевать с врагом этим самым оружием.

— Не сомневайся, батюшка, — ответили из толпы. — Пусть мы повяжем головы по-бабьи, если не оправдаем твоего доверия.

— Благослови вас бог, дети мои, ну, ступайте, — сказал тер-Аветик и обратился к Бали: — Выбирайте глухие улочки, Бали, и пока не доберетесь до армянского квартала, старайтесь избегать столкновении.

Толпа под предводительством Бали ушла. Лишь один человек в одежде конюха остался.

Сара, которая со свечой в руке освещала склад, узнала его и, поставив свечу на подоконник, подбежала и обняла:

— Ах, Паришан, это ты? Как ты попала сюда, рассказывай!

Паришан в нескольких словах поведала о своих последних приключениях. В это время тер-Аветик, отец Хорен и князь Степанос Шаумян уединились в одном из углов склада и о чем-то совещались. Сара подвела к ним Паришан и представила:

— Вот девушка, которая достала нам все ключи. Она же зажгла тот большой огонь, который сейчас так ярко полыхает во всем городе.

Священник, монах и князь с радостным удивлением взглянули на эту героиню в одежде конюха.

— Дочь моя, — тер-Аветик взял ее за руку и поцеловал в лоб, — ты достойна любви и уважения всех нас. Твои сестры могут гордиться, что и в армянских девушках не угас воинственный дух. Когда-то я был знаком с твоим отцом. Знаю, теперь ты круглая сирота, но с этого дня будешь для нашего полка как бы родной дочерью.

— Поцелуйте вашу дочь, — обратился тер-Аветик к отцу Хорену и князю Шаумяну.

Они поцеловали Паришан в лоб.

Слезы радости душили храбрую девушку. У нее не хватало слов выразить свою признательность. Да, она была сиротой. Ей было десять лет, когда умерла мать. Отец, не перенеся горя, тоже вскоре скончался. Девочку насильственно забрали во дворец хана. Как же была она счастлива, что умерших родителей ей заменит отважный боевой полк!

— Спасибо, что меня, круглую сироту, вы назвали дочерью, — наконец произнесла она. — Пусть теперь у вашей дочери достанет смелости обратиться к вам с просьбой.

— Проси, — сказал тер-Аветик, — я знаю, ты так разумна, что не потребуешь невозможного.

— Конечно, нет, — сказала Паришан уже смелее. — Я прошу, чтобы Зубейду-ханум, мою госпожу, вы пощадили и взяли под свое покровительство. Она добрая женщина, христианка.

— Мы выполним твое желание, — ответил тер-Аветик.

XXII

Как в летнюю ночь свет свечи привлекает к себе всякую мошкару, так и пожар во дворце привлек к себе жителей города-крепости. Кто из любопытства, кто желая помочь, кто просто ради развлечения — все бежали на пожар. Толпа, как большой ребенок, любит смотреть на огонь. Даже сторожевые войска, охраняющие подступы к крепости, бросили посты и побежали к цитадели. Пожар не посчитался с законами, правилами и распоряжениями, чья цель была отразить нападение врага.

Погасить огонь не было никакой возможности. Брать воду из двух больших рек, текущих мимо крепости, было трудно, ибо снаружи стоял враг. Воды, которой запаслась крепость, не хватало даже для питья.

Пожар распространялся все дальше. Из кухни пламя перекинулось на ханский диван, а из конюшен подобралось к гарему. Яростные порывы ветра, словно огромные меха, раздували его…

Уже начал гореть диван. То была самая роскошная часть дворца. С грохотом рушились своды просторных залов, над которыми так много потрудились в свое время художники. Языки пламени, смешавшись с густыми облаками дыма, выползали из богатых, пышных залов дворца. Слава, роскошь и порочные наслаждения дворцовой жизни исчезали, обращались в пепел… И чьей рукой было совершено все это? Простой женщины, служанки. То был горький упрек, брошенный в лицо чванливому тирану и говорящий о его ничтожестве. Того, кто правит миром железным жезлом, народ карает рукой самого слабого из его рабов. «Смотри, ты такой же смертный, как те тысячи которых ты давишь своей пятой…»

Две чудовищные стихии — огонь и ветер — словно сговорились уничтожить все, что построила деспотическая рука на слезах и крови своих рабов. Действовали две стихии — ветер, как дыхание мести всевышнего, и огонь — как выражение проклятий угнетенного народа.

Пожар распространялся дальше, освещая все вокруг ослепительно ярким светом. Красавицы гарема в ужасе от внезапной опасности, полуголые, высыпали из своих комнат во двор. Эти несчастные, не найдя другого места, собрались во дворе и, как овечки, прижавшись друг к другу, дрожали и плакали. Они забыли про стыд и робость запертой в гареме женщины и горестными воплями молили о помощи. Их голоса привлекли внимание кызлара-агаси, властелина над девушками, который в бешенстве подошел к ним и с угрозой сказал:

— Сучки, это что за шум, зачтем вы собрались здесь? Не видите — на вас смотрят!

На крышах и в самом деле собралось много народу. Люди пытались разрушить смежную постройку, соединяющую гарем с конюшней, чтобы преградить дальнейший путь огню. Но то было против гаремных правил, чтобы посторонние мужчины видели ханских жен. В алом зареве пожара жены представляли собой живописное зрелищ — удивленные, растерянные среди этого светопреставления, словно женщины Помпеи или Геркуланума[161] во время извержения Везувия.

— Не слышите? Чего стоите? — рявкнул главный евнух.

— Куда нам идти? — спросили несчастные.

— В ад и в могилу! — быт ответ властелина над девушками. — Убирайтесь к себе!

— Скоро огонь доберется и до наших комнат, — осмелилась возразить одна из жен.

— Когда начнете гореть, тогда и прикажу вам выйти.

Женщины разошлись, каждая зашла к себе в опочивальню и в страхе стала дожидаться, когда языки пламени станут лизать степы ее комнаты.

Все ворота были открыты, чтобы жители крепости могли оказать помощь горящим… Только двери гарема охраняли сторожа, здесь запрещалось любое движение.

От собравшейся на кровле гарема толпы незаметно отделились трое и крадучись подошли к знакомой уже нам небольшой дверце на крыше. Один вынул из кармана ключ и отпер ее, все трое проскользнули за ним и заперли за собой дверь.

Первый из них сказал:

— Вы подождите здесь, а я схожу за ней.

Двое остались сторожить дверь с внутренней стороны, третий стал спускаться по темной лестнице. На последней ступеньке он остановился и посмотрел во двор гарема, который изредка освещался бликами пожара. Когда густые черные клубы дыма заволакивали огонь, двор погружался в темноту. Незнакомец выбрал одну из таких минут и бросился к опочивальне Зубейды-ханум. Евнуха Асада возле двери не оказалось. Бог знает где он был сейчас со своей набитой соломой подушкой. Незнакомец открыл дверь и вошел в комнату. Ханум сидела, обняв своего больного ребенка, грустная, погруженная в свои думы. Увиден ворвавшегося к ней мужчину, Зубейда в ужасе вскричала:

— Бери все, что хочешь, только, ради бога, не убивай ребенка!

Ей показалось, что пришел один из воинов Давида Бека, что бы ограбить и убить их. Но прибывший, подойдя, прошептал:

— Тише, не бойся, я здесь, чтобы освободить тебя и твоего ребенка. Не узнаешь меня? — Он снял огромную меховую шапку, и по плечам рассыпались длинные волосы.

— Боже мой, Паришан, это ты? — радостно воскликнула Зубейда. — Где ж ты была до сих пор? Оставила меня совсем одну…

— Тише, тише. Собирайся. Идем, пока не поздно. Потом все расскажу.

— Зачем? Куда ты меня ведешь? — растерянно спросила Зу-бейда.

— В надежное место. Там ты будешь свободна. Скорее, нельзя терять ни минуты. Войска Бека вот-вот войдут в крепость и тех, кого пощадил огонь, предадут мечу.

— Но куда идти? Куда ты ведешь меня? — повторила Зубейда не двигаясь с места.

— К Саре, — ответила служанка и взяла госпожу за руку. — Она тебе поможет. Сара здесь и ждет тебя на лестнице.

Госпожа ответила не сразу, сердце ее объяла глубокая печаль. Она прижала к глазам платок и, разрыдавшись, спросила:

— Ты мне предлагаешь бежать, Паришан?..

— Да, непременно… Надо сейчас же покинуть этот Содом, который гибнет пораженный божьим огнем…

Разговор был прерван чудовищным грохотом. Казалось, выстрелили сразу из сотен пушек. Полуразрушенная цитадель зашаталась в самом основании и чуть не развалилась на части.

Паришан подбежала к окну, выглянула во двор, который был весь в клубах дыма и пыли.

— Что это? — в ужасе спросила Зубейда.

— Обвалилась сторожевая башня главного евнуха! Конец его силе и власти! — злорадно рассмеялась Паришан. — Но огонь скоро перекинется на гарем!

В самом деле, обвалилась вышка, с которой властелин над девушками обозревал весь гарем. Рухнув, она погребла под собой и другие строения. Грохот извлек из уст сотен гаремных женщин громкие вопли и разбудил спящего на руках Зубейды ребенка.

Он открыл большие глазенки, увидел горящее красным светом окно и улыбнулся:

— Солнышко уже вышло… Я так долго спал?

— Да, сыпок, ты спал долго, — ответила мать, целуя его. — Но это не солнышко, это разожгли огонь.

— А для чего?

— Просто так.

— Наверное, что-нибудь жарят, да?

Мать не нашла что ответить и опять поцеловала сына. Видя, что уходят драгоценные минуты, Паришан еще раз поторопила госпожу:

— Ханум, мы опаздываем. Дай мне мальчика и закутайся в эту накидку.

Зубейда передала ребенка Паришан и поднялась.

— А куда мы идем? — с любопытством спросил мальчик.

— В сад, — ответила служанка, — там очень красиво, правда? — Красиво, — согласился мальчик, — там много яблок.

Паришан укутала ребенка в накидку, чтобы никто его не увидел. Мать тоже была готова. Волнение ее улеглось, надежда на свободу придала ей сил. Она покидала тюрьму, где страдала и тосковала семь лет и где оставила лучшие годы своей жизни. Но когда она выходила из комнаты, глаза ее увлажнились. Жилище — близкий друг человека, верный хранитель его тайн. Целых семь лег поверяла она свои горести этой роскошно обставленной комнате, где была заживо похоронена. Эти молчаливые степы были свидетелями ее слез, но утешить не могли. Теперь она покидала комнату, где прошли ее печальные дни.

Во дворе сновали какие-то люди. В темноте трудно было определить, кто они. Света не было, удушливый дым густым облаком обволакивал строения.

Когда вышли во двор, Зубейда спросила:

— Где сейчас Сара?

— На лестнице, с ней еще мужчина.

Услышав имя Сары, ребенок высунул из-под накидки Паришан головку и громко крикнул:

— Не хочу Сару, она плохая, она сделает мне больно!

Бедный ребенок вспомнил ту ночь, когда у него болело горло. Но Паришан успокоила малыша:

— Нет, дорогой, это не та Сара, это другая Сара, она даст тебе вкусных сладостей.

Беглецы уже подходили к лестнице, ведущей на крышу, Зубейда-ханум спросила:

— Что это за мужчина с Сарой?

— Он вардапет, его зовут отец Хорен, очень добрый человек.

— Вардапет? — удивленно спросила женщина.

— Да. Он отважный человек и друг Сары.

Занятые беседой, они не заметили, как кто-то в темноте крадется за ними. То был евнух Асад. Услышав крик ребенка: «Я не хочу Сару!» — он тут же смекнул, кто они. Потом стал прислушиваться к разговору госпожи и служанки. Когда беглецы ступили на потайную лестницу и поднялись по ней, он все понял и сразу же побежал к главному евнуху, чтобы доложить о случившемся.

Тем временем беглецы дошли уже до верхних ступенек лестницы. Сара открыла маленькую дверцу, они выбрались на крышу и заперли за собой дверь.

Малыш снова высунул из-под накидки голову, увидел зарево пожара и сказал:

— Ой, какой огонь развели!.. Что они варят, мама?

— Если ты еще раз заговоришь, я позову «бобо», — сказала Паришан. «Бобо» был мифическим существом, чье страшное значение знают только малыши. Мальчик в страхе спрятал голову под накидку служанки и затих в ее объятиях.

Людей на крыше становилось все больше. Все кричали, шумели и никто никого не слушал. Люди пытались разобрать смежные постройки, чтобы огонь не перекинулся дальше Наши беглецы торопливо прошли сквозь кричащую, взволнованную толпу и спустились с крыши в небольшой садик при гареме.

То был райский сад ханских жен. Сюда их выпускали под надзором евнухов, здесь они резвились, бегали и играли в разные игры, как питомицы монастырской школы под присмотром надзирательниц. Здесь, случалось, ханские красотки встречались со своими возлюбленными в ночной темноте, под кустами роз…

Главный евнух, услышав от Асада о побеге Зубейды-ханум, пришел в дикую ярость:

— В какую сторону они убежали, несчастный старик? — вскричал он. — Завтра утром хан прикажет заживо сжечь тебя!

— Бог свидетель, я не виноват, — ответил в ужасе старик и показал на лестницу, ведущую к крыше.

Кызлар-агаси побежал к крыше… А евнух Асад, обняв своего неразлучного друга — набитую опилками подушку, — направился к жилищу своей ханум, устроился у ее дверей, словно госпожа все еще находилась там.

Поднявшись по лестнице, властелин над девушками нашел маленькую дверцу запертой. Он сильно пнул ее ногой, и доски проломились под ударами великана. Евнух вышел на крышу и побежал к саду, инстинктивно догадываясь, что беглецы должны были уйти этим путем. Из сада дверь вела на улицу.

— Стойте! — вскричал кызлар-агаси громоподобным голосом, когда услышал топот ног убегающих людей.

Отец Хорен остановился, а женщинам велел идти дальше.

— Подождите, говорю вам! — повторил более грозно главный евнух.

— Что тебе надо? — спросил молодой монах, преграждая великану путь.

— Куда ты их ведешь?

— Это мое дело.

— Твое дело? — проговорил с сарказмом властелин над девушками. — А вот это — мое дело!..

С этими словами он с силой поднял саблю над головой монаха. Но отец Хорен с удивительной ловкостью отразил этот удар. Евнух снова поднял саблю и свирепо зарычал:

— Теперь держись!

Монах отклонился в сторону, и громадная сабля великана, задев крупный сук дерева, срезала его и бросила на землю.

В ту же секунду отец Хорен нанес ему удар саблей в бок. Хотя удар и был сильный, но евнух, казалось, не почувствовал боли и сделал новый выпад. Тут подбежала Сара и с маху воткнула свой кинжал в живот евнуха со словами:

— Подыхай, негодяй! До каких пор ты будешь издеваться над несчастными женщинами?

Точно огромная колода, евнух рухнул наземь и испустил дух.

Беглецы подошли к дверце сада, укрытой за деревянной решеткой.

— Я знаю, как ее открыть… — сказала Паришан, поднеся руку к ползунку засова.

Что она проделала, неизвестно, но ползунок был отодвинут, дверь открылась, и они вышли на улицу. Здесь Паришан спросила Зубейду:

— Ты узнала его?

— Конечно, — ответила ханум, и в ее голосе послышались радостные нотки.

Они вышли на улицу и направились в армянский квартал. Солнце стало пригревать, и серые облака отразили его первые лучи. На улицах еще царила тьма. Высокие лесистые горы вокруг долго сопротивлялись солнцу, пока позволили его лучам проникнуть в крепостной город, захороненный на дне глубокого ущелья.

Население все еще пребывало в смятении. А лесные птицы приступили к ранним веселым перекличкам. Они словно смеялись над варварством людей, словно говорили: «Смотрите, как мы веселы и счастливы, потому что не питаем друг к другу вражды и злобы, и нам нечего делить…»

Впереди шли отец Хорен и Зубейда. Ханум молчала. Молодой монах несколько раз пытался заговорить с ней, но получал лишь краткие, односложные ответы.

— Наверное, ты устала, ханум, — сказал он, заметив, что она отстает.

— Да, семь лет взаперти — не так-то просто… Я почти разучилась ходить, — грустно ответила женщина.

— Позволь взять тебя за руку.

Госпожа протянула ему руку.

А Сара, желая помочь Паришан, сказала:

— Ты устала, дорогая, дай ребенка.

— Да нет, ничего, — ответила Паришан, — ребенок помешает тебе, ты ведь исполняешь роль мужественного телохранителя, у тебя должны быть свободны руки.

— Ты смеешься надо мной, Паришан?

— Почему же? Я видела, как ты проткнула главного евнуха. Нам может еще раз понадобиться твоя помощь.

Мимо них с громкими возгласами прошли группы вооруженных мусульман. Но так как они были уверены, что в это время ночи ни один армянин не осмелится выйти на улицу, то не обратили на наших беглецов никакого внимания.

Только один из них спросил:

— Куда вы идете?

— В ту сторону, — бросил отец Хорен.

— Там вы не пройдете, это армянский квартал, все улицы запружены.

— Как запружены?

— Идите… Сами увидите.

И мусульманин торопливо ушел.

В самом деле, первая же улица, которой они достигли, была забаррикадирована армянами. Друг на друга были нагромождены телеги, плуги, всевозможная домашняя утварь, ящики, бочки.

— Здесь невозможно пройти, пойдем по другой улице, — сказал отец Хорен.

— Почему? Ведь это же армяне, — сказала Сара. — Они нам ничего не сделают!

— Пока армяне поймут, кто мы такие, в нас будет разряжено сотни ружей.

Беглецы повернули на соседнюю улицу.

— Быстро же они подготовились! — Сара была в восторге.

— Оружие придаст человеку смелости, — заметил отец Хорен. — Мы им дали оружие и сразу получили отличных бойцов.

— Неужели армяне умеют хорошо сражаться? — спросила Зубейда.

— Армяне такие же люди, как и все остальные, ханум, — ответил отец Хорен. — Дайте человеку глаза, и он сам найдет путь…

XXIII

В то самое время, когда огонь пожирал все вокруг, когда с грохотом обваливались великолепные сооружения замка, а люди боролись с пожаром, когда наши беглецы выбирались из сада, — в это время в центре просторного дворцового двора перед разгневанным ханом стоял его визирь. Отблески пламени освещали лица двух владык страны.

Чуть поодаль, не смея приблизиться, столпились придворные. В минуты гнева хан бывал так же страшен, как этот огонь, пожирающий дома. Один из приближенных отдавал распоряжения толпе, другие ждали приказов хана.

— Пожар — дело рук христиан, визирь, — заговорил наконец хан.

— Верно, господин, — ответил визирь.

— Христиан, проживающих в нашей крепости.

— Я с тобой согласен, — подтвердил визирь.

— Сию же минуту я велю перебить их, как собак!

— Слишком поздно, — проговорил визирь.

— Почему?

— Неужели не слышишь барабанной дроби?

— Слышу. Но что это значит?

— То барабанщики Давида Бека. Враг вступает в крепость.

Хаи побледнел.

— Враг вступает в крепость! — повторил он с тем смехом, который в минуты гнева заменяет слезы. — Где же в таком случае мое войско? Где военачальники, долг которых — защищать крепость?

— Одни сбежали, другие тушат пожар. Неприятель устроил в нашем городе пожар, чтобы отвлечь внимание, и тем временем ворвался в крепость.

— Как же быть? — в отчаянии произнес хан.

— Я бы с твоего позволения подумал о перемирии.

— Ни за что!

— Так можно было бы спасти тысячи жизней.

— Лучше всем им погибнуть вместе со мной, чем склониться перед гяуром. Разве тебе неведом символ нашей веры, визирь, — не склоняться перед иноверцем? Мусульманин или властвует, или умирает

Тут во двор хлынула вооруженная толпа под предводительством главного муллы, шедшего с саблей наголо. Впереди него шествовали два чавуша[162][163] со знаменами. Они читали проповедь:

— Мусульмане! Настал час испытания! Гяуры захватили нашу крепость. Аллах и его пророк повелевают с оружием в руках сопротивляться врагу!

Эти слова разожгли ярость толпы и тысячи голосов произнесли:

— Мы готовы! Мы готовы!

Хан подошел к главному мулле, взял его за руку и сказал:

— Я тоже готов. К велению аллаха и пророка я добавляю и свое повеление: сопротивляться врагу до последней капли крови!

Фанатизм толпы достиг предела: устами муллы, своего духовного представителя, ей приказывал сам бог, а устами хана, своего светского представителя, — пророк.

Неся перед собой духовные знамена, чавуши вышли из дворца, сразу за ними шли главный мулла и хан, а следом — толпа.

Когда дошли до главной площади, хан обратился к мулле:

— Ты, святой отец, веди толпу, а я поведу войска.

— Да, так будет правильно, — ответил главный мулла.

Они расстались.

Главный мулла вместе с народом пошел вперед. Чавуши громко читали проповедь. Толпа сгущалась, каждый мусульманин, взяв свое оружие, присоединялся к ней.

Хан же остался на площади. Когда все удалились, он приказал визирю:

— Прикажи бить в барабаны, сзывать войско.

Пока соберется их войско, мы перейдем в ряды воинства Давида Бека, посмотрим, что же происходит там.

В ту минуту, когда два чавуша обходили улицы города, созывая народ, и провозглашали веление бога и его пророка — в ту же минуту двое глашатаев объявили армянскому войску приказ Бека: «Не жалеть, убивать не щадя»

Всего за несколько часов до этих событий неподалеку от расположившегося на берегу Гехвы[164] войска, на горном плато одиноко сидел человек. Он не отрываясь смотрел на крепость, лишь изредка переводя взгляд на темное ночное небо. Весь его вид выражал крайнее нетерпение, хотя различить что-нибудь во мраке было трудно. Однако то, что он жаждал увидеть, могло ярче всего засверкать именно в темноте. Чтобы как-то убить скуку и ожидание, он время от времени зажигал чубук и затягивался. Он напоминал страстных звездочетов, что проводят ночи напролет без сна в поисках желанной звезды, чтобы совершить свое великое волшебство.

«Никакого толку от этих псаломщиков, — сердито заговорил мужчина сам с собой, — все у них — обряд, действо, таинство…»

«Псаломщиками» он называл священников.

«Хоть в ста водах выкупай, все равно не выведешь из них запаха ладана», — буркнул он.

Кругом были горы, скалы и леса. Мужчина сидел на обломке камня, опершись спиной о ствол могучего векового дуба. В этой позе он походил на большого вурдалака, утоляющего жажду людской кровью. Он сидел здесь с того самого времени, как в войсках Давида Бека было получено тайное письмо из крепости.

Его нетерпение и раздражение достигли предела. Если бы кому-нибудь удалось в эту минуту разглядеть его лицо, он бы испугался: лицо мужчины было очень хмурым. Что же так возмутило его?

По своему характеру эго был добрый, милосердный и тихий человек. Но известно, что такие люди в пылу гнева бушуют, как страшные бури в Тихом океане. Хоть и не часто штормит океан, но уж когда начнет, то кораблекрушение неминуемо.

Его мрачное лицо сразу прояснилось, когда он увидел над крепостью алые сполохи. Они росли, становились ярче и, подобно первым солнечным лучам, осветили окружающие горы. Порой сполохи гасли, словно по ним проходили черные тучи и закрывали собой яркое свечение. И уже з следующую минуту надо всем этим разорвалась в воздухе ракета, и огненные искры посыпались во все стороны

«Наконец-то! — произнес мужчина и встал. — Итак, занавес поднялся, „псаломщик“ появился на сцене».

У подножия горы на берегу реки располагалось войско Давида Бека. Мужчина спустился с горы и направился к палатке мелика Парсадана. Большая часть ополченцев не сомкнула ночью глаз. Мужчина шел и ворчал себе под нос:

«Небось, он и не спит вовсе. Старые дэвы спят раз в семь лет, и семь дней подряд».

Он оказался прав: в шатре старого воина горел свет. Мелик Парсадан сидел один в палатке и читал маленькую книжку. То был Нарек, к которому благочестивый старик питал большую склонность, обращаясь к нему ежедневно по утрам и вечерам.

— Оставь свою книжку, — сказал вошедшим. — Батман-клыч персидского царя принес тебе благую весть.

— Какую? — спросил тот, пряча Нарек за пазуху.

— Наш брадобрей проявил свое лекарское искусство, — со смехом произнес он.

Мелик Парсадан знал, что тер-Аветик проник в крепость под видом цирюльника, но какую еще шутку он выкинул, пока не имел понятия.

— Что он там еще сделал?

— Устроит пожар и пустил ракету.

Морщины на лице набожного старика, всего несколько минут назад читавшего Нарек, разгладились. Он радостно схватил Баиндура за руку и сказал:

— Спасибо, князь, спасибо! Весть и в самом деле благая. Ты видел пожар своими глазами?

— Да, да, своими, не чужими же, — ответил князь Баиндур. — Всю ночь не спал. Сидел на вершине утеса, как черный ворон, и считал минуты, когда взлетит эта проклятая ракета.

— Благодарю тебя, господи! — воскликнул старый мелик и перекрестился.

— Кроме господа бога надо благодарить и тер-Аветика, он здорово облегчил нашу задачу. По правде говоря, несколько минут назад я был так зол на него, что под горячую руку отрезал бы ему бороду. Но теперь я его прощаю, хоть он и заставил себя долго ждать. Если увижу, с радостью поцелую его в бороду.

Добродушная улыбка тронула губы старого мелика:

— Тер-Аветик — замечательный человек, — сказал он.

— Только жаль, что поп. Если бы он не был вашим зятем, я бы вынудил его отказаться от сана. Но вы ведь всем родом влюблены в попов и в Нарек, — заметил князь

Старый полководец звал, что подобные байки Баиндур может рассказывать до бесконечности, и потому перешел к делу:

— Ну как, будем ждать остальных?

— Кого ждать? — спросил Баиндур. — Ждать нечего, у всех есть пара глаз, они тоже увидели пожар и ракету, так что знают, что им делать.

— Это верно, военачальникам Бека известен сигнал атаки. Но вот в чем вопрос: кто первый войдет в крепость?

— Мы войдем, — в голосе князя Баиндура прозвучала гордость. — Мы будем первыми. Наши части стоят у самого подкопа. Иначе и быть не может. Мы закрываем им дорогу. К тому же батман-клыч персидского царя скорее лишится руки, чем позволит обойти себя.

Старый мелик тоже знал, что они будут первыми. Верхнее течение Алидзора занял Мхитар спарапет, а Давид Бек и архиепископ Нерсес — нижнее. Сами же они находились у переправы через Гехву, как раз против подкопа, прорытого под крепостной стеной.

— Не мог бы ты вызвать сюда Арабо? — спросил Баиндур.

Так называл Баиндур военачальника Автандила за его смуглую кожу. Прозвище вскоре закрепилось за ним.

Мелик Парсадан послал телохранителя за Автандилом. Когда молодей военачальник явился, его темное красивое лицо сняло от восторга. Он уже все знал. Но старый мелик счел за должное известить его:

— Настал тот радостный час, которого мы ждали с таким нетерпением. В крепости все готово. Пора перейти к действиям. Надо пройти через подкоп о существовании его вы уже знаете. Проделать это нужно тихо и спокойно. От нашего благоразумия зависит исход дела, — сказал мелик Парсадан.

Баиндур, нетерпеливый по натуре, прервал старика:

— Из-за этого-то «благоразумия» да всяких там проповедей и поседели черные волосы батман-клыча персидского царя. Только сумасшедший не знает, что нельзя нам сейчас шуметь. Разве вор, забираясь ночью в дом спящего горожанина, входит туда с барабанным боем? Оставим это. У меня к тебе просьба, мелик, разреши мне с моими людьми первым воспользоваться этим проходом. Пусть это будет наградой за добрую весть, которую я принес.

Мелик Парсадан был очень высокого мнения об отваге Баиндура, но отнюдь не об осторожности его. В сражениях князь зачастую вел себя как Кёроглы[165], не глядя по сторонам, разил налево и направо, бросаясь, словно молния, на врага. Поэтому мелик Парсадан осторожно заметил:

— Насколько я знаю, ты не очень-то знаком с планировкой крепости.

— Она так хорошо освещена, что даже слепому нетрудно все разглядеть.

— Чем же она освещена?

— Пожаром. Вот, гляди сам, — с этими словами князь Бапп-дур поднял полог шатра…

Они посмотрели в сторону крепости. На окружающих горах полыхали отблески пожара.

— Пошли бог долгой жизни тер-Аветику, — продолжал Баиндур, все еще держа край полога. — Видишь, какой он фейерверк устроил в нашу честь?

Военный совет дал Баиндуру разрешение первым вступить в крепость. Князя все любили и не захотели лишать его такой радости. Баиндур поблагодарил и удалился…

Вернувшись к своему войску, Баиндур дал приказ немедленно выступать. В долгих приготовлениях не было необходимости: каждый знал, что ему делать. Люди уже давно были готовы. Князь только счел необходимым польстить их самолюбию и сообщил, что военный совет удостоил их чести первыми вступить в крепость Зеву.

— Мы должны высоко ценить оказанную нам честь, — сказал он, — и я надеюсь, вы докажете, что заслужили это право.

Затем в своей обычной шутливой манере обратился к воинам:

— У кого из вас буйволиная сила сочетается с сатанинской ловкостью?

Из шеренги шагнуло вперед десятка два мужчин. Баиндур показал на маленькие пушки — замбураки:

— Нам предстоит одолеть труднейшие непроходимые места, доступные разве что четвероногим. А вот перебросить эти пушки вынуждены двуногие. Придется вам тащить их с собой: нам они сильно пригодятся там, — он показал рукой на крепость.

— Перенесем на своих плечах, — ответили смельчаки, и двадцать сильных мужчин потащили пушки, которые несколько дней назад они отняли у персов. Всего их было три.

Князь пошел вперед, приказав воинам следовать за собой.

Дорога, если можно так назвать узкую тропинку, шла вдоль правого берега Гехвы. С одной стороны — река, с другой — лесистая гора. Надо было обойти ее. Тропинка, вьющаяся среди деревьев, колючих зарослей и кустов ежевики, была такой узкой, что по ней мог пройти только один человек. Приходилось саблей прорубать себе путь, кое-где и вовсе теряющийся в кустах. Взял на себя эту роль сам князь Баиндур. Знаменитой саблей весом в один батман, подаренной ему персидским шахом, он прокладывал всем путь. Князь шел впереди, а за ним, подобно каравану верблюдов, следовали воины. Было тихо, не слышалось даже шуршания одежды, которая цеплялась за колючки, потому что поход совершался в то время дня, когда в этих местах из ущелья свирепо дует ветер, своим завыванием заглушая все прочие звуки. У самой крепости была огромная клинообразная скала. Воодушевление воинов было так велико, что им показалась нипочем крутая скалистая тропа. Взбираться на неe им помогали растущие на камнях деревья и кусты, цепляясь за которые они карабкались вверх.

Когда добрались до крепостной стены, Баиндур приказал вызвать юношу, который доставил им через подкоп письмо, вложенное в грецкий орех.

— Как звать тебя, парень? — спросил князь Баиндур.

— Казар.

— Если бы вдруг оказалось, что Назар[166], я бы приказал отрубить тебе голову.

Юноша оробел при этом странном замечании князя.

— Ну, ступай вперед, покажи там ту дыру, что прорыта под стеной…

Парень понял, что речь идет о подкопе, молча прошел вперед и повел князя за собой. Чтобы добраться до прохода, надо было обойти стену. Отблески пожара распространяли вокруг достаточно света, но в дебрях этого леса даже днем нетрудно было пройти незамеченным. Здесь царил вечный мрак. И военный талант тер-Австика избрал именно это место для подкопа.

— Вот здесь, — показал парень, остановившись.

— Ты уже свое дело сделал, теперь очередь за мной, — сказал Баиндур. — А ну-ка, отойди.

Вход так естественно закрывали мох и свежая трава, что он ничем не выделялся на поверхности горы, тем более, что вырытую землю сбросили в реку.

Князь Баиндур сгреб руками траву и мох, и перед воинами предстал зев отверстия. Князь перекрестился и ступил внутрь. Остальные последовали его примеру…

— Наклоните головы, ребята, сверху осыпается земля! — крикнул Баиндур.

Потом пробормотал себе под нос:

— Эти попы так привыкли хоронить, что даже прорытый ими подземный ход смахивает на могилу.

Он ощупью шел вперед, остальные осторожно пробирались вслед, точно кроты в своих подземных жилищах.

Через некоторое время, выйдя из прохода на свет божий, Баиндур и его воины наткнулись на каких-то людей.

— Ого, нам только этого не хватало! — решив, что это персы, обратился к своим Баиндур: — Готовься, ребята!

— Спокойно, это мы! — заговорил кто-то из группы, и тер-Аветик вышел вперед.

Они с Баиндуром обнялись и поцеловались.

— Ну что, неплохо я все устроил? — спросил тер-Аветик.

— Когда поп становится воином, тогда и сам черт поджимает хвост, — ответил Баиндур со смехом. Потом продолжил, стараясь говорить серьезно: — Здорово ты все устроил. Однако хвастать пока рано. Ты лучше скажи, как обстоят дела в крепости, но не тяни, покороче, нет у меня терпения выслушивать всякие речи.

Священник начал свой краткий отчет:

— Ну, надеюсь, ты видишь, в каком состоянии дворец?

— Это я вижу, расскажи о том, чего не видно.

— Захвачен оружейный склад, — продолжал тер-Аветик, — местные армяне вооружены, армянские улицы забаррикадированы. Они не позволят магометанам учинить расправу над их семьями.

— А что делает хан?

— Готовится к сопротивлению. А главный мулла ведет народ.

Последнее сообщение озадачило князя Баиндура:

— Когда в бой вступает духовенство, дело принимает серьезный оборот.

— Не беда, — ответил тер-Аветик, — предоставь лучше одному духовному лицу справиться с другим духовным лицом.

— То есть, тебе?

— Да, мне.

Пока они были заняты этим разговором, отряд Баиндура уже успел выйти из прохода.

— Знаешь, что нужно теперь сделать, батюшка? — спросил Баиндур. — Подкоп очень узкий, слишком много времени понадобится бойцам мелика Парсадана и Автандила пройти его. Лучше сделать в крепостной стене пролом, чтобы сразу впустить всех.

— Что ж, сейчас распоряжусь, — ответил тер-Аветик. — Лопаты и заступы тех, кто делал подкоп, еще валяются тут.

Воины принялись за дело. Камень и известь, скрепленные мастерскими руками, были тверды, как металл, но под неистовым напором крошились и осыпались на землю.

— Забыл спросить, — обратился к священнику Баиндур, — где же князь Степанос, отец Хорен и Бали?

— Шаумян и Бали собираются повести местных армян, отец же Хорен занят иным делом.

— Каким еще делом?

— Ему предстоит освободить из ханского гарема одну женщину.

— Остроумно, ничего не скажешь, — поручить освобождение женщины монаху!

— Эта женщина и особенно ее служанка очень помогли нам.

— А она хорошенькая?

— Я ее не видел.

— Ну что ж, я узнал у тебя все, что хотел узнать, — сказал Баиндур. — Мне остается лишь передать тебе приказ Бека.

— Я слушаю.

— Приказ такой: «Не жалеть, не щадить врага».

— Я бы сделал это и без приказа.

— Вот и прекрасно, батюшка. Истинный крест, ты мужчина что надо, не знал я этого! Дай-ка поцелую твою руку!

Зная шуточки князя Баиндура, тер-Аветик спрятал руки за спину.

Подкоп был прорыт в почти незаселенной части крепости. Здесь в основном находились развалины старинных строений. Разрушенная церковь свидетельствовала, что некогда в этом месте был целый армянский квартал. Когда и из-за чего армяне покинули свои жилища — никто не знал. В развалинах могли укрыться тысячи бойцов. В этом смысле тер-Аветик избрал действительно наиболее уязвимое место в крепости Зеву, чтобы нанести удар.

Издали донеслись шум, крики, ружейная пальба.

— Что там происходит? — спросил Баиндур у тер-Аветика.

— Наверное, магометане напали на армянский квартал, — ответил тот, внимательно прислушиваясь к звукам. — Да, так и есть. Перед тем как напасть, они любят издавать дикие вопли.

— А армяне смогут сопротивляться?

— Долго, конечно, нет, но продержатся, пока мы подоспеем.

— Так чего же мы ждем? — спросил князь.

— Мы ждем мелика Парсадана и Автандила.

— Пока Шушан оденется и обедня кончится[167], — ответил Баиндур. — Пока они придут, персы могут перебить всех армян.

— Прикажи, князь, бить в барабаны — ответим на их крики барабанным боем, это здорово их напугает.

— Нам это ни к чему. Эти штучки я получше тебя знаю, батюшка. Перед тем как убивать медведя, охотник старается не испугать зверя. Внезапный удар всегда страшнее.

И Баиндур приказал выкатить пушки.

— Эти пушки очень удобно применять на многолюдных улицах, не так ли, батюшка? — князь Баиндур погладил пушку по стволу, словно влюбленный, ласкающий свою возлюбленную. — Просто здорово, они косят, как хорошо наточенная коса густую траву.

Пока они занимались пушками, подоспели мелик Парсадан и Автандил со своими отрядами. Они спокойно прошли через пролом в крепостной стене.

Старый военачальник очень обрадовался, увидев тер-Аветика живым и невредимым. Священник приходился ему зятем.

— Молодец, — мелик Парсадан обнял тер-Аветика, — ты не подвел меня перед Беком и преосвященным Нерсесом.

Баиндур, не переносивший нежных сцен, тотчас же прервал его:

— Цыплят по осени считают. Рановато рассыпаться в благодарностях. Поглядим еще, чем кончится эта заварушка. Слышите крики персов? Они же обстреливают армянский квартал!

Крики сейчас звучали бешено, яростно, но ружейная пальба то раздавалась, то прекращалась. Мелик Парсадан внимательно прислушался. Уши его так привыкли ловить подобные звуки, что почти заменяли ему глаза.

Во время боя старый воин бывал так же хладнокровен и нетороплив, как в те минуты, когда поглощенно читал Нарек.

Доносились какие-то глухие раскаты, более похожие на пушечную пальбу. Мелик Парсадан стал еще внимательнее прислушиваться

— Ты ошибаешься, князь, — сказал он, — это вовсе не персы, это наши поливают их огнем.

— Наши, то есть кто?

— Мхитар спарапет с верховьев Алидзора, а Давид Бек с низовьев.

— Сам черт не отличит орудийные залпы христиан от орудийных залпов мусульман, — ворчливо заметил князь Баиндур.

— Это под силу даже человеку, — улыбаясь ответил старый вояка, — достаточно для этого постоянно жить в Сюнике и иметь уши сюнийца. Надо знать расположение и характер гор, и тогда легко догадаться, как распространяется каждый звук и как он отражается. Прислушайся хорошенько, князь, — грохот раздается с наружной стороны крепости, но нам кажется, будто изнутри.

— Так значит, Давид Бек и Мхитар спарапет атаковали, не предупредив нас?

— Они мне дали знать.

— Когда?

— Через несколько минут после того, как ты расстался со мной и направился к подкопу.

— А они знают о нашем продвижении?

— Конечно. Я передал сведения через их же гонцов.

— Теперь понимаю, отчего уши жителей Сюника устроены иначе, чем у простых смертных, — насмешливо заметил князь Баиндур. — И все же окапываться в этих развалинах нет смысла, поспешим, если не хотим, чтобы квартал несчастных армян тоже обратился в руины. Бек и Мхитар спарапет так легко в крепость не войдут. Надо им помочь и открыть ворота.

Затем были отданы распоряжения кому куда идти. Войско разделилось нa три части — одной должен был руководить Автандил с тер-Аветиком, другой — мелик Парсадан, третьей — князь Баиндур.

XXV

Зеву (Гехи) была одной из множества крепостей царей Багац. Два последних невезучих властелина этого рода — братья Григор и Смбат — не имели наследников. У Григора была лишь дочь по имени Катá. Чтобы его трон не пустовал, Григор отдал дочь за юного Гасана из княжеского рода Джалалянов, владельцев Хачена, и посадил зятя на престол царей Багац.(1) Вскоре оба брата умерли, не увидев гибели своей страны.[168]

В те времена на Востоке усилились монголы. И подобно мощным ливневым потокам устремились во все стороны, У молодого Гасана Джалаляна не хватило мужества устоять перед их нашествием. Он бросил на произвол судьбы города и замки своей страны и чтобы спасти собственную шкуру, забрал семью и уехал в родовую вотчину — Хачен… Грозному царству титана Андока положил конец трусливый пигмей — Гасан.[169]

В дальнейшем Зеву, как и остальные крепости Кафана, попеременно попадала под власть то персов, то арабов, то турок. И армяне стали покидать свои земли… Их постепенно заселили магометане.

В описываемое время в Зеву насчитывалось около пяти тысяч жителей, армян было уже совсем немного.

Прослышав о походе Давида Бека на Зеву, Асламаз-Кули-хан собрал в крепости и турецкое население окрестных деревень, так что во время осады здесь было довольно много магометан.

Два обстоятельства могут придать храбрости мусульманину, заставить его воевать — жажда наживы и религиозный фанатизм. Другие идеалы ему чужды. И об одном, и о другом позаботились в осажденной крепости. Хан дал право грабить и убивать соседей армян, а главный мулла в качестве вознаграждения за это обещал им магометов рай…

Вот почему, когда Асламаз-Кули велел визирю бить в барабаны, за несколько минут перед объятым пламенем дворцом собрались все ханские воины, до того пребывавшие в совершенной растерянности и отчаянии. Они почувствовали уверенность и прилив сил, услышав ободряющий призыв хана. Когда же главный мулла устами своих чавушей сообщил повеление аллаха и его пророка, толпа впала в экстаз. Мусульмане как один человек поднялись, чтобы сражаться против неверных.

Сообщенные визирем вести хан счел слишком безнадежными и, не желая верить им, спросил у командующего армией:

— Агбар, сколько, по-твоему, воинов у Давида Бека?

— Да будет здоров мой господин, сколько может быть воинов у гяура? Самое большее несколько сот человек. Но дело не в количестве — пусть даже их будет несколько тысяч или десятки тысяч. Стоит ли пугаться мух?

Тираны привыкают к лести и если даже понимают, что им преподносят ложь, все же любят ее выслушивать. Это порок, похожий на курение опиума или алкоголизм — зная, как они вредны, люди все же продолжают предаваться нм.

— Значит, мы обязательно победим?

— Какие могут быть сомнения? — ответил военачальник Агбар с презрительной усмешкой. — Пусть только мой господин прикажет своему слуге, и он увидит, как поступит Агбар с неверными.

— Слава тебе, Агбар, — сказал хан удовлетворенно. — Я щедро вознагражу тебя за отвагу.

Визирь лишь посмеивался про себя, слушая этот разговор. А кичливый Агбар все более воодушевлял легковерного хана:

— Мой господин, от мощи твоей сабли сотрясаются горы и от края до края волнуются моря. Какой смертный посмеет не склониться перед твоим могуществом?

Вооруженная толпа на площади все росла. К ней присоединялись даже те, у кого не имелось оружия. Тогда хан приказал визирю открыть двери складов и раздать людям оружие.

— Там уже ничего нет, — ответил визирь.

— Как нет? — в ярости спросил хан.

— Наше оружие теперь в руках врага, — холодно проговорил визирь.

— Что-о?!

— Да, они выкрали его у нас.

— Ты все знаешь, визирь, только сообщаешь слишком поздно. Что это значит?

— Это значит, что неприятель — хоть Агбар и сравнивает его с мухами, — очень хитер и ловок, и мы не успеваем предугадать его ходы. Мы спохватываемся, когда дело уже сделано.

Агбар, имевший с визирем старую вражду, воспользовался случаем, чтобы свести с ним счеты:

— По-моему, визирь вполне мог бы предвидеть действия врага, если бы не закрывал на все глаза и не позволял врагу поступать как ему вздумается. В этом случае, конечно, и муха сможет кое-что сделать.

— Ты клеветник, Агбар, — сказал визирь.

— А ты изменник, визирь, — ответил Агбар.

Два видных государственных мужа — визирь и командующий войсками — принялись пререкаться. И это происходило на площади в ту минуту, когда, с одной стороны, горел замок, а с другой — все усиливалась орудийная пальба врага. Хан принял сторону Агбара и велел своим телохранителям увести визиря:

— Арестовать, а утром прямо на этой площади обезглавить его.

Радости командующего Агбара не было предела, он победил давнишнего врага.

А визирь про себя подумал: «Если только ты доживешь до утра…»

Потом Асламаз-Кули обратился к льстецу и клеветнику:

— С этой минуты, Агбар, я назначаю тебя визирем. Но ты будешь исполнять и обязанности командующего.

Агбар угодливо поклонился в пояс:

— Я предан своему господину душой и телом и буду действовать во славу его и стараться ради его величия.

Новый визирь стал наводить порядок в войсках. Если у кого было лишнее оружие, он передавал его невооруженным. Через несколько минут полки были сформированы и над ними поставлены начальники.

Барабанный бой противника утих, его сменила усилившаяся орудийная пальба. Город осыпали огнем. Хан вынужден был покинуть дворец и выйти на улицы города, то есть попасть из огня да в полымя. Видимо, он совершенно забыл, что оставляет гореть в языках пламени своих многочисленных жен и детей…

Асламаз-Кули воззвал к аллаху и его великому пророку и дал приказ войску перейти в наступление.

Невежественный во всех других вопросах, в военном деле хан был весьма искусен. Он заметил, что вражеские орудия бьют из разных мест — как изнутри крепости, так и снаружи. Поэтому он разделил свои силы на несколько частей и послал по разным направлениям. А сам с телохранителями и небольшой свитой стал следить за общим ходом военных действий.

Весь город застилал пороховой дым. Этот бедственный вечер напоминал один из торжественных вечеров чарчамбе[170][171], когда повсюду — во дворцах и в хижинах — зажигается огонь и палят из ружей.

Чернь во главе с главным муллой уже напала на армянский квартал. У персов не было пушек, вооружены они были ружьями, пистолетами и кинжалами.

Хан со своей свитой прежде всего направился к ним, посмотреть, как действует народ. Бой здесь принял одно из своих самых устрашающих обличий. В те времена города еще не освещались, черные дела совершались во тьме ночной. Улицы озарялись светом лишь на миг, когда пушки изрыгали огонь, унося сотни жизней…

Сильный ветер, свирепствовавший уже несколько часов, сейчас стих. При виде людского варварства он умерил свой пыл.

Среди ханской свиты находился один из его ближайших родственников, некий Гаджи Фарадж. Заметив, что Асламаз-Кули смело бросается вперед, он предупредил его:

— Хан, ты напрасно идешь в это пекло.

— Хочу увидеть бой вблизи, — ответил хан, не обратив внимания на слова родственника.

— Ближе подойти невозможно, ты опрометчиво подвергаешь свою жизнь опасности. Вот отсюда лучше можно увидеть.

И он показал на огромную кучу мусора, образовавшуюся не за один день. Сюда, видимо, выбрасывались нечистоты со всей крепости.

Странные шутки шутит иногда жизнь, грубейшая реальность вдруг дает повод для философских обобщений. Рядом с богатым дворцом хана неожиданно вырастает куча мусора. Прямо напротив роскошных залов жмутся жалкие лачуги, где ютится нищета. Единицы наслаждаются жизнью, а тысячи страдают. Это точная картина Востока и восточной власти — несоизмеримое противоречие между тиранией и рабством.

События выманили деспота из его великолепного дворца и поставили на гору мусора. Любопытная игра случая… Со своего возвышения он смотрел теперь, как воюет, проливает кровь народ. Но за кого? За того, кто его угнетал, порабощал. В этом заключается самая большая глупость толпы…

Небольшое меньшинство протестует против насилия, а темное большинство старается задушить этот протест. Зачем? Чтобы сохранить власть тирана, чтобы монарх мог еще сильнее давить, угнетать, сосать кровь своих рабов…

— Смотри, хан, — показал Гаджи Фарадж на совершающиеся варварства. — Наши хотят пробиться, но улица забаррикадирована. С той стороны стреляют армяне. И с крыш тоже. Посмотри на этих бесстыжих женщин, как они помогают своим мужьям! Они заряжают ружья и передают мужчинам, чтобы те стреляли. Кто дал им столько оружия?

Хан ничего не ответил.

— Погляди, хан, — радостно сказал Гаджи Фарадж и продолжал восторженно: — Наши опрокинули баррикаду!.. Прошли… Армяне отступают! О, жалкие!.. Они снова остановились… Укрылись за другой баррикадой… а теперь вновь защищаются…

Вдруг раздался глухой рокот, за которым последовали панические крики. Испуганная толпа мусульман с возгласами отчаяния бросилась бежать из армянского квартала.

— Уйдем отсюда! — воскликнул не менее испуганный родственник хана.

— Что там произошло? — спросил Асламаз-Кули, не трогаясь с места.

— Кто знает? Наши бегут. Уйдем, если не хотим быть раздавленными под ногами взбесившихся беглецов.

— Но что же случилось? — снова спросил хан.

— Разве не видишь? — ответил телохранитель,

— Ничего не вижу.

И в самом деле, хан не видел ничего. Гнев и волнение словно лишили его зрения. Он только слышал дикие, отчаянные вопли.

— На нас движется войско армян, — сказал телохранитель. — В наших стреляют из пушек, и они бегут.

— Но откуда взялись здесь вражеские войска? — спросил хан, не веря своим ушам.

— Один бог ведает, — ответил телохранитель. — Когда он гневается на людей, он и из-под земли изрыгает огонь, и со звезд…

Хан решил спуститься со своего возвышения. Им овладело чувство, похожее на робость, его не знающее страха сердце сильно забилось.

Объятая ужасом толпа убегала, точно подхваченная ураганом. Внезапно она остановилась, словно что-то преградило ей путь.

— Почему они стали? Видно, решили оказать сопротивление…

— Нет, в другом конце улицы тоже показался враг… Он перерезал им путь… Наши теперь меж двух огней. Враг и сзади и спереди. Они не знают, в какую сторону бежать…

Пушки били уже с более близкого расстояния. При каждом залпе освещался довольно большой участок улицы. В этом страшном свете хан различил горы трупов, видел, как люди падают друг на друга, словно подрубленные деревья.

— Ах, сколько народу полегло! — трагическим голосом воскликнул хан. — И как проникли в крепость эти неверные?..

Никто ему не ответил, потому что никто и не знал этого.

— Теперь люди убегают по крышам, — заметил один из телохранителей

— Как им удается забираться на крыши? — спросил хан,

— Там стены домов со стороны улицы низкие.

Из пушек стреляли воины князя Баиндура, а с противоположной стороны нападал отряд военачальника Автандила.

— Поспешим! — воскликнул хан. — Надо повернуть сюда наших воинов! Неверные вскоре сровняют с землей всю крепость!..

Пожар полыхал все сильнее, жители не знали, куда им прятаться.

Хан и его телохранители выбрали одну из темных и пустынных улиц и бросились бежать, чтобы позвать войско на помощь. Воины хана в это время сражались в другой части крепости.

В полутьме до ушей хана дошел какой-то разговор, и он замедлил шаги:

— Пусть он будет проклят, этот хан, — произнес женский голос, — если не мог справиться с врагом, зачем бросил нас в это пекло?

В сердце хана словно вонзили кинжал.

— Мама, — сказал детский голосок, — возьми меня на ручки, я устал

— Как мне поднять тебя, сынок? — отвечала мать. — У меня на руках твоя маленькая сестренка.

— Тогда посади на плечо, я больше не могу идти.

— У меня на плече уже сидит твой братик…

— Мама, я немного присяду здесь…

— Здесь неудобно, сынок, пройдем еще немножко, и там отдохнем.

— Почему здесь неудобно, а, мам?

— Здесь темно, мой милый…

— Мне страшно, мама, а вдруг они придут…

— Кто, родной?

— Те люди, что избивали моего отца. Отчего упал папа, а, мам?

Отчаявшаяся мать и несчастная супруга ничего не ответила. Они ушли, исчезли во мраке. Асламаз-Кули уже не слышал продолжения их разговора.

«Пусть будет проклят этот хан», — вспоминал он слова женщины, и они были страшнее, чем огонь, которым поливал его враг.

По темной шумной улице он вышел на площадь. Здесь в растерянности бегали какие-то люди. На площадь выходило несколько улиц. Хан не знал, какую выбрать.

— Посмотри назад, хан, — сказал один из телохранителей, — горит весь низинный квартал.

Хан обернулся и ничего не ответил.

— Эти люди бегут оттуда, — добавил телохранитель. — Видишь, многие тащат свой скарб.

— Куда же они идут?

— Похоже, и сами не знают…

Хан и его люди выбрали наугад одну из улиц и пошли по ней. Вдруг навстречу им вышел вражеский отряд. Армяне были так близко, что хан слышал их голоса.

Хан повернул назад. Но пройдя несколько шагов, заметил, что остался один. Телохранители либо спасали свои шкуры, либо встретившись с врагом лицом к лицу, растерялись и упустили из виду своего хозяина. Последнее казалось более вероятным. Итак, он один. Один в собственной крепости, среди собственного народа. Никто не обращал на него никакого внимания. Только теперь его охватил дикий страх. Но у него хватило силы воли не потерять окончательно голову.

Он вошел в узкий переулок. Надо было избежать вторичной встречи с врагом. Отовсюду слышались горестные вопли, жалобы о пощаде. Люди потеряли почву под ногами, не зная, что делать, куда бежать… Хан слышал плач и рыданья своего народа и проходил мимо…

Идти узким переулочком было очень трудно, то спереди, то сзади его толкали люди и с руганью проносились дальше. Вдруг кто-то с такой силой налетел на него, что они буквально столкнулись лбами.

— Ты что, ослеп? Не видишь, куда прешь?

Владыка города ни слова не сказал в ответ.

Это были те самые рабы, что, завидев лишь его тень, склонялись до земли и сто раз били поясные поклоны. Теперь они смели касаться его головы… Судьба порой играет с нами злые шутки…

Узкий переулок вывел его на более широкую улицу. Толпа запрудила ее. Люди были вооружены.

— Наши отступили!.. Сломились! — кричали в толпе.

— Как это сломились? — спросил хан, остановив одного из кричащих.

— Сломились, и все, — ответил тот, с трудом переводя дыхание. — Враги атаковали крепостные ворота снаружи, наши пытались остановить их, но они одолели, повалили ворота и вошли в город.

— Какие ворота?

— Железные.

Все ворота крепости были железные. Но речь шла о тех, что открывались прямо в сторону армии Мхитара спарапета. Значит, именно спарапет и проник в Зеву.

— А дальше? Что было дальше? — спросил хан.

— Да не знаю, — ответил человек, — я-то убежал.

— Ты воин?

— А то кто же?

Хан уже понял, что все бегущие — его воины. Он хотел было остановить их, сказать, кто он, и высочайшим повелением повернуть их назад, заставить сражаться до последней капли крови. Но пока он раздумывал, противник вошел в ворота, именуемые «Медовыми дверьми», и стал продвигаться вперед. У некоторых из ворвавшихся в крепость армян были в руках факелы, освещавшие улицу. Из окна какого-то дома открыли по ним стрельбу. Вражеский отряд остановился и через несколько минут от дома не осталось и камня на камне. Трупы жителей оказались погребенными под развалинами.

Полк армян приближался, отблески их факелов играли на бледном лице хана. Он отступил в тень, чтобы его не узнали. Враги прошли мимо. Теперь ему захотелось выйти из укрытия. Но куда идти? Он не был знаком со своим городом, знал лишь несколько прямых улиц, по которым обычно торжественно ездил на охоту из своего дворца. Некоторое время он стоял неподвижно в своем укрытии, боясь встречи с врагом.

Мимо него, спотыкаясь, шли какие-то люди. Он решил, что это ищут его, и отступил еще на шаг в темноту.

— Подожди, Агбар! Дай догнать тебя, — услышат он позади себя.

— Иди быстрей, я не могу остановиться, — отвечал Агбар.

— Я же ранен, помоги… не могу бежать, — умолял первый голос.

Агбар ничего не ответил и быстро исчез за углом.

Хан узнал своего нового визиря и командующего войском.

— Почему он убегает? — спросил хан у человека, который внезапно вырос перед ним, точно привидение.

— Наверное, уж очень его «мухи» допекли, — ответил тот с презрительным смешком.

Хан узнал своего бывшего визиря.

Но разве он не отдал приказа о его аресте? Как же визирь очутился на свободе? И куда сейчас идет? Хан был смущен. Визирь отвернулся от него и подошел к раненому, которому отказался помочь командующий Агбар.

Асламаз-Кули не знал, что и думать. «Визирь не мог не узнать меня, — решил он, — видно, долго искал и наконец нашел… Теперь постарается выдать меня врагу… Ах, как зло издевался он над моей доверчивостью! Его слова о „мухах“ были намеком на мою глупость… когда я принял за чистую монету слова Агбара, сравнившего неприятеля с мухами. Надо бежать!.. Но куда!.. Хоть бы нашелся человек, которому можно было бы открыться… и он бы проводил меня в безопасное место…»

Визирь снова вернулся к хану. Раненый, которому старик вызвался помочь, умер. То был один из самых опытных и смелых военачальников Асламаза-Кули.

— Теперь ты наконец убедился, хан, что наши враги далеко не мухи? — спросил низложенный визирь, остановившись перед ним.

Хан ничего не ответил, его огорчила дерзость старика.

Но визирь нанес и второй удар:

— Надеюсь, ты видел, как убегал твой новый визирь и хвастливый командир армии?

— Видел, — ответил Асламаз-Кули с горечью. — Однако я велел взять тебя под стражу. Как тебе удалось оказаться на свободе? Ты бежал из тюрьмы?

— Нет, я не бежал. Я не из тех, кто бежит. Да, ты приказал взять меня под стражу, но не подумал о том, что тюрьмы у тебя больше нет.

— Как нет?

— Еще до того, как я добрался туда, тюрьма была разрушена… Больше ста твоих узников, в основном армяне, воспользовались осадой крепости, разбили свои кандалы и разнесли стены тюрьмы. И твой приказ остался невыполненным — ведь меня некуда было заключать.

— Почему же мои тюремщики и надзиратели не удержали негодяев?!

— Заключенные их перебили.

После всех бед и огорчений, пережитых за эту ночь несчастным владыкой крепости, эта весть поразила его в самое сердце.

— И, конечно, получив свободу, ты искал случая отомстить арестовавшему тебя человеку? — спросил Асламаз-Кули.

— Отнюдь. Я не мщу тем, кто попал в беду, — ответил визирь с сочувствием. — Напротив я спешил сюда, чтобы помочь. Я тебя долго искал. Когда здесь проходили вражеские войска, я узнал тебя в свете факелов и подошел к тебе.

Сочувствие визиря нанесло самолюбию хана болезненный удар, и он с обычной своей гордыней ответил;

— Благодарю, но я не нуждаюсь в твоей помощи. Скажи только, как у нас обстоят дела?

— Я побывал везде, где шли бои. Надо признать, наши воины сражались храбро. Если бы их безмозглые и трусливые командиры не обратились в бегство, исход сражения мог быть иным.

— Хорошо… Я все понял… — голос хана дрожал от гнева, — а сейчас прошу оставить меня одного.

— Не стану тебе докучать, я и сам спешу.

— Куда именно?

— Я иду к Давиду Беку.

— К Давиду Беку? — спросил хан пораженно. — Какое у тебя дело к этому разбойнику?

— Я хочу пасть ему в ноги и умолять пощадить хотя бы оставшихся в живых.

Спесивый хан, который ни за что бы на свете не позволил себе склонить голову даже перед самим шахом, схватил бывшего визиря за руку и сказал с мольбой:

— Послушай, визирь, если осталась в тебе хоть капля уважения к твоему бывшему владыке, прими его совет и не ходи к этому разбойнику.

— Я и сейчас уважаю тебя, как и раньше — с холодком ответил визирь, — однако спасение жизни сотен и даже тысяч мусульман значит для меня больше, чем твой совет

— Бек не из тех, кого можно разжалобить, зря только унизишься перед ним.

— Это уж предоставь мне, я не боюсь унизиться, я знаю — Давид Бек хоть и бессердечен, но зато великодушен.

— Однако этот позор коснется всех мусульман — просить милосердья у гяура!..

— Наша вера позволяет кое-какие отступления, если обстоятельства вынуждают к этому.

Увидев, что ему не удастся сломить упорство старика, Асламаз-Кули сказал:

— Что ж, делай как знаешь, только обещай, что не предстанешь перед разбойником как мой визирь и не будешь говорить от моего имени.

— Даю слово, что буду действовать как частное лицо.

Визирь ушел.

Хан остался один. Как быть дальше, куда идти? Им овладело отчаяние… «Все погибло, все потеряно, не на что больше надеяться…» — думал он.

В памяти всплыл его дворец, жены, дети. «Нет, нет, надо поторопиться домой, пока враг не завладел ими…»

Хан вышел из своего укрытия. Уже рассветало, небо светлело. Его могут узнать, и он попадет в руки врага.

«Одежда может выдать меня, надо бы сменить ее», — подумал он.

Сделать это не составляло особого труда — улицы были полны трупов. Он подошел к одному и принялся раздевать его. Увидав плеть, которая свисала с кожаного пояса мертвеца, хан понял, что перед ним погонщик мулов, может, даже один из тех, кто работал на него. Но времени для выбора не оставалось, к тому же в этой одежде его труднее будет узнать. Асламаз-Кули снял свое ханское одеяние, отбросил в сторону. Казалось, вместе с платьем куда-то исчезло и его могущество.

Облачившись в новую одежду, он снова выбрал наугад одну из улиц и пошел по ней… Все вокруг вызывало леденящий ужас. В тесных улочках тела живых лежали вперемешку с трупами. Женщины, дети, немощные старцы, не в силах выбраться из мощного людского потока, падали, их растаптывали бегущие. Те, кто спасся от меча, гибли под ногами людей.

Куда же устремлялись эти гонимые бурей неистовые толпы? Забыв обо всем, о доме, семье, детях, люди искали спасения в бегстве, не задумываясь над тем, есть ли в этом выход.

Человеческое варварство и жестокость затеяли игру, которую обычно затевают дети. Кто не видел, как наказывают скорпионов? Составляют круг из горящих углей и кидают в середину ядовитых насекомых. Они принимаются бегать взад-вперед в поисках выхода, но, встречая всюду огонь, возвращаются обратно в круг. Тысячу раз забывая об огне, они пробуют выбраться и вновь натыкаются на огонь. В конце концов отчаявшись и не найдя иного выхода, они вонзают жало в собственное тело, совершая самоубийство.[172]

Точно таким же было и положение города-крепости, пораженного огнем и мечом противника. Люди в городе сновали взад-вперед, чтобы выбраться из кольца. Но везде натыкались на огонь. Тысячу раз пробегали по одним и тем же улицам, не находили выхода и гибли под ногами подобных себе несчастных.

«Погонщик мулов» прошел по устланной трупами земле, по этой живой мостовой, и вышел на маленькую площадь. Он узнал ее, эту небольшую площадь перед высокой мечетью. У дверей торчало копье с насаженной на нем человеческой головой. Возле копья горело несколько факелов, чтобы голова была видна отовсюду.

— Кто это? — спросил хан у стоящего рядом человека.

— Главный мулла, — ответит тот. — Сейчас всюду ищут хана, чтобы и ему тоже отрубить голову и водрузить рядом. Ах, доведись мне найти его, вот бы награду я себе отхватил!

— Из какого ты племени? — холодно спросил его Асламаз-Кули.

— Я из воинов князя Баиндура. Он обещал сто золотых за голову хана и двести — если его доставят живьем.

Асламаз-Кули без слов покинул своего опасного собеседника и вышел в самые глухие, отдаленные части крепости. Выстроенный на гористых склонах, город почти не имел равнинных мест, особенно в той части, куда направился хан. Он бежал быстро, не оглядываясь. Часто спотыкался на ухабах, падал, скатывался в какие-то ямы и долго лежал без сознания, пока снова не приходил в себя, дрожа вставал и продолжал бежать. Хан был совершенно измотан. Он, который за всю свою жизнь не прошел пешком и сотни шагов, за одну ночь несколько раз обошел свой город, исходил его во всех направлениях. Он хоть и устал, но не чувствовал слабости. Овладевший им страх, душевное потрясение и гнев повергли его в лихорадочное состояние, близкое к безумию. Но подобное болезненное возбуждение порой придает человеку больше сил и энергии, чем у него бывает в спокойном состоянии. Он шел как лунатик, не обращая внимания на препятствия на своем пути, не чувствуя боли, хотя тело его было изранено и истерзано. Угодив в какую-то яму, он долгое время не мог выкарабкаться из нее.

Судьба словно решила предельно унизить его, дать испить до дна чашу страданий, показать ему все его ничтожество. Несколько дней в яме скапливалась вода, теперь она испарилась, и дно было покрыто грязной жижей… Он упал в грязь и долго барахтался в ней, как в мягкой постели, даже не сознавая, где находится. Наконец, пришел в себя и кое-как выбрался из ямы, забыв там шапку. Хан шел с обнаженной головой. Во тьме его сознания и памяти тускло светилась лишь одна точка — гарем…

XXVI

Выбравшись из ямы, хан, спотыкаясь, с трудом побрел дальше. Он находился в полузабытьи, в том бредовом состоянии, когда мысль спит и бодрствует лишь воображение. Все, что он видел, как в фантастическом сне, оставляло на него мгновенное впечатление и тут же забывалось. Он больше не слышал грохота пушек, громких возгласов, воплей объятой ужасом толпы. До его ушей долетали лишь неопределенные, лишенные конкретного смысла звуки, которые исчезали, точно дуновение ветерка. Не замечал он и пожара, охватившего дома и богачей и бедняков, не видел языков пламени, взмывавших к небу огненными змеями… Для него то были только светлые блики, они вспыхивали, как блуждающие огни и, немного посветив, тут же исчезали.

Он вышел к цитадели, как лунатик выходит к желанному месту, ведомый каким-то необъяснимым инстинктом. Вышел во двор дивана, остановился и в глубоком оцепенении смотрел на горящие постройки. С бессмысленной улыбкой на лице он покачал головой и направился к гарему. Здесь были нарушены все гаремные порядки: сторожа не стояли у дверей, евнухи куда-то исчезли, но тем не менее никто не смел войти в гарем из того же укоренившегося страха, из-за которого люди не решаются войти в пустынный храм, если даже дверь его открыта. Армяне пока еще сражались с мусульманским войском и жителями города и еще не добрались до дворца.

Запертые в своих комнатах жены в страшной тревоге ждали рокового конца. Во время войны женщины, особенно мусульманки, меньше подвержены опасности, чем мужчины. Присущие им стыдливость и женственность сдерживают грубость врага. Поэтому жены боялись не столько противника, сколько пожара. Пламя добралось до гарема, несколько комнат уже лизали языки пламени. Жены не получили разрешения покинуть помещения, потому что не было главного евнуха.

Точно привидение, хан пересек двор и вошел в переднюю Зубейды-ханум. Старик Асад со свойственной ему добросовестностью лежал у дверей своей госпожи, подложив под голову набитую соломой подушку и укрывшись вместо одеяла своей накидкой. Хан не заметил его и, проходя, задел ногой. Гаремный страж, вскочив, спросонья нечаянно толкнул хана и тот, не удержавшись нa ногах, упал прямо на него. Два невменяемых человека стали мять друг другу бока и бессмысленно дубасить. Наконец, евнуху Асаду удалось схватить хана за горло, и он закричал что есть мочи: «Вор! Вор! Караул!.. На помощь!»

На его голос никто не отозвался.

Отчаянные вопли евнуха и сильные удары, нанесенные хану, возымели лишь одно действие: Асламаз-Кули очнулся, вышел из оцепенения, в котором так долго находился. Он почувствовал, что старик сжимает ему горло. Резким движением отбросил он евнуха в сторону и гневно произнес:

— Узнавай, болван, своего хозяина!

По зычному голосу старый Асад узнал хана, но в тусклом свете прихожей не заметил заляпанной грязью одежды погонщика мулов.

— Вон отсюда! — приказал хан и прошел в комнату Зубейды.

Испуганный старик только вышел за порог, как вдруг вспомнил о своей подушке и накидке, вернулся, забрал своих неразлучных ночных друзей и поплелся прочь. Старый Асад был охвачен лишь одним чувством — чувством смерти и обреченности. Он вспомнил слова властелина над девушками, сказанные во время бегства Зубейды-ханум: «Хан прикажет заживо сжечь тебя!» Сейчас вина его еще больше усугублялась: он посмел схватить владыку за горло, надавать ему пощечин. Но почему хан прямо на месте же не приказал четвертовать, задушить дерзкого слугу? Вот что удивило евнуха. «Я ведь заслужил такое наказание», — подумал он и, устроившись в другом углу гарема, стал ждать своего конца.

В роскошной, богато обставленной комнате Зубейды-ханум все было по-прежнему. Еще горел светильник, освещая помещение светло-розовым светом, который отражался от желтых плюшевых занавесок. В комнате любимой жены все оставалось на своих местах: мягкие мутаки с золотой бахромой, пестрые ковры, сосуды из серебра и редкого китайского фарфора. Все было на месте, недоставало лишь хозяйки дома.

Владелец крепости вошел к себе домой как преступник, как беглец, не осмеливающийся показаться людям на глаза. Он стоял в грязной одежде погонщика мулов и не решался даже приблизиться к дорогим вещам, которыми был окружен. Он тупо уставился на ложе, где рядом с ним прошлой ночью сидела самая прекрасная и разумная из его жен. Вспомнил ее чудесное лицо, правдивые слова. Здесь, на этой тахте, она словно безжалостная пророчица вещала о судьбе тирана, разъясняла его ложное положение, говорила о семье и супружеской любви. О, как мудры, проницательны были ее речи! Он тогда не понял, а если и понял, гнев, гордость и самолюбие не позволили ему признать справедливость ее слов. Ах, если бы она была сейчас здесь! Хан готов был припасть к ее ногам, целовать их и соглашаться, что он самое жалкое и чудовищное порождение рода человеческого. Но Зубейды-ханум не было, вместо нее он обнял благоуханную подушку, на которой в ту ночь покоилась ее чудесная головка и, спрятав в нее лицо, горько зарыдал…

Какое чувство терзало его, отчего он так страдал? Теперь, когда погибли власть и сила, когда его могущество было растоптано под пятою врага, когда сама жизнь его подвергалась ужасной опасности — он ни о чем так не сожалел, никого не вспоминал с такой тоской, как ту, что так твердо и резко осудила его деспотическою власть в доме и вне его.

Рабыня в течение семи лет, она однажды осмелилась заговорить, сказать правду и сразу же покорила сердце тирана, заслужила его уважение. Сознавал ли он это? Нет, только чувствовал. Чувствовал, что присутствие любимой жены, одно ее слово, улыбка могли исцелить его, утешить во всех его невзгодах. Но ее не было. Потеряв ее, он потерял все…

Он поднял голову с подушки несравненной женщины и в ужасе вскочил с места, как некое недостойное, нечистое существо, не желающее своим прикосновением осквернять святыню. Встал, дико оглянулся вокруг, к чему-то прислушался.

Орудийные залпы раздавались все ближе. Враг подступал к дворцу. Впрочем, что осталось от этого великолепного строения? Все уже пожрал огонь. Пока был цел только гарем — собрание отборных женщин. Все можно было отдать в руки врага, но не это.

А неподалеку, на улице, продолжалось побоище. Скоро враги доберутся и до гарема.

Но здесь не станут убивать, отсюда заберут в плен. Это было гораздо хуже. Трудно было вынести подобное бесчестие. Жены, которых он обнимал, которых бог создал лишь для его наслаждения и радости, станут принадлежать другому, их коснется чужая рука…

Горькая реальность вновь возмутила его душу, всколыхнула чувства. Ему представилось, как его жен, полуголых, босых, связанных веревкой, как скотину, ведут на площадь большого города на продажу. Ему представились его дети — вот они в оборванной одежде бродят по улицам, прося у прохожих милостыню. А сам он с корзиной на плече обходит все двери, жалостно прося, чтобы ему дали вынести мусор или заработать как-нибудь иначе.

Канонада слышалась совсем близко. В гареме поднялся страшный шум. Дрожало все строение. Точно ломали двери.

Дрожащими руками хан взял свечу, несколько секунд простоял неподвижно. От страшной мысли сердце его заколотилось. Он колебался лишь минуту, словно закоренелый злодей, готовящийся совершить величайшее преступление.

«Будь проклят сатана…» — произнес он и направился к двери.

Со свечой в руке он миновал гаремный двор, вошел в маленькую галерею — и оттуда в просторную комнату, ключи от которой держал при себе. Это был его кабинет. Войдя, запер за собой дверь. Подошел к роскошной тахте, на которой обычно восседал. Ногой отодвинул ее, наклонился и нажал на маленькую железную дощечку на полу, которая со скрежетом поднялась вверх. Под ней обнажилась узкая щель, в которой едва мог повернуться ключ. Хан вытащил из кошелька другой ключ, сунул в щель и несколько раз повернул. С пола автоматически поднялась тяжелая железная дверца, и открылся темный проход, в который с трудом мог пролезть человек. Он начал спускаться вниз по узкой лестнице.

Ступеньки вели в длинное сводчатое подземное помещение без окон. Оно было выдолблено в скале и скорее имело вид природной пещеры, чем творения человеческих рук. Здесь хан хранил свои сокровища. Прямо над пещерой находился весь гарем. Но при осаде крепости Асламаз-Кули велел перетащить сюда какие-то мешки. Что в них было, никто не знал. Даже не взглянув на ящики с золотом и серебром, хан подошел к этим мешкам. Поставил свечу на сырую землю и опустился на колени. Лицо его сейчас выражало полную душевную умиротворенность, как у человека, находящегося в ладу со своей совестью. Он обратил к небу мутные глаза и молча прочитал короткую молитву. Потом поднял свечу и хладнокровно поднес к мешку. В ту же секунду подземелье страшно загрохотало, и весь гарем взлетел в воздух…

XXVII

Прошла роковая ночь, ночь пожаров и погромов. Раннее солнце простерло свои веселые лучи над руинами испепеленного Зеву.

Неподалеку от крепости, в стане армянского воинства, в отдалении от всех был разбит шатер. Имел он форму беседки, какие до сих пор еще можно видеть у сюнийских пастушьих племен. Он был сплетен из камыша, потолок обит густым войлоком, который круглым сводом опускался вниз по тонким гибким прутьям[173].

В шатре сидел преосвященный отец Нерсес, а перед ним стоял на коленях старый визирь Асламаза-Кули-хана.

— Я, преосвященный, обращаюсь к тебе не как визирь и должностное лицо, — заговорил он, — а как простой человек, чье сердце преисполнено горечи и боли. Я уверен, мои мольбы найдут больше отклика у духовного лица, чье призвание — проповедовать милосердие и любовь, совесть и снисхождение к врагу, у человека, которому незнакомы месть, ненависть и зависть. Обращаюсь к тебе как к ученику Христа и проповеднику его учения, того Христа, который говорил: блаженны отверженные, ибо они обретут милосердие. Пощадите нас, преосвященный, ведь лежачего не бьют. Давид Бек послушается твоего совета, помоги мне упросить его прекратить избиение. Наши люди хоть и не вашей веры, все же создания господни. Богу неугодна жестокость, даже по отношению к животным и насекомым.

— Ты красиво говоришь, визирь, — ответил преосвященный отец Нерсес, внимательно выслушав его, — и я рад, что ты так сведущ в религиях и понял суть нашей веры. Но учителю не пристало упрекать своих учеников, следующих его примеру. Тому, что ты называешь жестокостью, мы научились у вас.

— Как это у нас? — спросил визирь.

— Да, у вас, я сейчас объясню. Сделали вы это совершенно бессознательно, не за какой-нибудь год, а в течение многих веков. Не забывай, что в нашей стране вы временные гости, переселенцы. Вы из тех неблагодарных гостей, что убивают хозяев и греются у их очагов. Да, вы совершили убийство. В этой стране жили наши предки. Мы здесь правили, у нас было свое государство. Вы все это уничтожили. На нашей родине не осталось камня, который вы не обагрили бы кровью наших дедов и прадедов, не осталось храма, который не разрушили раз сто. Вы избивали, уничтожали без конца. Из тридцати миллионов населения Армении вы пощадили только пять, да и то для того, чтобы, оставив их голыми и голодными, самим жить их трудом. Вы злое потомство львов, завезенных к нам Чингиз-ханом, Мэнгу-ханом, Гулагу-ханом, Тамерланом и прочими чудовищами. Вы обратили наш край в руины, а Турцию, Монголию и Афганистан заполнили пленными из нашей страны. Если бы я говорил с утра до ночи, и то бы не закончил перечень тех бесчинств, которые творили вы и ваши предки на нашей земле. Вы сгоняли в божьи храмы наших жен, сестер, детей, наших лучших мужчин и предавали огню. Один из ваших предков погубил нашу великолепную столицу Ани[174] — была такая резня, что по улицам текли кровавые ручьи. Но зверь этим нe насытился: он велел зарезать тысячи грудных младенцев, наполнил пруд их кровью и выкупался в нем чтобы утолить свою злобу. От вашего варварства пострадали не только люди, но и весь наш край. Наша страна была большим цветущим раем, здесь были все блага, дарованные богом. Но вы превратили его в пустыню, подобную тем унылым пустыням Средней Азии, откуда были родом ваши предки. Вы погубили наши богатые города, разрушили деревни, уничтожили архитектуру, ремесла, торговлю и посеяли всюду нищету и голод. Вам, детям пустыни, любо видеть всюду пустыню, безлюдье и смерть. Вам невыносимы цветущая жизнь, безопасность и благоденствие, плодотворная деятельность трудолюбивого народа. Вам правится властвовать над руинами. Все лучшее и ценное вы отняли у нас, оставив нам взамен лишь свою дикость, свою отсталость. И сейчас удивляетесь, что с вами обходятся совершенно так же, как вы с нами на протяжении тысячи лет. Ты признаешь, что вы сами воспитали нас такими, сами научили нас жестокости?

— Признаю… — произнес визирь. — Но разве сын должен страдать за деяния отца?

— Сын не был бы виноват, если бы не действовал совершенно так же, как его деды, — ответил преосвященный Нерсес. — Вы не изменились, вы остались такими же нецивилизованными, дикими, как и тысячу лет назад. Весь мир стал другим, только вы остались прежними.

— Почему вы не просветили нас, если принадлежали к более высокой цивилизации? — спросил визирь.

— Да, это наша вина, — ответил преосвященный Нерсес. — Но чтобы цивилизовать вас, надо было преодолеть одно большое препятствие. Для этого прежде всего нужно было отнять у вас меч и дать вам в руки книгу. На это у нас не хватало сил. Нельзя развить народ, если ты ему подвластен. Учитель должен быть свободным в отношении своих учеников. Мы дадим вам культуру, если только вы станете нашими подданными.

— Это невозможно, — сказал визирь с горькой улыбкой. — Ислам не подчиняется, он властвует, царит…

Заметив, что его последние слева произвели на преосвященного Нерсеса тягостное впечатление, визирь переменил тему:

— Преосвященный, я согласен с тобой, что мы и наши предки были жестоки к вам. Я вполне понимаю причины, заставившие армян поднять на нас меч. Но никогда нe могу считать справедливым, если вы потеряете совесть и милосердие, и великодушие победителя замените жестокостью варвара.

— Я уже сказал, что жестокости мы научились у вас.

— Но это же не подобает христианину! — вскричал визирь. — Я отвечу тебе словами пророка вашей религии: вы обязаны любить своих врагов, благословлять проклинающих вас, делать добро ненавистным вам, обязаны молиться за тех, кто всегда обижает, мучает вас.

Отец Нерсес рассмеялся:

— Все эти заповеди мы выполнили, визирь, больше тысячи лет мы покорно подчинялись им. Но вместо того чтобы победить, мы обрекли себя на гибель. Наши несчастья лишь усугублялись. Мы потеряли все, что имели, и в конце концов стати рабами. Мы думали, что, любя своих врагов, делая добро ненавистным нам, мы смягчим жестокость их нравов и обычаев, искореним в них дикость и за это удостоимся взаимной любви. Но жизнь показала совсем иное. Мы остались верны повелению нашего Спасителя: нас били по левой щеке, мы подставляли правою, у нас требовали рубашку, мы отдавали и кафтан. Но чего мы добились? Мы раздразнили злость и алчность врага, от нашего смирения он обнаглел еще больше. Видя нашу покорность и великодушие, враг стал еще сильнее притеснять и терзать нас. Вот почему нам пришлось образумиться и обращаться со своими врагами так же, как они с нами. Такому отношению вы сами научили нас.

Везирь был растерян.

— Изволь ответить, — продолжал отец Нерсес, — как бы вы поступили с нами, если бы в этом сражении победа оказалась на вашей стороне?

— Мы бы перебили вас.

— Тогда почему осуждаете нас, когда победа на нашей стороне?

— Потому что ваша религия повелевает вам прощение, а наша — убийство и резню.

— Ты снова обращаешься к религии.

— Я же говорю с церковником.

— Да, ты говоришь с церковником, — произнес архиепископ Нерсес, — но не забывай, что этот церковник соединяет в себе качества воина и монаха.

— Я это знаю, — ответил визирь, не теряя хладнокровия, — но предлагаю тебе встречный вопрос: как бы поступил господь бог с греховными Содомом и Гоморрой, если бы нашлось в них хоть несколько праведников?

— Он бы не предал огню эти города, — ответил святейший.

— Я вполне согласен с тобой. Наши предки и мы сами были такими же грешниками, как и злодеи из Содома и Гоморры. Но найдись в крепости Зеву хоть один праведный, честный и милосердный к страдальцам человек — разве ради него вы не пожалели бы остальных?

— Кто же этот человек?

— Тот, кто говорит с тобой.

Отец Нерсес задумался. А визирь продолжал:

— Я тебя не обманываю, преосвященный, я не привык лгать. Ты можешь справиться у проживающих в крепости армян, можешь расспросить крестьян. Я всегда был справедлив к этому народу, потому что мои предки были армянами и в нашей семье еще сохранилось кое-что от их морали. Я как визирь всегда старался смягчить жестокость тирана и насколько возможно ограждал христиан от его бесчинств. И не потому, что втайне почитал христианство, нет, и менее всего потому, что христиане были для нас выгодными подданными, то есть дойными коровами, которых следовало беречь. Я могу фактами подтвердить свои слова, но считаю излишним вспоминать все подряд. Очень часто мое отношение к армянам, мое посредничество вызывали гнев хана. Я дорого расплачивался за это. Не далее как вчера ночью он приказал арестовать меня и обезглавить на площади, если бы ему сопутствовал успех.

Преосвященный Нерсес не знал, верить ли в искренность этого человека. Визирь схватился за подол рясы отца Нерсеса и, обратив к нему умоляющий взор, сказал:

— Прислушайся к моей мольбе. Пусть доброта и великодушие будут вознаграждены, тем самым вы преподадите людям урок милосердия.

— Доброту и великодушие вознаграждать нужно, — ответил преосвященный. — Но прежде чем обещать, что смогу выполнить твою просьбу, визирь, я задам тебе несколько вопросов, надеюсь, ты ответишь откровенно.

— Спрашивай.

— В каких отношениях ты будешь с нами после нашей победы?

— Я останусь вашим непримиримым врагом.

— А какую позицию займешь в отношении армянского народа?

— Постараюсь по-прежнему держать его под нашей пятою.

— А в отношении магометан?

— Буду настраивать их против вас, чтобы они сбросили с себя чужое ярмо. Надеюсь, ты не осудишь во мне эту любовь к моим единоверцам, потому что ты тоже любишь свой народ.

— Я ценю твою искренность, — произнес архиепископ Нерсес, — но минуту назад ты признался, что твои предки были армяне.

— А сам я магометанин и ревнитель нашей веры.

— Никто не отнимает у тебя твоей веры, но по национальности ты армянин.

— В мусульманстве нет национальности: весь ислам составляет одну нацию.

После некоторого раздумья преосвященный Нерсес молвил:

— Ну что ж, я не хочу заставлять тебя изменять своим убеждениям, хотя они неверны и противоестественны. Обещаю помочь тебе и ходатайствовать перед Давидом Беком. Только с условием, что все вы сегодня же оставите занятый нами край.

— Я не могу принять это условие.

— Если Бек услышит такие слова, он прикажет обезглавить тебя.

— Мне все равно, пусть меня казнит, но остальных пощадит.

Пока они беседовали, в другом конце расположения войск показался Давид Бек на белоснежном коне. С одной его стороны ехал верхом Мхитар спарапет, с другой — князь Торос. За ними следовали телохранители. Полководец торжественно направлялся к все еще дымящемуся городу.

— Кто это? — спросил визирь, вглядываясь во всадников.

— Давид Бек, — ответил преосвященный Нерсес. — Наверное, въезжает в крепость, посмотреть, что там делается.

Визирь встал и с горечью произнес:

— Идет смотреть, как убивают и разрушают… и если что упущено, прикажет доделать… В этом и заключается бесконечное ликование и слава победителей — кровью утолять жажду мщения… Но я пойду к нему, брошусь ему в ноги, поцелую прах у ног его коня, умолю, упрошу, чтобы он довольствовался сделанным и прекратил кровопролитие…

— Иди, один ты добьешься большего, — сказал преосвященный Нерсес, — но будь осторожен в словах, не гневи Бека. А я приду следом за тобой, помогу, поддержу.

Визирь ушел. Никогда еще он так не унижался. Умолять гяура, просить у него милосердия — этот позор был ужаснее смерти. Но он пошел на эту жертву, чтобы спасти жизнь своих единоверцев.

«Уксус из вина гораздо крепче… — подумал отец Нерсес, и озабоченное чело его омрачилось. — Этот визирь, как он признался, по рождению армянин… Фанатизм новой веры в соединении с умом армянина… Крайне опасно… Ум армянина, направленный против его народа, приводит к гораздо более гибельным последствиям… Приняв новую веру, армянин становится самым рьяным ее последователем, более страшным для своей нации, чем все заклятые враги. Никто так не вредил нашей родине, как наши единоплеменные изменники. Отчего это? Трудно понять, но, к сожалению, это так…»

Преосвященный Нерсес вышел из палатки и последовал за старым визирем.

Солнце стояло довольно высоко над горизонтом, но в лесистом ущелье не чувствовалось тепла. Влажные предрассветные пары воздуха, поднимаясь над деревьями, местами сгущались, подобно большим кускам ваты, и принимали вид белоснежного тумана. Всюду царили тишина и покой, уже не слышалось звуков ружейной пальбы.

Бек ехал с двумя своими спутниками, не отрывая глаз от крепости. Его суровое лицо выражало не радость победителя или досаду неудовлетворенного человека, а какое-то глубокое раздумье, словно он говорил про себя: «Ладно, все это прекрасно, но что делать дальше?..»

Он обратился к Мхитару спарапету:

— Эта крепость очень утомила нас. Зеву всегда останется на этой дороге как труднораспутываемый узел и большое препятствие… если оставить… Надо ее разрушить…

— Зачем разрушать? — возразил Мхитар спарапет. — Пока она была в руках врага, могла быть препятствием, а теперь, попав в наши руки, будет служить нам.

— Верно. Но я намерен построить новую крепость, далеко отсюда, на более удобной позиции…

Еще не окончив, Бек увидел, что какой-то пожилой человек взял его лошадь под уздцы и сказал:

— Князь, просьба у меня к тебе…

Бек остановил коня. Старик опустился па колени и, протянув к небу руки, со слезами на глазах произнес:

— Бог дарует своим храбрецам победу и поднимает их могущественную длань над народами. Их руками вседержитель отнимает жезл у власть имущих и уничтожает могущество тех, кто попирает определенные богом законы, в основе которых лежит справедливость — мерило всякого права. Ты, князь, — орудие гнева всевышнего, которым он пожелал наказать нас за наши грехи. Но наказание господне тоже имеет предел. Бог хоть и вкладывает в могучие руки меч своего возмездия, но ведь рукоять этого меча — милосердие. Он дарует своим избранникам победу, однако не забывай, князь, что победу венчает прощение. Теперь человек, целующий прах у твоих ног, просит милостыню: милосердия и прощения. Ибо господь милосерден и всепрощающ. Да будет благословенно могущество его и пусть его помощь не покинет тебя.

Каким бы суровым ни был Бек, как ни был разгневан на врагов своей родины, слова старика подействовали на него и он, обратившись к Мхитару спарапету, спросил:

— Кто этот человек?

Подоспевший преосвященный Нерсес ответил:

— Это визирь Асламаза-Кули-хана, того деспота, который этой ночью взлетел в воздух со своим дворцом. Несколько минут назад визирь был у меня. Я долго говорил с ним о вековых варварствах магометан. Он согласился со мной и оправдал наши действия. Прими, Бек, мольбу старика, прикажи прекратить резню. Пусть твое милосердие будет вознаграждением этому человеку за проявленную им во время исполнения его обязанностей доброту в отношении здешних армян. Он рассказывал мне о своих добрых деяниях, и у меня не возникло сомнения в его искренности.

— Я велю прекратить избиение, но крепость будет разрушена, — сказал Бек и, обратившись к старому визирю, добавил:

— Сегодня же, визирь, ты вместе с оставшимися в крепости магометанами должен переселиться в Персию.

Визирь хотел что-то возразить, но преосвященный Нерсес сделал ему знак смолчать.

Бек со свитой направился в крепость.

XXVIII

Местечко Арцваник, или Нахичеваник[175] когда-то было селением городского типа Баргюшатского округа[176]. Это местечко существует до сих пор на скалистом склоне горной возвышенности. Отсюда видны живописные лесистые равнины Баргюшата, которые простираются до самой долины реки Ерасх, высокие горы далекого Карадага, которые тянутся по правому берегу Ерасха.

Ниже Арцваника, сразу от подножия горы начинается овальной формы цветущая долина, изрезанная глубокими ущельями. В темной глубине этих ущелий, друг возле друга притаились армянские села Чапнис, Ыркенанц, Севкар, Шабадин. Они отдалены от Арцваника дорогой в два-три часа.

Арцваник ныне потерял прежнее значение, но свидетельства былого величия еще сохранились. У подножия горы лежат развалины древней крепости, темные пещеры недалеко от нее когда-то служили убежищем, тайником.

Не так далеко от Арцваника — кладбище со своей церковью. Узкая тропа ведет к месту упокоения мертвых. В стороне от этой дороги, под одиноким дубом есть уединенная могила с простым надгробием без креста и надписи на камне. Почему могила стоит особняком и почему вдали, на расстоянии ста шагов от кладбища?

Эта могила, хоть и презрена людьми, но не забыта ими. Общественное кладбище не выделило для нее места. Но всякий раз, когда священник идет благословлять покой усопших, всякий раз, когда родные идут воскурять ладан над могилами близких, всякий раз, когда крестьянин идет в поле на работу, они проходят мимо одинокой могилы и плюют на нее, проклинают того, кто в ней лежит.

С того дня, как существует могила, прошло полтора столетия, но народ еще не простил покойника. Люди всегда клянут его. Спросите любого прохожего, старого или молодого, чья это ненавистная могила, и он ответит:

— Это могила предателя мелика Франгюла, здесь его убили, здесь же и погребли. Труп не разрешили предать земле на общем кладбище, чтобы не осквернить мертвецов и не мешать их покою.

Потом ваш собеседник еще больше углубится в исторические подробности и скажет:

— Видите развалины крепости на той стороне ущелья? Крепость эта принадлежала предателю мелику. Его убили, а замок разрушили.

— Кто разрушил?

— Наши деды, — ответят вам. — Изменник принес народу много горя, потому и поплатился за это.

Потом он расскажет занимательные истории о предателе, которые забыты в нашей литературе, но сто пятьдесят лет живут в памяти народа и, может быть, долго еще будут жить.

Мелика Франгюла нет необходимости вновь представлять читателю. Он знаком с ним по первой части нашего романа. Но с того дня многое изменилось в его жизни, об этом мы расскажем в нескольких словах.

Читатель помнит, что ради меликства Баргюшата Франгюл принял ислам и пообещал отдать свою дочь в жены имаму пастушеского племени чалаби. За это Франгюл получил от Фатали-хана Баргюшат.

Старый имам с помощью дервиша старался вернуть себе молодость, чтобы стать мужем дочери Франгюла. Но волшебные маджуны не помогли, имам умер, и хотя дочь Франгюла избавилась от тяжкой участи стать женой дряхлого старца, однако отец для укрепления отношений с Фатали-ханом отдал девочку за брата Фатали-хана Агаси. Этим он не только укрепил свои позиции, но и помимо меликства получил должность назира[177].

Когда на арене появился Давид Бек, к нему не присоединились лишь два влиятельных армянина Сюника: Давид Отступник из Татева и мелик Франгюл из Арцваника. Оба они стали орудием в руках Фатали-хана, его злобными приспешниками.

Конец Отступника нам известен: Давид Бек велел обезглавить его и всю его семью сбросить с Чертова моста[178] в Воротан. Его сын Шах-Кули был убит рукой женщины, когда бежал с поля боя в селение Тандзатап[179]. Оставался мелик Франгюл.

Спустя два дня после взятия крепости Зеву этот человек беспокойно шагал в одной из комнат своей крепости. Была ночь. У дверей стоял мужчина в темном дорожном костюме. Видно, он только что вернулся из дальних мест. Звали его Плешивый Амбарцум, он был сельским рассыльным и соглядатаем мелика Франгюла.

— Значит, крепость Зеву взяли… — заговорил погруженный в раздумье мелик Франгюл. — А потом что было?

— А что потом? — ответил плешивый Амбарцум, смеясь, — понятнее дело — перебили людей, сожгли дома, хана в его цитадели взорвали. Сейчас Зеву стал вот таким, — и он раскрыл ладонь показать, что на месте крепости ровное, как его ладонь, место.

— Много их перебили?

— Больше четырех тысяч человек. Всех бы убили, если бы визирь хана и преосвященный Нерсес не упросили Бека.

— Куда девалось остальное население?

— Армяне перебрались в другие места[180], а мусульманам приказали уехать в Персию[181].

Настроение Франгюла портилось, он все теребил свою длинную бороду, которая, по персидскому обычаю, была окрашена хной.

Снова подойдя к своему соглядатаю, он сказал:

— Куда двинулись войска Бека после разрушения крепости?

— Пошли в разные стороны для новых побед.

— Можешь подробно рассказать мне, в какую сторону ушел каждый военачальник?

— Почему нет? — ответил шпион, гордый принесенными новостями. — Сам Бек с Мхитаром спарапетом и преосвященным Нерсесом направился к крепости Воротан; мелика Парсадана, Автандила и Папа отправили в сторону Генваза, чтобы взять Мегри. А князя Тороса послали в нашу сторону.

— Моего врага послали против меня. — произнес сквозь зубы Франгюл.

Между князем Торосом и Франгюлом была старая вражда со времен их дедов. Она еще более обострилась после того, как мелик Франгюл принял ислам, встал под защиту Фатали-хана и стал совершать нападения на земли князя Тороса. Чавндур, владение Тороса, граничил с Баргюшатом, где теперь правил Франгюл.

— А кто еще идет с Торосом? — спросил мелик после минутного размышления.

— С ним князь Степанос Шаумян, сын мелика Парсадана Бали и родственник Тороса мелик Нубар.

— Один лучше другого, — сказал с горькой улыбкой Франгюл. — Неплохой подбор… Этот Бек, видно, соображает, что к чему… Высылает против меня людей, у которых старые счеты со мной.

— А можешь сказать, — снова обратился Франгюл к соглядатаю, — сколько человек в войске Тороса?

— Да на пальцах можно сосчитать его людей — не более пяти тысяч: всего тысяча всадников, остальные пешие.

— Как они вооружены?

— В этом смысле дела у них обстоят неплохо. Все отборное оружие Асламаза-Кули теперь в руках армян.

Франгюл снова замолчал, продолжая расхаживать по комнате. Его омрачившееся было лицо слегка прояснилось. В уме он быстро подсчитал, сколько могут выставить против пяти тысяч он и его покровитель Фатали-хан, и повернулся к соглядатаю:

— Ты мне ничего не сказал о тер-Аветике.

— Да, самого большого осла-то и забыл в хлеву, — ответил со смехом плешивый Амбарцум. — Тер-Аветик вместе с князем Баиндуром — этот полоумный просто удивительный человек — и со святым отцом Хореном из Татева вышли к Зангезуру и Сисиану. Сейчас что-то расскажу — не поверите: в их войске есть бабы, одну зовут Сара, говорят, она полюбовница отца Хорена, другая Паришан, удочерена полком. Перед каждой битвой она собственноручно раздает людям водку, чтобы лучше дрались. Чертовка очень красива, если бы и меня опоила, вот вам крест, и я бы стал львом!

Последние слова отнюдь не развеселили и не заинтересовали Франгюла. Он прервал рассказ разошедшегося плешивца и спросил:

— Где ты собрал все эти сведения?

— Я был в войске Бека, там всякие велись разговоры, — сказал соглядатай, потом стал рассказывать, как он ухитрился вызнать нужные сведения.

— Тебя не узнали?

— Как могли узнать! Со всех краев приходят новые, незнакомые люди, присоединяются к войску Бека. Дают на Евангелии клятву, и их принимают.

— И ты тоже поклялся?

— А то как же! Но я уверен, что если нарушу клятву, данную на их кресте и Евангелии, то вовсе и не ослепну. Я и сейчас прекрасно вижу.

— Молодец, Амбарцум, — сказал ему мелик Франгюл, — я понял все, что мне нужно было. Сейчас можешь идти, отдохни с дороги. Утром снова позову тебя.

Соглядатай поклонился и вышел.

Франгюл остался один.

Была уже поздняя ночь: кричали первые петухи, в крепости царила тишина, все спали. Бодрствовал лишь хозяин крепости. Он, не раздеваясь, лег на постель, приготовленную в той же комнате. Долго лежал, не сомкнув глаз. Горькие мысли волновали его… Он напоминал человека, который после страшного кораблекрушения плывет на бревне, борется с волнами, не зная, увлекут ли они его на морское дно, или вынесут на берег.

Полученные у шпиона сведения об успехах Давида Бека отравленной стрелой вонзились ему в сердце. Против него шел старый враг, князь Торос, хозяин Чавндура. Франгюл хорошо знал мстительную душу этого гордого, надменного человека. Он не сомневался, что Торос поступит с ним так же, как Бек с Давидом Отступником. У Тороса было много причин так обойтись с ним. Франгюл прекрасно знал, сколько вреда нанес он Торосу, сколько тому пришлось перевести из-за него… Надо было теперь платить по счетам…

Но сейчас речь шла об общем деле — освобождении земли Армянской. Давид Бек и его сподвижники были не чем иным, как служителями этого дела. Личные счеты Франгюла и Тороса отступали перед величием этого начинания.

По натуре мелик Франгюл был не зол, но очень тщеславен. Потакая этому чувству, он предал родную веру и даже свою дочь. Он не был в душе ни христианином, ни мусульманином. Он считал, что цель оправдывает средства. Ему нужно было сохранить родовое наследие — провинцию Баргюшат, а для этого следовало заручиться поддержкой двух влиятельных людей, иметь могущественных союзников — Фатали-хана и его брата Агаси. Он и обрел их, отрекшись от веры отцов и продав родную дочь.

Но как армянин Франгюл желал добра своей стране, ему хотелось, чтобы родина была свободной и счастливой, имела армянского царя. Однако этим царем должен быть только он — вот куда простиралось его тщеславие.

Франгюла возмущали победы Давида Бека не потому, что они противоречили его убеждениям, а потому, что не он стоял во главе народного движения. Почему другие должны удостоиться славы, которую заслужил только он?

Но сейчас он и не мог возглавить освободительное движение, ибо потерял доверие народа, стал чужим для армян. И почему? Потому что больше не молился так, как молятся армяне. Кто же виноват? Он или общество, которое отторгло его, с отвращением отвернулось от него? То, что народ гнушался им, еще больше злило Франгюла, и он решил: «Если вы не признаете меня плотью от плоти вашей, я и вовсе не хочу вас знать».

Он встал с тахты, стал расхаживать по комнате взад-вперед. Совесть мучила его: «нет, — думал он, — мне не простят ни небо, ни земля, если я изменю делу спасения родины. Бек еще не победил окончательно. Правда, он разбил Асламаза-Кули, одного из могущественных владык страны, но остается самый крупный змей, чью голову также нужно размозжить. Это Фатали-хан, сидящий в сердце страны, а я — его правая рука. Без меня он — ничто, а без него — я. Наше единство составляет силу, перед которой Давид Бек не устоит. Но простят ли мне бог и его святые, если я объединюсь с иноземцем и стану воевать со спасителями моей родины? И не осудят ли, не проклянут меня, память обо мне будущие поколения? Нет, нет, я снесу имя отступника, но не хотел бы заслужить имя изменника. Пойду к Беку и преосвященному Нерсесу, паду перед ними на колени: „Примите вашего блудного сына, был потерян — нашелся, был мертв — воскрес…“

Но нет, я опоздал, сильно опоздал… Я должен был это сделать раньше, когда именитые люди страны собрались в Татеве и на гробе Святого Вардана приняли присягу. Я опоздал. Теперь они не поверят в мою искренность. И они вправе не верить. Моя жизнь, мои поступки свидетельствуют против меня. Впечатление от моей деятельности всегда было обманчиво… Со стороны я выглядел как ставленник чужеземца, его орудие, а на самом деле я защищал интересы армян. Я был как бы против моего народа, однако тайно помогал ему. Но кто заглядывает человеку в душу, скрытую в потемках? О людях судят по поступкам, они больше бросаются в глаза, они ощутимы.

Что делать, если находишься на службе у чужеземца, у врага? Приходится бросать ему в рот кусок, чтобы уберечь целое. Я отдал Фатали-хану монастырь, чтобы он построил для себя летний дворец и оставил в покое остальные наши храмы. Я отдал его брату Агаси мою родную дочь и избавил тысячи девушек от той же участи. Я отказался от своей веры, принял магометанство, чтобы сблизиться с врагом, глубже войти в его сердце и держать его в руках. Все это я делал умышленно. Бог свидетель, намерения у меня были добрые. Теперь, когда я не достиг цели, они могут показаться недобрыми… Да, я не смог завершить то огромное сооружение, основание которого заложил…»

Так колебался и мучился сомнениями этот несчастный человек, и душа его не находила покоя.

Воздух в комнате был тяжелым до дурноты или так ему казалось в его возбужденном, лихорадочном состоянии? Его бросало то в жар, то в холод, он подошел к окну, открыл, чтобы слегка успокоиться.

На дворе была тихая, мирная ночь. Франгюл долго с трепетом вглядывался в ночную тьму: она была сродни его мрачным мыслям. Как трудно было что-либо различить в кромешной тьме, так непросто ему было разобраться в темных глубинах собственной души.

Его взгляд остановился на молодой двурогой луне. Она постепенно клонилась к горизонту. Это слабо светящееся во тьме вселенной пятно привлекало его внимание. Словно луна должна была пролить свет на его мысли, словно от нее ждал он решения своей судьбы.

«Пусть решит сам бог…» — сказал Франгюл и, вытащив из кармана длинные четки, стал по одной перебирать бусинки, не отрывая глаз от месяца.

На четках было пятьдесят бусинок, всякий раз, отсчитав число пятьдесят, он ногтем проводил па стене черту. Долго он так считал, вперив неподвижный взгляд на луну. Число линий на стене все росло.

Луна уже почти заходила. Руки его задрожали, и сильно забилось сердце. Но он продолжал перебирать четки.

Луна скрылась за горами, оставив на горизонте лишь слабый свет. Он с тяжелым чувством провел еще одну, последнюю черту на стене. Несколько минут сидел неподвижно, в глухой неопределенности. Потом стал считать число линий.

«Одна, две, три, четыре… — всего двадцать одна черта, значит, итого будет тысяча пятьдесят…»

Он в ужасе ударил себя по лбу и замер неподвижно.

Жребий выпал в пользу Фатали-хана…

XXIX

В восточной части поселка Арцваник есть лесистая гора, которая тянется как ограда с севера на восток. К лону горы прилепилось живописное селение, а на горе, сплошь покрытой вековым дубняком, стоит монастырь Кармирванк, выстроенный из красных камней в честь святого Первомученика… Это чудесное сооружение конца четвертого века основал отшельник по имени Ерицак и потому называется Ерицакаванк — монастырь Ерицака.

Ерицак основал в нем братство «молчаливых монахов», которые беседовали только с богом и святыми и своим подвижничеством служили примером для монахов других обителей. Когда сюнийская княгиня тикин[182] Саакия снарядила армянского патриарха Мушэ в золотой карете, запряженной белыми мулами, за Ерицаком, дабы тот принял престол сюнийских католикосов, Ерицак по веревке спустился с монастырской ограды, чтобы бежать из обители.

До сих пор в народе живет предание о том, как патриарх Мушэ уговаривал Ерицака принять престол католикоса, а святой отшельник скромно отказывался, говоря, что не достоин столь высокого сана. Вдруг перед его кельей опустились голуби, один из них взлетел святому отшельнику на плечо и сказал человеческим голосом: «Достоин, достоин».

Говорят и о том, что когда однажды подвижник Ерицак отправился в паломничество в армянский монастырь в Иерусалиме, вспомнился ему в сочельник вечером его бедный монастырь в сюнийской земле, вспомнилась братия и захотелось ему отметить праздник Рождества Христова вместе с ними. Когда он тоскуя и плача стоял перед пещерой святого Вифлеема, к нему подошла женщина, усадила в волшебный сосуд, и он в одно мгновенье очутился в своем родном Арцванике. Братия еще не окончила праздничную вечерю, когда увидела его и поразилась.[183]

Ерицакаванк — один из самых великолепных храмов Сюника. Его можно сравнить с лучшими творениями армянской архитектуры. Вокруг монастыря находились построенные для монахов-отшельников прекрасные кельи, обширная трапезная, амбары, полные различных припасов, и хлевы со всякой скотиной. При монастыре кормились гонимые обществом люди — прокаженные, больные, немощные, которых братия лечила и кормила.

Осененный вечнозелеными деревьями монастырь украшал гору, как прекрасный венок. В тишине вместе с пением птиц звучали псалмы, возносимые богу. У основания храма, в сердце горы находились пещеры, вход в которые прятался в густых зарослях; подобно птичьим гнездам они свисали над бездной глубиной в тысячи шагов. В этих пещерах обитали отшельники, полностью отказавшиеся от всего мирского и не видевшие ни солнечного света, ни лиц сыновей Адама.

Но ко времени появления Давида Бека этот монастырь, существовавший более двенадцати веков, совершенно разрушился, и от былого великолепия почти ничего не осталось.[184]

Уцелел только остов монастыря. Гладкотесаные камни чудесного сооружения были выворочены, остались лишь высокие своды. Кроме церкви, все остальные здания монастырского комплекса были разрушены. А вместо них на расстоянии нескольких шагов высился чудесный летний дом. Он принадлежал Фатали-хану и был выстроен из камней монастыря. Немилосердный перс не пощадил даже могил епископов, монахов и использовал их надгробия для строительства бань и хлевов. В кельях взывающих к богу отшельников теперь жили разбойники.

Фатали-хан, как глава пастушеского племени, прежде жаркое время года проводил со своими стадами в горах Карадага, а зимой возвращался в Баргюшат и поселялся в своем зимнем доме, в селе Алтинджи. Но с того дня, как хан породнился с Франгюлом, он изменил свой быт. Чтобы услужить Фатали, мелик Франгюл предложил ему выстроить летний дом в своем Арцванике. Хан выбрал территорию Ерицакаванка, который своим чудесным расположением на горном плато и окружающим густым лесом был прекрасным дачным местом.

Мелик Франгюл отдал в руки магометанина эту древнюю святыню христиан, чтобы держать хана при себе и в любое время получить от него подмогу.

Из камней армянского монастыря хан построил великолепный дом на деньги, отнятые у богатого армянского купца, которого звали Ходжа-Оган. Этот человек жил в основанном им самим селении, по его имени называемом Ходжаган[185]. Хан обвинил Ходжа-Огана в том, будто он из дальних стран перевозит оружие, велел убить его и завладел имуществом. Весь род Ходжа-Огана также пал жертвой тирана.

Было утро, ясное прозрачное утро, какое бывает лишь в горном краю. На даче Фатали-хана все спали. Не спала только одна из его жен. Она уже встала и собиралась совершить раннюю молитву. Первые лучи солнца, проникнув в комнату, окрасили ее в алый цвет. Но госпожа приспустила занавеси, словно свет мог помешать ее молитве. Потом заперла изнутри дверь в переднюю, чтобы никто не вошел к ней.

Магометанские женщины не имеют привычки молиться, а мужчины молятся только напоказ — на площадях, на обочинах дорог, короче, где только придется.

Но эта женщина не только не делала этого напоказ, но даже боялась, как бы кто не увидел ее молящейся.

Закрыв дверь, она мерными шагами монахини приблизилась к одной из стен комнаты и осторожно приподняла шелковый занавес. За ним показался крест, вытесанный на камне. Госпожа опустилась перед ним на колени, поднесла руки к груди и обратила к небу полные мольбы глаза.

На камне чуть пониже креста можно было различить несколько стершихся армянских букв. Видно, во время строительства дома камни случайно попали в эту стену. На камнях монастыря еще сохранились памятные записи, только залепленные известью, чтобы не бросались в глаза.

Когда госпожа обнаружила на стене крест, она сочла это знаком свыше. Видно, штукатурка обвалилась, обнажив крест. Женщина прикрыла занавеской единственное свое утешение и с того дня обычные молитвы исполняла перед крестом.

Читатель может догадаться, кто была эта благочестивая женщина, которая и в магометанском гареме молилась перед крестом. То была наша давняя знакомая Сюри, дочь Давида Отступника, одна из любимых жен Фатали-хана.

С того дня, как мы расстались с ней, прошли годы, весьма ощутимые для женщины. Сюри потеряла свежесть молодости, она была уже в возрасте, но теперь очаровывала и привлекала красотой зрелой женщины.

Однако последнее время прекрасная Сюри похудела и увяла, особенно после того, как поселилась здесь… Ей очень тяжело было жить в доме, выстроенном из камней армянского храма. Она нe могла сдержать слез, видя ежедневно перед глазами величественные руины монастыря. Всякий раз, когда Сюри ночью смотрела из окна на останки погибшего храма, ей казалось, что черные монахи, выходя из своих могил, с крестом и Евангелием в руках проходят перед ней печальной процессией и поют грустные духовные песни, больше похожие на похоронные. Они произносят проклятие тирану, который сровнял с землей храм, где они молились.

А в это утро Сюри была грустнее обычного. Сотворив молитву, она по обыкновению прикрыла крест, чтобы никто не увидел. Потом подошла к окну, открыла, села возле него и устремила взор вдаль. Перед ее глазами открывалась волшебная картина. На сиреневом горизонте вырисовывались лесистые горы Баргюшата и Чавндура, откуда вздымалась вверх голая вершина Хуступа. А в другой стороне тянулся вдали Кавказский хребет, который своими снежными вершинами представлял контраст цветущим зеленым долинам. Освещенное яркими лучами утреннего солнца, все это дышало негой новорожденного дня. Но ясное утро не доставляло Сюри ни радости, ни горести. Ее мысль летела далеко-далеко, к зеленым горам, где бились армянские храбрецы, и среди них — ее любимый…

Вдруг лицо Сюри омрачилось, она задрожала всем телом — она увидела из окна человека верхом на черном муле. Всадник поднимался по круче Арцваника и направлялся прямо к их дому. Перед мулом шли пешком два вооруженных шатира. «Что здесь надо этому злодею в такую рань?» — подумала Сюри, не спуская с него глаз.

Мужчина подошел к главным воротам дома, сошел с мула, отдал узду одному из слуг и в сопровождении другого подошел к их двери.

В эту минуту в комнату госпожи вошла одетая и причесанная дочь Сюри — Фатима. Мы оставили ее еще грудным младенцем. Теперь она выросла, стала милой, рассудительной девочкой. Увидев встревоженное лицо матери, она подошла и обняла ее.

— Мама, ты опять плачешь… когда тебе грустно, у меня тоже навертываются на глаза слезы…

Мать поцеловала ее:

— Почему, доченька, какое тебе время плакать? Я больше не грущу. Сегодня утром у меня что-то случилось с глазами, они словно горят…

Мать поднесла платок к глазам, вытерла слезы. Фатима успокоилась, и уже веселее сказала:

— Знаешь, отчего я сегодня так рано встала и нарядно оделась?

— Ты всегда рано встаешь, дочка, — ответила мать, гладя ее черные кудри.

— Да, я всегда рано встаю, особенно когда утро ясное, — ответила Фатима с чувством гордости. — Но сегодня на то есть причина.

И Фатима рассказала матери, что нынче армянские крестьяне, согласно своим обычаям, отмечают ежегодный праздник. Жены, невесты, мужчины, старики — все собираются у развалин монастыря танцевать и песни петь, будет очень весело.

Сюри совершенно забыла, что сегодня неподалеку от их летнего дома будет проводиться народное празднество. Крестьяне придут поклониться развалинам, которые когда-то были предметом почитания их дедов.

— Мама, ты разрешишь мне туда пойти? — спросила Фатима, снова обнимая мать. — Наверное, все уже собрались, сейчас начтут веселиться.

Фатима подбежала к окну, смотревшему прямо на развалины монастыря, и, подняв занавес, радостно закричала:

— Смотри, смотри, уже пришли, мама!

Сюри поглядела в ту сторону, но ответила не сразу; Фатима снова обратилась к матери:

— Разреши мне пойти, мама. Там будут Рипсимэ, Мариам, Гоар, они очень хорошие девочки, мне сказали, что они обязательно придут.

— Кто такие эти девочки, откуда ты их знаешь? — спросила Сюри.

— Они из Арцваника, — ответила Фатима, — когда я хожу в лес погулять, часто встречаю их. Они собирают для меня ягоды, цветы. Я с ними говорю по-ихнему, они по-персидски не говорят. Теперь названия всех цветов, ягод и фруктов я знаю по-армянски, а чего не знаю, спрашиваю, они мне объясняют.

Сюри обняла дочь и с особой нежностью поцеловала ее. Фатима заметила, что рассказ пришелся матери по душе и продолжила:

— Несколько дней назад Гафиса была со мной, когда в лесу мы встретили этих девочек. Я заговорила с ними по-армянски, а Гафиса сказала: разве не стыдно говорить на языке гяуров?

— Ты не слушай Гафису, дочка, она же глупая, — ответила Сюри, поправляя прядь волос, закрывавшую красивые дугообразные брови Фатимы.

— Да, она глупая и сумасшедшая. — добавила Фатима. — Знаешь, что случилось однажды, мама: мы возвращались из лесу и проходили мимо развалин, те армянки были с нами, как только они увидели развалины, подошли к камням и стали целовать их, а на груди и лице сделали вот такой знак (Фатима перекрестилась). Гафиса стала смеяться над ними. Рипсимэ заплакала. Гафиса рассердилась и стала бить ее. Я сказала. «Не бей ее, ведь жалко». А Гафиса ответила: «Что такое гяуры, чтобы жалеть их?» Я подарила Рипсимэ мой платок, чтобы она не плакала. Ты не сердишься, мама, ведь это твой подарок.

— Нет, дочка, не сержусь, я подарю тебе новый.

— Я должна тебе признаться и в другом, но боюсь, рассердишься.

— Говори, дочка, не надо бояться.

— Я поцеловала Рипспмэ, когда она плакала, обняла ее. Она такая красивая… Это ведь не грех, мама? Гафиса сказала, что армянки нечистые, грех их целовать. Она даже не ест их хлеба.

— Не грех, дочка, — ответила мать, — они, как и ты, создания божьи. Бог одинаково любит и их и нас.

— А для чего они так делают? — с любопытством спросила Фатима, снова крестясь.

Будь Фатима совершеннолетней, Сюри, может, и объяснила бы ей смысл этого жеста Но мать смолчала, только наказала дочери быть всегда доброй, уважать веру других и не следовать примеру злой Гафисы. Та тоже была дочерью хана, но рожденная от магометанки. От родительницы она и унаследовала нетерпимость.

— Теперь я пойду, ладно? — сказала Фатима, поднимаясь, — праздник начинается. Пойду одна, Гафису с собой не возьму.

Матери не очень приятно было отправлять свою дочь в такое многолюдное место, но она не смогла отказать, тем более что Сюри хотелось немного побыть одной. Поэтому она разрешила Фатиме идти, только наказала долго не задерживаться.

— И не ходи одна, — сказала она, — Возьми с собой служанку. Позови-ка сюда Пери.

Так звали служанку, это была одна из старых прислужниц Сюри, которую мы уже знаем. Когда она появилась, ханум приказала ей отвести Фатиму на место празднества в вернуться вместе с ней.

— Не забудь, — сказала Сюри служанке, — передать главному евнуху Ахмеду, чтобы зашел ко мне.

Фатима, радостная, ушла вместе с Пери. Сюри хотелось остаться одной, для этого она и удалила служанку.

Госпожа все не отходила от окна. У нее не выходил из головы человек на черном муле. «Что за дело у проклятого в такой ранний час?» — повторяла она в уме.

Минут через пятнадцать явился евнух Ахмед. Он совершенно постарел, возраст до такой степени согнул его, что, и прежде невысокий, он теперь походил на старого ребенка.

— Ты звала меня, госпожа? — спросил он, осторожно входя и покорно кланяясь.

— Да, звала. Почему ты опоздал? — спросила Сюри.

— Меня задержало мое любопытство, — ответил старик. — Мелик Франгюл пришел к хану. Я подумал, что неспроста он так рано явился. Хотел кое-что выяснить.

— Как раз для этого я и позвала тебя.

— Ты тоже видела его?

— Из окна, трясся на этой черной кляче. Зачем он явился?

— Ничего не удалось выведать. Хан еще спал, когда пришел мелик. Мне он сообщил, что у него очень важное дело к хану. Я ответил, что хан спит, надо подождать. Мелик опять поторопил меня, сказав, что дело не терпит отлагательств, он должен видеть хана немедленно. Пришлось разбудить хана. Он принял мелика в своей спальне, лежа в постели. Потом они надолго заперлись.

— О чем они говорили?

— Двери были закрыты. Ни слова нельзя было разобрать. Но даже не слыша, я знаю, с какой целью прибыл мелик Франгюл.

— С какой?

— Князь Торос идет с войском на нас. Мелик прибыл известить хана, чтобы князь не застал их врасплох.

— Откуда тебе это известно?

— У меня есть точные сведения, госпожа.

— Кто еще идет с Торосом?

— Князь Степанос Шаумян.

При этом имени лицо Сюри просияло, госпожа заметно повеселела, но, чтобы скрыть свою радость, переменила разговор:

— Что слышно о последних сражениях?

— У Бека дела идут успешно. Зеву пал, и весь разрушен. Все крепости нашей страны одна за другой сдаются, — сказал старик с большим воодушевлением, потом стал подробно рассказывать о бедственном конце Асламаза-Кули-хана и других победах Бека.

— Это очень радостные вести, — сказала Сюри, с удовольствием выслушав старика. — Но нужно как-нибудь узнать, что еще замыслил этот злодей Франгюл?

— Я любопытствую не меньше тебя, госпожа, — ответил Ахмед.

— После ухода мелика будь начеку, разузнай, какие распоряжения отдаст хан.

— Я шаг за шагом прослежу за его действиями.

— Сейчас можешь идти. Я тебя не задерживаю.

Старик поклонился и ушел, Сюри снова осталась одна.

«Он в армянском войске, — подумала несчастная женщина. — Чтоб освободить меня».

XXX

От летнего дома Фатали до местечка Арцваник всего час ходьбы. Дом хана располагался на самой вершине горы, а Арцваник прижался к ее склону.

Мелик Франгюл недолго оставался у Фатали. После срочного совещания с ханом он снова сел на своего черного мула и, сопровождаемый слугами, поспешил в Арцваник.

Его замок находился у подножия селения. Он не отличался красотой и изяществом дворцов персидских ханов, но размерами и прочностью превосходил их. Он напоминал скорее крепость, чем замок. Снаружи это было квадратное строение с высокими и прочными стенами, в четырех углах которого возвышались пирамидальные башни. А внутри он делился на отдельные дворы, которые служили для хозяйственных и прочих нужд.

Семья мелика была не велика, поэтому комнаты в основном пустовали. Его жена скончалась в том самом году, когда он изменил своей вере. Больше мелик не женился. Один из его сыновей — Ахи — жил отдельно в деревне, не поддерживая связи с отцом-мусульманином. Другой, Мкртум, поселился у отца и жил с ним мирно, хотя он и его семья оставались христианами.

Вернувшись домой, мелик сразу же заперся у себя и приказал никого не пускать. Его лицо сияло от радости. «Наконец я добился чего-то…, — сказал он себе, расхаживая по комнате и потирая руки, — тигр, попавший в беду, становится кошкой. Я бы никогда не мог убедить этого чванливого глупца принять мою волю, если бы враг не стоял у его ворот. Торос сыграл мне на руку. Отныне я могу считать себя хозяином Баргюшата и Чавндура… хотя мне и не удалось стать властелином всего Сюника, но в конце концов и это неплохо… Все начинается с малого… Если удача будет сопутствовать мне и дальше, исполнится мое заветное желание. Но пока мне во всем везет… Я так поверну дело, что хвост старой лисы попадет в капкан».

Теперь он не чувствовал никаких угрызении совести. Его сердце было полно дикой радости, которую ощущают только звери, приближаясь к своей жертве. Он подошел к шкафу, достал стопку бумаги. Потом сел, поджав под себя ноги, на тахту, убранную дорогим ковром, устроился поудобнее и стал писать. Писал он долго, пока не заполнил три страницы. Он прерывал свое занятие только тогда, когда надо было закурить, чтобы подстегнуть воображение и подбодрить себя. Кончив писать, он сложил бумаги вдвое, в форме письма, и запечатал. Потом приказал вызвать своего плешивого рассыльного.

— Ты уже отдохнул, Амбарцум? — спросил он

— Что за вопрос, мелик? — лицемерно-льстиво заговорил соглядатай. — Амбарцум и из могилы выйдет услужить своему господину.

— Молодец, я не забуду твоих услуг, немедленно же подарю тебе хороший халат, — сказал мелик. — Позови сюда назира.

Когда назир, то есть, эконом, явился, мелик велел одеть своего рассыльного и соглядатая с ног до головы.

— Не забудь о трехах, они совсем износились у меня, — заметил рассыльный.

— Он ничего не забудет, — ответил медик. — Лучше скажи, где ты покинул войско Тороса?

— Около села Бех.

— Можешь сегодня же доставить Торосу письмо?

Рассыльный подошел к окну и, посмотрев на солнце, сказал:

— Успею еще до захода солнца. Но прости за смелость, хозяин, ты и… письмо Торосу?

— Да, и никому другому.

— Я спрашиваю для того, чтобы знать, как ответить, если Торос что-нибудь спросит.

— Ты притворись, будто ничего не знаешь и ни о чем понятия не имеешь.

— То есть я должен прикинуться дурачком?

— Да. С тобой пойдет тер-Арут. Ты выполнишь роль его проводника. Письмо будет находиться у священника.

— Так мне сходить за тер-Арутом?

— Ступай. Скажи, пусть возьмет с собой крест и Евангелие.

Рассыльный ушел. Впервые мелик был так скрытен со своим соглядатаем. Амбарцум отправился в селение Арцваник за тер-Арутом. «Священник!.. Крест и Евангелие! — озадаченно повторял про себя рассыльный. — Что происходит? Мелик, наверное, малость свихнулся, хочет снова стать армянином».

Тер-Арут тоже немало удивился, когда Амбарцум передал ему приказ мелика. С того самого дня, когда Франгюл принял мусульманство, ни один священник не переступал порог его дома, а сегодня он вдруг приглашает его с крестом и Евангелием!

Священника звали тер-Арут, настоящее имя его было Арутюн. Если доходящую до идиотизма набожность можно считать достоинством, то тер-Арут был самым достойным церковнослужителем края. Он ни разу не пропустил обедню, никогда не ел даже кроличьего мяса, верил в спасение Иисуса Христа и в то, что мертвые турки не спят по ночам в своих могилах, а бродят укутанные в саваны там и сям и издают голоса разных животных.

— В чем дело, Амбарцум, душа моя? Зачем зовет меня мелик? — боязливо спросил тер-Арут.

— Когда мелик зовет, уже не спрашивают, зачем, склоняют голову и тихо, молча идут, — несколько сурово произнес Амбарцум.

Священник ничего не ответил и, следуя совету рассыльного, опустил голову и направился к дому мелика. По дороге он успел прочитать в уме половину «Прииде», надеясь, что эта спасительная молитва оградит его от произвола мелика.

Когда его ввели в комнату Франгюла, он отвесил поясной поклон и встал возле двери. В лице бедняги не было ни кровинки, он дрожал всем телом

— Пожалуйста, батюшка, присаживайся, — сказал Франгюл.

Вежливое обращение мелика несколько успокоило попа, он подобрал полы своей изношенной рясы, несмело подошел и опустился на колени в указанном месте.

— Выйди, Амбарцум, — сказал мелик.

Рассыльный ушел. Несмотря на то, что назир уже приготовил для него халат, соглядатай не пошел надевать его, а стал в передней и приложил ухо к двери. Шпиона более интересовало, зачем вызывали попа, чем подаренный меликом халат.

— Сядь удобнее, батюшка, — сказал мелик, заметив, что священник, как наказанный ученик, опустился на колени на ковре.

Эта милость еще более успокоила тер-Арута, он сменил позу, присел на корточки. Мелик обратился к нему со следующими словами:

— Я вызвал тебя, батюшка, для важного поручения, но перед тем мне нужно кое о чем расспросить тебя. Как ты понимаешь исповедь?

Неожиданный вопрос снова поверг в трепет деревенского попа, ибо он, к несчастью, был малосведущ в священном писании.

— Что сказать, сын мой? — ответил он, почесывая затылок. — Исповедь она и есть исповедь… исповедуются… потом причащаются…

— Это я знаю, — сказал мелик, — без исповеди не дают отпущения грехов, но я спрашиваю о значении исповеди.

— Да, понимаю, ты говоришь о смысле исповеди, — повторил священник. — Исповедь — это когда люди приходят, становятся на колени перед священником, как я стоял минуту назад, опускают голову и делают признание. После чего удостаиваются тела Христова — вина с кусочком просвиры.

При этих словах он перекрестился. Несмотря на то, что ответ священника был почти таким же, как и первый, только высказан был другими словами, мелик остался доволен и задал еще один вопрос:

— Если не ошибаюсь, священник должен хранить в глубокой тайне то, что услышал на исповеди, не так ли, батюшка?

— Да, сын мой, в противном случае ему положено тяжкое наказание.

— Какое?

— В святом Евангелии сказано, что когда господь наш Иисус Христос, сидя на облаках, придет вершить страшный суд, соберут головы таких священников и будут молоть на огромных жерновах подобно пшеничным зернам.

— Славно, славно сказано, батюшка, — ответил мелик, удовлетворенно кивнув. — Теперь о деле. Принес ли ты с собой, как я велел, крест и Евангелие?

— Принес, сын мой, вот они у меня, — сказал тер-Арут, поднося руку к широкой пазухе, служившей ему надежным хранилищем. Он извлек оттуда крест и Евангелие, завернутые в цветной платок.

— Спасибо, батюшка, — сказал мелик и поцеловал крест и Евангелие. — Теперь выслушай меня. Я должен послать тебя к одному человеку.

Радости тер-Арута не было предела, когда он увидел, что принявший ислам мелик поцеловал крест и Евангелие. И он с большой готовностью ответил:

— Если ты пошлешь меня даже в ад, я выполню твой приказ.

— Я не пошлю тебя в ад, ты хороший человек, — ответил улыбаясь Франгюл, — я собираюсь послать тебя к князю Торосу.

— К князю Торосу? Да будет благословенно его рождение, он истинный христианин. Его покойный отец тоже был примерным человеком, каждый раз, встретив меня, говорил: «Как здоровье, поп?» Покойник был весьма добродушен.

— Что ж, тем лучше, — сказал Франгюл. — Этот крест и Евангелие возьмешь с собой.

— Отчего же, сын мой, если нужно, почему бы и не взять?

— Подай-ка их сюда.

Священник выполнил его приказ.

— Теперь погляди, что я буду делать, а после я объясню и смысл этого.

Широко раскрыв глаза, священник с любопытством стал смотреть. Мелик взял письмо, написанное им несколько минут назад, вложил в Евангелие со словами:

— Видишь, куда я кладу письмо?

— Вижу, как не видеть, прямо во вторую главу Евангелия от Марка.

— Верно, — сказал мелик, закрывая священную книгу.

Потом взял чистый шелковый платок, расстелил на ковре, сначала положил на него Евангелие, потом на книгу крест и завернул их в платок. А после запечатал края платка расплавленным воском. Тер-Арут удивленно смотрел на всю эту процедуру.

— Сейчас объясню, батюшка, зачем я это сделал, — обратился к нему Франгюл. — Крест и Евангелие, вот так запечатанные, отнесешь вместе с моим письмом к князю Торосу и от моего имени заверишь его, что все, написанное в письме, так же искренне и достойно веры, как слова священного писания. И чтобы князь Торос не принял твое свидетельство с сомнением, я еще раз с истинно христианской верой поцелую этот крест и Евангелие и у тебя на глазах поклянусь в искренности того, что написал.

И мелик Франгюл еще раз приложился к святыням, положит на них руки и торжественно поклялся.

— Но я не должен знать, что написано в письме? — спросил тер-Арут.

— Не должен знать, это тайна. Я посылаю тебя к князю Торосу как свидетеля, который своими ушами слышал мою клятву и своими глазами видел, как я с истинно христианским смирением поцеловал святыни. Я сожалею о своих прошлых ошибках, батюшка, и, склонив перед тобой голову, как кающийся грешник, признаю, что душой и сердцем всегда был христианином, только обстоятельства принуждали меня скрывать свою веру. Благослови меня, батюшка, это снимет грехи, поневоле совершенные мною.

Положив руку на его голову, священник благословил.

— Помнишь, батюшка, только что ты говорил о каре, которую понесет тот, кто раскроет тайну исповеди?

— Помню, как же. Головы этих людей будут смолоты на огромных жерновах, подобно пшеничным зернам.

— Ты никому не должен говорить о том, что я втайне исповедую христианство. Можешь сообщить только князю Торосу, если он спросит.

— Об этом не беспокойся, — сказал священник.

Хотя до сих пор тep-Аруту не доводилось видеть подобной странной исповеди и быть свидетелем столь необычной клятвы, но он слышал, что великие люди имеют привычку посылать друг другу запечатанные святыни как залог верности. Этих привычек придерживались даже магометане. Что же касается содержания письма, он не очень интересовался им, удовлетворившись словами Франгюла, что это тайна.

— Когда надо отнести письмо? — спросил монах.

— Сейчас же. Это так важно, что откладывать нельзя.

— Я не знаю, где находится князь Торос.

— Мой рассыльный проводит тебя к нему.

— Но старому священнику будет трудно идти пешком, если это не очень близко.

— Я прикажу выдать тебе отборного коня из моей конюшни. После возвращения можешь отвести жеребца к себе, как подарок от меня.

— Да благословит тебя бог, сын мой, и не оставит нас без твоей власти, — молвил священник, совершенно забывая про те маленькие сомнения, которые таил в сердце относительно искренности мелика

Потом Франгюл велел подать завтрак, чтобы батюшка не ушел в дорогу голодным. Во время еды он соизволил немного пошутить со священником, сказав, что тот не ест мяса, видимо, потому, что оно приготовлено мусульманином. А рассыльный Амбарцум в новой одежде с веселым выражением лица стоял в дверях и время от времени вмешивался в разговор. Ему тоже перепало несколько кусков с хозяйского стола, он скромно вышел и стал есть в прихожей.

После завтрака тер-Арут встал, взял пакет с крестом и Евангелием и спрятал в свой заветный карман — за пазуху. Мелик проводил обоих посланцев до ворот. Священник не заметил, как Франгюл отвел в сторону рассыльного и что-то шепнул на ухо.

Они уже отъехали довольно далеко от замка Франгюла. Тер-Арут с большим удовольствием подстегивал полученного в подарок коня. Хотя конь был старый, но все еще сохранял качества, присущие жеребцам благородной породы, да к тому же и резвость. Казалось, он летел, а не шел. Кляча рассыльного едва поспевала за ним.

— Не гони ты его так, — окликнул священника сзади соглядатай. — Куда торопиться? Как бы медленно мы ни ехали, сегодня поспеем.

Священник натянул поводья и подождал рассыльного.

— Отличный конь, — сказал тер-Арут, — жаль, немного староват.

— Старому человеку под стать и старая лошадь, — со смехом ответил Амбарцум. — Дареному коню в зубы не смотрят, батюшка.

Внезапно соглядатай умолк и обратил внимание попа на сцену, которая разыгралась позади них. Он с ужасом в голосе воскликнул:

— О, господи, что это?

— Что? — спросил поп, оробев не менее него.

Рассыльный протянул руку к крепости:

— Не видишь?

Священник посмотрел в ту сторону. У горца зрение горного орла. Хоть тер-Арут и был стар и от замка мелика Франгюла они отъехали довольно далеко, он разглядел, что происходило там.

У главных ворот собралась большая толпа, намеревавшаяся взять замок штурмом. Люди сновали взад-вперед. Вдруг ворота повалили, толпа ринулась внутрь, некоторые взобрались на крышу, видно, кого-то искали. Потом послышались крики, пушечная пальба.

— Господи боже, — повторял рассыльный. — Что за беда…

Деревенский священник в ужасе смотрел на замок. Его губы беззвучно шевелились, видно, он опять читал «Прииде»…

Они стояли на возвышении, откуда просматривалось довольно большое пространство. В эту минуту они заметили, как кто-то бежит по ущелью. Рассыльный узнал человека и позвал его по имени. Тот, хоть и расслышал, но не остановился. Амбарцум снова окликнул его и тот подошел.

— Что случилось, дядюшка Вани? — спросил Амбарцум. — Куда ты так спешишь?

Дядюшка Вани был слугой в доме мелика Франгюла.

— Чему же еще случиться? — ответил он жалобно. — Да смилостивится над нами бог. Люди Фатали-хана напали на замок, режут, убивают, ищут мелика Франгюла.

— И поймали? — спросил, дрожа, тер-Арут.

— Бог спас. Еще до того, как повалили ворота, мелик по веревке спустился в ущелье и исчез в кустах. Так и не нашли.

Подняв глаза к небу, священник перекрестился и сказал:

— Слава тебе, господи, слава!

Соглядатай последовал его примеру: снял шапку и, обнажив лысую голову, повторил те же слова. Потом спросил дядюшку Вани:

— Куда же ты теперь?

— Иду в деревню Чапнис. Надо дать знать Мкртуму, сыну мелика, чтоб спрятался, люди хана охотятся и за ним.

— За что? Он-то в чем виноват?

— Кто знает? Все двери в доме мелика Франгюла запечатали, говорят, его имущество перейдет к хану. Да накажет бог нечестивца и помилует нас…

Последние слова слуга мелика произнес со слезами, потом повернулся и побежал в сторону деревни Чапнис Вскоре он скрылся за деревьями.

Священник с рассыльным ошеломленно переглянулись, не зная, ехать дальше или возвращаться.

— Надо идти, — сказал Амбарцум, — письмо нужно доставить без задержки. Может, мелик предвидел все эти несчастья и, похоже, письмо об этом.

— Да, письмо надо доставить, — машинально повторил батюшка и погнал коня.

XXXI

Взяв письмо мелика Франгюла и расспросив священника, князь Торос приказал поместить его и рассыльного в отдельной палатке, пока он посовещается со своими военачальниками. Князь ждал возвращения мелика Нубара, который с несколькими людьми был послан разведать позиции врага. Мелик Нубар вернулся очень поздно, в полночь. Торос тотчас же созван в своем шатре совет. Присутствовали Степанос Шаумян, Бали и мелик Нубар. На всех лицах читалась ирония и насмешка. Лишь тот, кому было адресовано письмо, сохранял невозмутимое выражение лица. Князь Торос стал читать.

Письмо было адресовано ему и начиналось так: «Все обстоятельства свидетельствуют против меня, против искренности моих слов. Я не отрицаю этого, Торос. К тебе обращается твои старый, заклятый враг, чей отец враждовал с твоим отцом, чей дед был врагом твоего деда. В течение веков взаимоотношения наших семейств были отмечены кровью и проклятиями.

Я посылаю к тебе священника с крестом и Евангелием, как свидетельство того, что клятва моя искренна, — это те святыни, от которых я отступил, которые я попрал…

Но вместо того чтобы вызвать доверие ко мне, они могут только подчеркнуть мой обман. Будь я на твоем месте, не поверил бы, если бы кто-нибудь из моих врагов обратился ко мне с таким письмом.

Но я могу сказать кое-что в свое оправдание.

Любая религия признает, что каким бы злодеем ни был человек, он способен раскаяться и исправиться. В этом преимущество человека перед зверем. Хищник по природе рожден быть зверем, а человека лишь обстоятельства делают чудовищем. Более благоприятные условия могут изменить его к лучшему.

Обстоятельства для меня теперь изменились. Да, я прельстился властью, данной мне чужеземцами, прельстился их поддержкой. Я готов был пожертвовать самым святым для меня, чтобы пользоваться этими благами. Но с того дня, как войска Бека подошли к нашим границам, хан стал с подозрением относиться ко мне. Наши отношения теперь далеко уже не те, и я каждую минуту жду от него враждебных действий. Дом мой окружен соглядатаями, они следят за каждым моим шагом.

И все же бдительность и осмотрительность хана не помогли ему. Вместе с моим сыном и преданными мне людьми я смог тайно поставить под ружье две тысячи человек. Достаточно приказа, и я за несколько часов выведу их на поле боя

Это войско я подготовил для оказания помощи тебе, Торос, и может быть, тем самым я искуплю грехи, которые совершил перед родиной и моим народом.

Мне кажется, наши старые счеты не дают тебе права лишать меня возможности выполнить свой долг. Личные счеты надо отложить в сторону, когда речь идет об общем святом деле. Разреши и мне, Торос, участвовать в борьбе, не отказывайся от моих услуг, которыми я хочу искупить свою вину. С каждым днем она все более тяжким бременем ложится мне на душу.

Войско хана состоит из десяти тысяч человек, они засели около села Егвард. Но успехи Давида Бека ввергли всех в такой ужас, что и вдесятеро большая сила не устоит перед армянами, воодушевленными идеей спасения родины.

Когда ваши полки подойдут к Егварду, я со своими людьми присоединюсь к вам.

Вместо письма я мог бы прямо прийти к вам, но тому мешают два обстоятельства, во-первых, я еще не получил твоего согласия, во-вторых, этим я поставил бы под удар семьи моих воинов до того, как они бы вышли на поле боя. А когда мое войско начнет сражаться, этого можно уже не бояться.

Заканчивая письмо, призываю в свидетели своей искренности не только Евангелие и крест, которые посылаю тебе, поклявшись на них, но и святую память о нашей родине, столь же почитаемую тобой, как и мной».

Воцарилось глубокое молчание. Все задумались. Наконец молчание прервал князь Торос, спросив:

— Что скажете?

Ответа не последовало. Письмо было написано так просто и так мастерски, что трудно было сразу не поверить ему.

— Почему вы молчите? — спросил Торос.

— Я не чувствую искренности в этом письме, — ответил князь Степанос Шаумян.

— Я тоже, — произнес Бали, сын мелика Парсадана.

Мелик Нубар промолчал.

— Я бы согласился с вами и не придал значения этому письму, — сказал Торос, откладывая в сторону конверт, — нe придал бы значения клятве мелика, кресту и Евангелию, потому что для таких людей, как Франгюл, нет ничего святого, если бы не одно обстоятельство.

— Какое? — спросил князь Шаумян.

— Рассказ священника о нападении персов на крепость мелика, обыск в его доме, бегство Франгюла и так далее. Значит, Франгюл не только порвал с ханом, но и навлек на себя подозрения.

— Священник мог сам выдумать эту историю, — заметил Бали.

— Он такой простак, что не сумел бы все это придумать. Старик говорит о том, что видел собственными глазами.

— Тем хуже, что он простак, — вставил Бали, — потому что поймать дурака на слове труднее, чем умного. Дурак всегда мелет ерунду, но когда умный вдруг скажет глупость, это сразу видно.

Князь Шаумян сказал:

— В искренности священника я не сомневаюсь, он не мог придумать эту историю. Конечно, старик говорит о том, что видел сам… Но вполне вероятно, что эту сцену заранее подготовили и разыграли Франгюл и Фатали. И вот как. Мелик мог сначала известить хана о своем намерении написать нам письмо и даже сообщить его содержание. Для того чтобы мы поверили его письму, он мог подговорить хана совершить нападение на свой дом, обыскать его и так далее. Потом, спустившись с башни на веревке, он мог убежать прямо на глазах людей хана. Все это, повторяю, они могли заранее продумать. И я почти уверен, что это так. Ведь эта сцена разыгралась тогда, когда посланные к нам люди не слишком удалились от крепости и могли все увидеть и рассказать нам.

— Твое замечание не лишено оснований, — сказал князь Торос, — человек, подобный мелику Франгюлу, способен на любые дьявольские козни. Но, я думаю, многое в этом деле прояснит нам мелик Нубар. Я бы хотел, чтобы он сообщил нам, к каким выводам он пришел во время разведки замка Франгюла и окрестностей.

Мелик Нубар рассказал, что люди хана и в самом деле внезапно окружили дом Франгюла и хотели взять его. Но он не может с уверенностью сказать, была ли это игра с взаимного согласия хана и Франгюла или нет. И то, что мелик поставил под ружье две тысячи армян, тоже правда, но с кем они должны воевать — и сами крестьяне не ведают. Знают об этом только несколько близких мелику слуг, которые тайно подготовили крестьян.

— Ни с одним из этих людей, — сказал мелик Нубар, — мне не удалось увидеться, они бродят по деревням переодетые. Интересно то, что все меры предосторожности, тайное вооружение армянских крестьян, имеют целью скрыть все это не только от нас, но и от хана и его людей. Возникает вопрос: если бы Франгюл и хан были в хороших отношениях, для чего понадобилось держать это в тайне от персов?

— Чтобы обмануть нас! — ответил Степанос Шаумян. — Мелику Франгюлу хорошо известно, что мы не из тех, кто принимает за чистую монету любые обещания. Он знает, что мы докопаемся до истины. И поэтому сделал все, чтобы скрыть свой обман.

— И еще одно не убеждает меня, — добавил князь Шаумян, — Франгюл пишет, что вместо письма он хотел бы сам прийти к нам, но, во-первых, не знает, примем ли мы его, и, во-вторых, боится навлечь на семьи воинов гнев хана. Положим, это правдa. Но теперь, когда он уже порвал с ханом и тот решил арестовать его, теперь-то он мог явиться? Что после всего этого помешало ему прийти к нам?

— Рассыльный мелика объясняет это тем, что если бы Франгюл приехал к нам в войско, у него не осталось бы времени собрать своих людей.

— Насколько прост и наивен священник, настолько же этот рассыльный хитер и подл, — заметил князь Степанос.

Спор разгорелся. Сочтя замечание Степаноса весьма уместным, князь Торос сказал:

— Теперь остается выяснить: можем ли мы полностью доверять этому человеку. Если нет, то какие у нас есть для этого основания? Полностью поверить мы не можем. И отказать тоже — а вдруг он не врет? Но есть, по-моему, третий путь: полностью не доверять, но и окончательно не отказать.

— Но как это можно? — спросил огорченный Степанос.

— Можно, — ответил князь Торос спокойно. — Наше недоверие выразится в том, что мы не позволим ему присоединиться к нашим войскам. Одновременно и не отвергнем его, то есть не запретим ему бороться против хана самому.

— Тогда он может направить оружие против нас.

— Не исключается. Но мы ничего не потеряем. Он и сейчас может открыто выйти вместе с ханским войском и сражаться против нас.

— Разница большая, — возразил князь Шаумян. — Если Франгюл с самого начала открыто выйдет против нас он не будет так опасен. Но прикинувшись вначале союзником, потом изменив, он может принести нам больше вреда, чем явный враг. По-моему, надо решительно отказать ему — пусть делает что хочет.

Степанос был сыном сестры князя Тороса. Рано потеряв отца, он вырос в доме своего дяди. Вот почему он так смело возражал ему.

— Я поясню свою мысль, — сказал князь Тopoc. — В моем предложении я усматриваю одно преимущество, мы не лишаемся союзника, который добровольно предлагает свою помощь. Может быть, раскаяние Франгюла искренне, а может, нет. Нам это пока неясно. Поэтому считаю более целесообразным предоставить ему возможность делом доказать свою искренность. Надо ясно дать ему понять: мы принимаем твои услуги, но полностью верить тебе не можем. Ты должен оправдать себя на деле. Когда увидим, как ты на поле боя сражаешься против ханских войск, тогда мы протянем тебе руку дружбы. А до этого принять тебя и твоих людей в наши ряды не можем. Действуй отдельно. Соединиться с нами ты можешь только после боя.

Князь не закончил еще своих слов, как вошел один из его телохранителей и сообщил, что какой-то незнакомец желает видеть его.

— Он не назвался?

— Нет. Обо мне, говорит, должен знать только князь Торос.

— Впустите его.

Окружавшая палатку охрана обезоружила незнакомца и впустила. Все были поражены: неожиданный посетитель был мелик Франгюл, Войдя, он сразу заговорил:

— Я подумал, мои посланцы могли не добиться у вас того, к чему я стремился. Поэтому я посчитал более удобным явиться лично и самому заверить вас в моей преданности. За это надо благодарить Фатали-хана, который оказался настолько неразумным, что заставил меня бежать из моего замка. Теперь перед вами стоит старый преступник, прикажите обезглавить или простите его вину и примите лепту, которую он хочет бросить в кружку пожертвований во имя святого дела.

— Садись, мелик, — сказал князь Торос, указав ему место.

— Я не сяду, пока моя судьба не решится.

— Садись, — повторил князь Торос уже мягче.

Франгюл сел на указанное место, рядом с Торосом. Степанос Шаумян тотчас же встал и с возмущенным видом вышел. Все заметили, как он разгневан.

Оба преданных неразлучных телохранителя Степаноса Джумшуд и Агаси ждали своего господина возле шатра. Когда князь появился, они проводили его до палатки. Один шел впереди, другой сзади.

Стояла темная ночь. Новорожденная луна давно уже зашла за тучу. Степанос с телохранителями прошли через расположение войска и прибыли в свой полк. Князь Шаумян вошел в палатку и велел зажечь фонарь. Потом сел на густой войлок, которым был покрыт пол. В слабом свете фонаря его озабоченное лицо казалось хмурым и мрачным. Он облокотился о деревянный сундук, заключавший в себе все его военное обмундирование.

Сейчас он забыл и упрямство князя Тороса, и хитрую игру мелика Франгюла. Он думал только об одном — о своей возлюбленной, несчастном предмете своей несчастной любви. «Странно — думал он, — почему она никого не послала ко мне и ничего не сообщила? Ведь не могла же она не знать о нашем походе? Сюри так умна и осмотрительна, она сообразит, что происходит вокруг нее, и поведет себя правильно. Почему же тогда она молчит? Неужели не понимает, что я каждый час, каждую минуту жду ее приказов? Разве не знает, что я делаю все ради ее спасения? Зачем же оставляет меня в неведении?..»

Он взял листок бумаги, быстро набросал несколько строк, запечатал письмо и вызвал Джумшуда.

— Ты хорошо знаком с летним домом хана? — спросил он, когда слуга явился.

— Как со своим собственным, — уверенно ответил Джумшуд.

— Знаешь главного евнуха хана?

— Знаю, его зовут Ахмед.

— Можешь доставить ему это письмо до рассвета? То есть до того, как начнется бой?

— Могу.

— А если не найдешь главного евнуха?

— Ты мне скажи, на чье имя письмо, и я вручу ему.

— На имя жены хана — Сюри.

— Понимаю, это даже легче. Я заверну в конверт камень, перевяжу бечевкой и кину прямо ей в окошко. Глаз у меня верный. Стекло разобьется, и письмо очутится в ес комнате Я знаю, куда выходят окна.

— Потом тебе придется подождать ответа.

— Подожду, если нужно.

— Нужно. Но как ты его получишь?

— Если я пошлю письмо через евнуха, он сам принесет ответ, а если закину через окно, ясно, получу ответ в окно.

— Но условия могут измениться, тогда действуй иначе.

— Я что-нибудь придумаю.

— В какой одежде отправишься? Ведь тебя не должны узнать.

— Переодетый нищим. Их всюду пускают.

— Тогда тебе придется идти пешком, нищих всадников ведь не бывает, а пешком до рассвета нс доберешься.

— Все же поеду верхом, ночью нищий всадник не бросится в глаза. А когда рассветет, оставлю коня своему спутнику, он будет ждать меня в лесу.

— Значит, возьмешь с собой кого-то? Кого же?

— Кого прикажешь.

После некоторого раздумья князь Степанос ответил:

— Хорошо бы Агаси.

— И мне так кажется.

— А ответ куда доставишь?

— Туда, где ты будешь.

— Итак, немедля отправляйтесь.

Сообразительный, ловкий Джумшуд взял письмо, поклонился и ушел. Слуги ни в чем не проявляют столько смелости и ловкости, как в любовных интригах своих хозяев.

После того как он ушел, в палатку князя Степаноса явился Бали, сын мелика Парсадана.

— Ну, чем все кончилось? — спросил у него Шаумян.

— Как и решил князь Торос: мелик Франгюл будет сражаться отдельно, он со своими людьми совершит нападение на персов с другой стороны. Но зря ты возмущался, Степан. Князь Торос — опытный воин. Что же делать, если он добр и великодушен и прощает того, кто унижается и сам приходит с повинной? Честность не позволяет ему думать, что возможен такой низкий и подлый обман.

— Эго уже не доброта, а обыкновенная наивность. Она непростительна военачальнику, отвечающему за жизнь стольких людей. Во время войны доброта не стоит и гроша. Я лучше знаю своего дядю, он, правда, храбр, великодушен, хороший полководец, но человек он слабый.

— Если бы ты не ушел и своими глазами видел, как слезно просил мелик Франгюл, как он изливал перед нами горести своего сердца, думаю, ты бы сам смягчился.

— Никогда. Слезы таких людей — как слезы блудниц. Они всегда самым бесстыдным образом изменяют своим возлюбленным, но как только их поймают на месте преступления, сразу пускаются в слезы, раскаиваются и клянутся в верности. А едва добившись своего, забывают все клятвы…

— Нельзя быть таким подозрительным.

— Дай бог, чтобы я ошибался, но я уверен, что мои подозрения не лишены основания.

Спор молодых военачальников прервал барабанный бой.

— Что такое? — спросил князь Шаумян.

— Это сигнал выступать, — ответил Бали. — Торос приказал выступать ночью, чтобы к утру добраться до места сражения. Прощай, пойду готовить своих людей.

И Бали ушел.

Князь Шаумян тоже вышел из своей палатки, дал приказ бить в барабаны и известить всех о начале похода.

XXXII

Если сегодняшний путешественник захочет спуститься с плоскогорья Кармирванк (Ерицакаванк) к западной стороне ущелья и не побоится скатиться с отвесных скал в открывающуюся перед ним бездну, а, прижимаясь грудью к ужасным скалам, хватаясь за дикорастущие кусты и деревца, будет медленно спускаться вниз, он найдет в сердце утеса узкий естественный грот, окруженный густыми деревьями. Вход в пещеру ныне закрыт грубой деревянной дверью, за нею находится позабытая могила, куда даже паломники очень редко приходят.

И если спросить у жителей селения Арцваник, что это за могила и отчего грот стал местом паломничества, они вам ответят: в этой пещере жил давно отшельник. Когда он скончался, его похоронили там же в келье. То был святой человек, поэтому народ чтит его.

Во время восстания Давида Бека отшельник был еще жив и обитал в пещере. Там не было окошка: над дверью имелось квадратное отверстие, через которое проникал свет. Прибежище, созданное природой для зверей, послужило кельей пустыннику, чей внешний вид внушал такой же ужас, как вид любого одичавшего человека.

Уже рассветало, а он все еще спал. Нехитрая постель состояла из мягких высушенных трав, на которую он ложился, подкладывая вместо подушки под голову руку, а одеялом служила огромная тигровая шкура. Каждое утро в это время он просыпался и принимался молиться, сегодня же все еще был погружен в сон. Ночью он поздно вернулся. Где он бродил — неизвестно.

Рано утром его сон нарушили: кто-то подошел к двери и стал сильно стучать. Отшельник не мешкая открыл. Пришелец сообщил, что хан зовет его.

— Меня? В такую рань?.. Что за дело у него ко мне?

— Не знаю.

— Ладно, иди, я скоро приду.

Слуга удалился. Отшельник стал одеваться. Его одежда состояла из жесткой белой холщовой рубашки спускавшейся до голых колен. На шее и на руках висели четки с черными бусами. С плеча свисала пастушья котомка. Незатейливую одежду дополняла тигровая шкура, накинутая на плечи.

Читатель сразу вспомнит, что эта странная личность ему знакома, он когда-то встречался с ней. Да, память не изменяет ему. Однажды мы видели отшельника в шатре имама племени чалаби, он говорил о сверхъестественных науках в готовил маджуны для омоложения имама. Примерно в то же время мы встретились с ним в шатре Фатали, где он применял лекарственные снадобья для лечения хана. То был наш старый знакомый дервиш. С тех пор прошли годы, дервиш постарел, в его черных волосах, обычно немытых и нечесаных, появились седые кудри, темно-кофейного цвета лицо побледнело, покрылось морщинами.

После смерти имама хан не позволил дервишу вернуться на родину, держал при себе и часто с удовольствием слушал его истории о том, что писали и о чем размышляли мудрые люди. Иногда он выполнял добрые советы дервиша. Когда Фатали разрушил Кармирванк и построил на его месте летний дом, дервиш выбрал для жилья описанную выше пещеру у подножья горы. Точно какая-то тайна связывала этого загадочного человека с пещерой и не позволяла удалиться отсюда и надолго бросить дом тирана.

Какова бы ни была эта тайна, мы ее не коснемся, скажем только, что персидские дервиши и армянские отшельники не сильно отличаются между собой. И те и другие отказываются от благ и суеты жизни и, оставив заботы реального мира, живут своим внутренним миром, полностью уходят в духовное созерцание. Но в этом дервише замечалось нечто более земное, он не прочь был помогать людям, хоть всячески старался скрыть это…

Получив приглашение хана, он взял большой посох, который носили люди его сословия, и направился к резиденции хана. Дверь в пещеру он не запер, там нечего было украсть, все, что он имел, носил с собой. Белая рубашка, тигровая шкура, четки и пастушья котомка — вот все его богатство. На голове не было шапки, спутанные, как войлок, волосы, служили ему головным убором. Ходил он всегда босой.

Дервиш прошел мимо монастырских развалин. Днем раньше собравшиеся здесь армянские крестьяне отмечали церковный праздник. А сегодня все пространство вокруг развалин было занято вооруженными всадниками.

Заря еще только румянилась. Воздух был напоен ароматом сосновых рощ. Птицы возносили ежедневную хвалу творцу света. А люди готовились к кровопролитию. Дервиш посмотрел на это горестное зрелище и в грустном раздумье прошел дальше.

В доме хана дервиша отвели в зал. Одетый в военную одежду, вооруженный Фатали был один. Когда дервиш вошел, он встал и почтительно приветствовал его. Дервиш приблизился и, не дожидаясь приглашения, небрежно сел на роскошную тахту, где до этого восседал сам хан. Этот нищий софист был единственным человеком среди магометан, чьи грязные босые ноги могли смело топтать дорогие ханские ковры.

— Так рано поутру я побеспокоил тебя, отец, чтоб кое о чем расспросить, — с благоговением заговорил Фатали. — Я слышал от тебя много мудрых слов, нередко твои добрые советы выручали меня. Надеюсь, теперь, когда я больше нуждаюсь в твоих наставлениях, ты дашь нужные мне советы и сведения.

— Все сведения и тайны хранятся у бога, — ответил дервиш, — что сообщит мне всевидящий, я передам тебе.

— Благодарю, — сказал хан и, обратившись к слуге, велел: — Кофе для отца.

В эту минуту хана позвали из смежной комнаты. Он встал и вышел, сказав дервишу:

— Пока ты выпьешь свой кофе, я вернусь.

Слуга тоже удалился готовить кофе, дервиш остался в зале один. Он обвел глазами тахту, на которой до того сидел хан, увидел много бумаг и писем, видимо, только что полученных. С любопытством взял одно из них, и его острый взор быстро пробежал по строкам. Письмо было написано из стана князя Тороса рукой мелика Франгюла, которого дервиш хорошо знал, и кончалось следующими словами: «Славя имя аллаха, кончаю письмо, в котором сообщил нужные сведения: наши планы блестяще исполнились. Все вышло так, как мы с тобой задумали…»

Едва различимая тучка омрачила суровое лицо дервиша. Заслышав шаги слуги, он положил письмо на место.

Тот внес финджан черного, горького, без сахара кофе, и предложил дервишу.

— Хорошо приготовлено, бог благословит тебя, — сказал дервиш, немного отхлебнув, — довольно густой и горький, я такой люблю. Но ты знаешь мою привычку, сын мой, что после кофе я сразу же курю кальян.

— Знаю, — ответил слуга и вышел исполнить его просьбу.

Дервиш снова стал быстро просматривать одну за другой бумаги. Хан полностью доверял ему — какие подозрения могли пасть на отказавшегося от всех мирских благ, не интересующегося людскими делами беззаботного пустынника. Он даже подумать не мог, что дервиш обратит внимание на его письма.

Положив последний лист на место, дервиш со вздохом произнес:

— Знал бы я раньше…

В эту минуту вошел хан.

— Война, отец! — сказал он с прояснившимся от радости лицом. — Мои войска сейчас на поле боя. Завидую тебе, отец, что уединившись в своей пещере, ты, как Диоген в бочке, живешь без подобных забот. Границы твоего царства кончаются четырьмя стенами кельи. Ты счастлив в своем одиночестве, потому что независим и нечего тебе делить с людьми. А я не имею покоя в своих обширных владениях, потому что должен все время мечом и кровью охранять их.

Дервиш ничего не ответил, он курил кальян и думал о том, что ему только что удалось прочитать.

— Теперь скажи, отец, что обещает мне судьба? — спросил хан, собрав бумаги и заперев их в маленький ящик. — Вскоре отправлюсь на поле боя. Предскажи, чем кончится сражение?

— Сейчас отвечу, — сказал дервиш, когда дым от кальяна достаточно распалил его воображение. — Прикажи принести доску.

Слуга вскоре принес требуемое. Прорицатель вытащил из своей котомки три медных кубика, похожих на игральные кости нард — «рамы» на языке гадальщиков. На каждой грани были индийские буквы.

— Прежде скажи — день добрый или злой? — попросил хан.

Дервиш взял в руки медные кубики, потряс ими, тихо прочитал молитву, и бросил все три рамы на гладкую доску. Они покрутились немного и остановились. Дервиш записал на бумагу числа, которые были сверху, потом что-то подсчитал, сложил и сделал выводы:

— Ты спрашиваешь — день добрый или злой? Мои игральные кости показывают до полудня зло… потом постепенно появляется добро.

— Понял, — ответил довольный хан. — Теперь скажи, чем кончится бой?

Дервиш снова раскинул свои кости на доске, сделал в уме какой-то подсчет и ответил.

— До полудня удача будет на стороне твоего врага, а после — на твоей.

— Слава всевышнему! — воскликнул хан, обрадовавшись. — Значит, день увенчается моей победой!

— Но твоя радость будет недолгой… — сказал таинственно дервиш.

— Как? — воскликнул хан, побледнев.

— Я не собираюсь пугать тебя…

— Не щади меня, скажи, я не робкого десятка.

— Потерпи… Сейчас все объясню.

Он снова бросил кости и печально произнес:

— Ты и в самом деле в сегодняшнем сражении победишь. Но…

— Не скрывай, скажи все…

— Но потом… через несколько часов… а может дней… произойдет другое, более страшное сражение, в котором ты будешь побежден.

Хан довольно спокойно ответил:

— Ничего, завтра пусть гибнет мир, мне все равно, лишь бы сегодня я вернулся с победой!

— Если бы ты знал, что произойдет с тобой через несколько недель, не стал бы так пренебрежительно относиться к своей судьбе.

— Ты о чем?

— Язык не поворачивается произнести…

— Говори, у меня крепкие нервы.

— Второе сражение кончится твоей смертью.

Хан впал в раздумье.

— Если хочешь отдалить свой конец, тебе надо сейчас же пойти на примирение с врагом, — добавил дервиш.

Хан рассмеялся.

— Любезный дервиш, — ответил он, — ты предсказываешь будущее. А до будущего сражения еще далеко. За это время многое может измениться. А вдруг твои кости покажут совсем другое?

— Дай бог, чтобы было так, но еще никогда мои рамы меня не обманывали, поэтому снова советую примириться с врагом.

— Знаешь, дервиш, — сказал хан, подходя и становясь прямо перед гадальщиком. — Военная слава для воина так же сладка, как для охотника дичь. Сегодняшняя победа доставит мне такое сильное наслаждение, что я не променяю эту радость на долгие годы жизни.

— Это уже твое дело, — проговорил дервиш, собирая игральные принадлежности и вставая.

— Ты уходишь?

— Да, ты так рано меня вызвал, что я не успел сотворить утреннюю молитву.

— Помолись и за меня, отец.

— Я всегда поминаю тебя в своих молитвах.

Когда дервиш вышел во двор, к нему подошел главный евнух Ахмед и чуть слышно произнес:

— Дождись меня…

Дервиш медленными шагами пошел прочь от дома хана и направился к своей пещере.

Через несколько минут вооруженный с ног до головы хан в окружении слуг и телохранителей вышел из дома. Обширный двор был полон людьми. Кроме воинов, здесь толпились всякие сеиды, муллы, ахунды[186], нищие, попрошайки, которые явились, чтобы благословениями проводить хана на войну. Когда владыка предстал народу на лестницах дома, толпа в один голос завопила: «Пусть бог дарует тебе удачу, пусть сделает твою саблю меткой и поразит врага!»

Хан остановился на самой верхней ступеньке, а двое слуг с подносами — подле него. На подносе возвышалась груда золота и серебра. Фатали стал горстями брать монеты и бросать в толпу. Началась всеобщая свалка и гвалт. Каждый хотел получить свою долю золотых и серебряных динар, градом сыпавшихся сверху. Кончив, хан стал спускаться по ступенькам. Снова послышались слова напутствия и пожелания удачи. Толпа расступилась, оставив для хана проход. Люди продолжали благословлять своего владыку, золото и серебро воодушевили всех. В эту минуту внимание Фатали привлек молодой нищий, который, с трудом выбравшись из толпы, обратился к хану:

— Мне ничего не досталось. Да будет десница покровителя нищих имама Мурзы помощью и защитой тебе, смилуйся надо мной…

Слова эти нищий произнес с такой мольбой и вид у него был столь жалким, что хан растрогался и протянул ему монету.

— Я не могу двинуть рукой и принять твой щедрый дар.

— Бедняга, видно, руки покалечены, — произнес хан, с особым состраданием взглянув на него. — Как он скрючился, согнулся в таком молодом возрасте.

Хан собственноручно кинул в карман нищего золотой и прошел мимо. Толпа последовала за ним и собралась перед дверью его летней резиденции.

Молодой нищий, согнувшись в три погибели, проковылял к стене, сел, растирая свои иссохшие члены и грея их под лучами солнца.

— Ох, дали бы мне кусок хлеба! — вздохнул он. — Два дня маковой росинки во рту не было…

Его горькие сетования услышал главный евнух Ахмед, который торопливо проходил мимо.

— Я сейчас вынесу тебе хлеба, — сказал он и ушел.

Хан сел на своего гордого скакуна и в окружении сотни всадников направился на место сражения. Благословения неслись ему вслед до тех пор, пока он не удалился довольно далеко и не скрылся за деревьями.

Нищий нетерпеливо ждал обещанного хлеба. Ахмед задержался недолго, вскоре он принес несколько свернутых в трубочку лавашей и, протянув ему, сказал:

— Держи крепко, в лаваши завернут сыр, не вырони.

— Да благословит тебя аллах, — произнес нищий и взял хлеб.

Его скрюченные пальцы, которые еще несколько минут назад не могли раскрыться, чтобы принять золото хана, цепко схватили свернутые лаваши, чтобы оттуда не выпал сыр. Сохраняя прежнее положение тела, такое же согбенное, нищий пошел прочь от дома хана и направился в сторону леса. Удивительно было то, что чем дальше он уходил от человеческого жилья и чем глубже заходил в лес, тем больше расправлялось его тело.

Наконец он вышел в темное ущелье, где лесистые склоны гор настолько сближались и так высоко поднимались, что был виден только кусочек синего неба. Здесь, в густом лесу, паслись два оседланных коня, возле них стоял молодой мужчина.

— Наконец-то, Джумшуд, — сказал мужчина, завидев издали нищего, — я думал, люди хана уже расправились с тобой.

— Мать Джумшуда родила не такого сына, чтобы люди хана могли тронуть хоть один волос на его голове, — весело ответил лженищий и подошел ближе.

— Ого, ты и хлеба принес, смотри-ка, откуда ты знал, что я голоден? — спросил первый.

— В лавашах есть и сыр, Агаси. Постой, я сейчас их разверну. — Он стал разворачивать лаваши и вместо сыра обнаружил в одном из них письмо.

— Шустрый ты парень, Джумшуд! — радостно воскликнул Агаси при виде письма. — Лаваши мы съедим, а письмо отнесем князю, чтобы успокоить его сердце.

Джумшуд стал раздеваться, снимать лохмотья нищего и одеваться в свое платье, припрятанное его другом. Он привязал к поясу саблю и, вскочив на коня, сказал Агаси:

— Мы опаздываем. Хан давно уже ушел со своими всадниками.

Агаси тоже сел на коня.

— Но ты не рассказал мне, где был и кто дал тебе письмо.

— Сейчас не время, узнаешь по дороге.

Двое молодых всадников направились к месту сражения, которое находилось не так далеко от Арцваника.

XXXIII

Солнце уже заливало горный край светом и теплом. Все вокруг распустилось, все улыбалось. Дремавшие в ночной тьме леса пробудились от долгого сна и покачивались, волновались, как вечнозеленое море. Деревья, цветы шевелил нежный ветерок, они словно обнимались, целовались, приветствовали утро и друг друга.

Обычно в этот таинственный час вместе с чудесной природой пробуждается и человек. Пастух гонит свои стада вверх на склоны гор, земледелец сеет либо жнет, в оврагах и тенистых лесах порхают, словно разноцветные бабочки, деревенские девушки. Человек пробуждается к действию.

Но в это утро жизнь словно замерла. Ни одного живого существа не было видно в окрестностях Арцваника. Казалось, даже очаг погас в домах у крестьян. В чем была причина? Чуть поодаль от селения люди сражались друг с другом, сильные проливали кровь, а слабые в страхе убегали и прятались в темных лесах, чтобы сохранить свою жизнь и имущество от посягательства сильных.

Перед дверью своей пещеры-кельи сидел человек и в грустном раздумье смотрел с высоты скал на окружающие ущелья. Густая крона огромного граба защищала его седую голову от пронизывающих лучей солнца. Иногда тонкий луч света, подобно ленте, проникал сквозь ветви, падал на его лицо цвета темной меди и четче обрисовывал черты.

«Он сказал — жди меня, — произнес он вслух, — вот я и жду, но почему он так сильно опоздал?»

Через четверть часа маленький старик, держась за кусты и спрыгивая со скалы на скалу, спускался к пещере.

— Не нужно никаких молитв и коленопреклонений, — каждый день карабкаться по этим скалам — уже подвиг и покаяние, — громко заговорил он.

Услышав его голос, сидящий под сенью дерева человек, — а это был не кто иной, как наш дервиш, — поднялся и подоспел ему на помощь, чтобы старичок не оступился и не упал. Пришедший был главный евнух Ахмед

— Ты заставил меня ждать, — сказал дервиш.

— Если бы ты знал, почему я опоздал, не стал бы винить меня. — ответил старый евнух.

Они вошли в пещеру, где было безопаснее и где их не могли увидеть.

— Теперь расскажи, о чем ты говорил с ханом, — спросил Ахмед, садясь на устланный сухой травой пол пещеры.

Дервиш поведал, для чего вызвал его хан, какое он сделал прорицание об исходе войны, какие дал хану советы, которые, к сожалению, не были приняты.

— В предсказания я мало верю, — заметил евнух. — Лучше скажи, откуда ты мог узнать, что сегодня Фатали-хан выиграет сражение, а через несколько дней потерпит поражение?

— Это не так трудно, — сказал дервиш. — Для этого не надо быть прорицателем, достаточно обладать здравым смыслом. Если бы ты прочитал письма Франгюла к хану, ты бы пришел к тем же выводам.

— Мелика Франгюла?! — в ужасе воскликнул старик. — Как попали к тебе письма этого негодяя?

Дервиш был близок с Ахмедом и так дорожил этой дружбой, что ничего не утаил от евнуха и тут же рассказал, какие обстоятельства помогли ему прочитать их, потом передал содержание, откуда явствовало, что армянским войскам готовится западня.

— Теперь все ясно, — вздохнул евнух. — Конечно, по этим письмам можно судить об исходе битвы… Но откуда ты знаешь, что следующее сражение армяне выиграют?

— И это не трудно угадать. Сегодняшнюю битву хан выиграет благодаря измене Франгюла. Очевидно, после этого Бек пошлет главные силы армян, и они разобьют войско Фатали.

— Все это весьма вероятно, — проговорил евнух. — Но еще не поздно, можно предотвратить сегодняшнюю беду. А я так растерян, в голове пустота… Ты мудрый человек, дервиш, дай мне совет, как мы можем помешать грядущим событиям?

— Я думал над этим до твоего прихода, — ответил дервиш. — Но неужели до сегодняшнего дня ты не заметил тайных происков Франгюла, почему не потрудился предупредить армянских воинов?

— Я замечал, что готовится какой-то заговор, хотя подробности были мне совершенно неясны, тем не менее я поспешил послать человека к князю Торосу предупредить его.

— Но Торос мог не поверить твоему посланцу, он же не знает тебя

— Я подумал об этом, поэтому гонец был отправлен от имени госпожи и не прямо к Торосу, а к князю Степаносу. Ты знаешь его отношения с госпожой…

— Да И что же?

— А то, что гонца поймали и привели к хану.

— Господи милостивый! А потом?

— Привели его ночью. К счастью, хана не было дома, и допрос отложили. Он отправился к своему брату Агаси, чтобы оговорить условия предстоящего сражения. Гонец находился под замком. Моему беспокойству не было границ. Не только честь, но даже жизнь госпожи были в опасности. Другого выхода не было… Пришлось пойти па страшное преступление…

— Преступление? — переспросил дервиш, ужасаясь.

— Да, — ответил евнух со слезами. — До возвращения хана от брата, до того как он стал бы допрашивать гонца, я приказал задушить его в тюрьме. Он был моим самым верным, любимым слугой, но я совершил это зло, чтобы спасти жизнь дорогой госпожи…

— Ты правильно поступил, — сказал дервиш, успокаивая старика, который стал горько оплакивать своего слугу. — Ты не только спас Сюри, но помог общему делу. Иногда приходится жертвовать жизнью одного человека во имя великого дела. А письма у гонца обнаружили?

— Госпожа не дала письма, гонец должен был передать все на словах. И чтобы князь поверил, госпожа послала кольцо, которое в девичестве получила от Степаноса в залог его любви. Ты ведь знаешь, что госпожа была невестой Шаумяна, но жестокий отец разлучил их и отдал дочь в гарем хана.

— Да, я знаю эту печальную историю… — ответил дервиш. — Ну, а как же кольцо, нашли его?

— При обыске его не нашли. Но я знал, где спрятано кольцо, и приказал тем, кто задушил гонца, взять и принести мне.

— Я уже тридцать лет служу хану, — продолжал евнух Ахмед, — но никогда еще не видел при его дворе таких мер предосторожности и столько надзора. Проклятый Франгюл ввел новые порядки. Всюду снуют его соглядатаи, ничего невозможно предпринять. Не понимаю, неужели человек может быть таким низким, так не любить свой народ и родину? И какая ему от этого выгода?

— Выгода у него есть, — с горечью произнес дервиш. — Хан уже подписал приказ, по которому Чавндур в качестве платы даруется этому изменнику. Ты же знаешь, что Чавндур — вотчина князя Тороса. Именно ради этого и ведется вся игра. Чавндур, к тому же, граничит с Баргюшатом, где хозяин — мелик Франгюл. Объединив эти две провинции, изменник завладеет огромной территорией. Вот главная цель, толкающая Франгюла на грязные преступления. Чавндур — давнишняя причина разногласий между двумя родами — Тороса и Франгюла.

— Грустно все это! — сказал главный евнух, покачав головой. — Ради личной выгоды изменить своему народу…

— Оставим это, — прервал старика дервиш. — Я теряю время… Мне давно пора идти… Но я ждал тебя, потому что в доме хана ты шепнул на ухо, что хочешь поговорить со мной. Если тебе больше нечего сказать, я отправлюсь.

— Мне есть что сказать тебе, и даже очень важное, — ответил старик Ахмед.

Евнух рассказал, какое письмо получила госпожа от князя Шаумяна через лженищего, что ответила она князю.

Мрачное лицо дервиша слегка прояснилось, он спросил:

— И все это ты скрывал от меня?

— Все произошло, когда ты вышел из зала хана, — ответил Ахмед, — потому я и попросил тебя подождать, чтобы передать эту новость.

— Спасибо, — ответил, вставая, дервиш. — Теперь иди. Никто не должен знать, что ты был у меня. Иди и обнадежь госпожу, скажи, что еще есть время кое-что изменить, и я постараюсь сделать это…

Встал и старый евнух.

— Передай госпоже, пусть в назначенное придет к моей пещере. Вот и ключ.

Дервиш протянул евнуху ключ от своего убогого жилища. Потом взял в руки топор с длинной рукояткой, который обычно носят дервиши, отправляясь в дальнее путешествие. Евнух подошел к двери пещеры, запер ее, положил ключ в карман и сказал дервишу:

— Куда ты теперь идешь?

— Туда, где люди убивают друг друга…

XXXIV

Село Егвард, что в провинции Баргюшат, находится на расстоянии примерно одной мили от Арцваника — места проживания Фатали-хана и мелика Франгюла. Возле Егварда есть небольшое поле, которое до сих пор зовется Наргизлу-зами, что означает «поле наргизов» — лилий. И в самом деле, цветущее поле заслужило такое название. Окруженное лесистыми горами и нежными зелеными холмами, оно является великолепным уголком природы.

История не сохранила никаких сведений об этом месте[187]. Но народное предание многое связывает с этим полем. Оно гласит, что лилии стали расти там с того дня, как капли крови армянских храбрецов упали на эту землю. Предание рассказывает все подробности страшного сражения, происшедшего здесь полтора века назад.

Стояла лунная ночь. По полю лилий одиноко бродил человек с густыми всклокоченными волосами, босой, в длинной белой холщовой рубашке. Он шел среди трупов, как Егише на Аварайрском поле[188]. Всюду царило мертвое молчание. Все уже было позади: оружейная пальба, звон сабель, людская ненависть и злоба. Были слышны лишь горестные стоны раненых.

Он бродил словно привидение, медленными, размеренными шагами. Он искал кого-то среди трупов. Не привыкшие к слезам его глаза теперь были полны слез. Он видел вокруг тысячи жертв интриг и подлой измены. Это возмущало его до глубины души.

Он еще долго шел. Не найдя того, кого искал, он направился к ближайшему холму, поднялся на вершину и стал осматривать окрестности. Под лунным светом этот высокий человек в длинной рубашке обрисовывался на вершине холма, как белая статуя. Он прислушался к голосам и стонам рядом. Потом медленно спустился с холма и взял направление на Арцваник.

Он ускорил шаг. Иногда посматривал на небо, как человек, боящийся опоздать, то и дело смотрит на часы. Через несколько минут он скрылся за холмом.

Шел он торопливо, миновал несколько ущелий и холмов. Внезапно остановился, привлеченный чьим-то голосом:

— Если бы я мог выбраться отсюда до рассвета…

Он пошел в направлении голоса и увидел человека, с трудом ползшего между кустов.

— Кто ты? — спросил он.

— Раненый.

— Вижу, но я не об этом спрашиваю.

— Когда видят раненого, ничего другого не спрашивают, спешат ему на помощь…

На шее сзади у него была глубокая рана, кровь хлестала, молодой человек время от времени хватался за шею, чтобы приостановить кровь. Незнакомец вынул из котомки несколько холстин и перевязал рану. Кровь перестала идти.

— Как ты смог в таком состоянии добраться сюда? Знаешь, сколько ты прошел?

— Знаю… Больше мили… Я бы полз до последнего издыхания…

— Теперь скажешь, кто ты?

— Военачальник Бали, сын мелика Парсадана…[189]

— Я слышал о тебе. Здесь тебя нельзя оставлять. Куда тебя отвести?

— В деревню Алидзор, в дом моего отца…

Незнакомец задумался. Доставить юношу так далеко, в дом его отца, он не мог, потому что спешил в другое место по очень важному делу, но бросить раненого без помощи тоже нельзя было. Словно поняв его, юноша сказал:

— В этих лесах, кустарниках обязательно должны быть наши воины… После горестного окончания битвы оставшиеся в живых разбрелись по горам… У меня нет сил кричать и звать на помощь… Ты только крикни «Бек» — это наш пароль на эту ночь — они вырастут как из-под земли…

Незнакомец оставил на время раненого, поднялся на скалу и оттуда громко и протяжно несколько раз прокричал пароль. Из-за деревьев вышли двое.

— Отведите вашего военачальника туда, куда он скажет, — сказал он, показав на раненого.

Они подошли и обняли Бали.

— Я так и не узнал, кто ты, — заметил раненый, — чтобы сохранить в своем сердце чувство благодарности к тебе на всю жизнь.

— У меня нет имени, — ответил незнакомец, — меня зовут именем, говорящим о том, кто я на самом деле — дервиш.

И он ушел по направлению к Арцванику.

Военные действия начались рано утром близ села Егвард, на поле лилий. Главная хитрость мелика Франгюла заключалась в том, что он значительно приуменьшил перед князем Торосом силы врага. Он даже скрыл, что Агаси-хан (младший брат Фатали), со своими людьми должен подойти на помощь. Тем не менее армянские войска проявляли невероятную храбрость, хоть противник численно и превосходил вдесятеро.

Дервиш подоспел в разгар сражения и вовремя сообщил об измене мелика Франгюла, но князь Торос не поверил ему и сказал:

— Если он даже изменит нам, я все равно ничего не потеряю, в крайнем случае, он перейдет со своими двумя тысячами на сторону врага

Успех вскружил князю голову. Ничто уже не страшило Тороса, все было ему нипочем, когда он видел, как сотни, тысячи магометан валятся на землю под ударами армян.

Агаси-хан умер от раны. Его войско, состоявшее из восьми тысяч человек[190], большей частью полегло. Немало было убитых и у Фатали-хана, и мусульмане стали постепенно отступать.

Мелик Франгюл со своими двумя тысячами тоже сражался против магометан. Он занял отдельные позиции, довольно прочные, откуда совершал нападения. Его люди находились далеко от армянских войск, и никто не замечал, что воины Франгюла стреляют холостыми зарядами.

К вечеру, перед заходом солнца, наголову разбитые персы обратились в бегство. Армяне начали преследовать их. Увлекшись, они не заметили, как оставили удобные позиции, которые занимали в начале боя. Они спустились с высоты на узкое поле, сжатое с обеих сторон горами. В эту минуту изменник и осуществил свой подлый замысел. Когда армяне преследовали персов, в спину им ударил мелик Франгюл. Отступающие персы сразу же повернули назад, и с обеих сторон взяли армян в клеши. Началась безжалостная бойня. Само место способствовало быстрой расправе, потому что, как мы сказали, это было узкое поле, зажатое с обеих сторон горами, а спереди и сзади был враг. Армяне оказались между двух огней. С одной стороны — персы, с другой — мелик Франгюл…

Резня продолжалась пока ночная тьма не опустилась на поле боя.

Сам Фатали-хан тоже был ранен, его брат убит. Был убит также один из командующих армянскими войсками и князь Торос. В бою он был весь изранен, но все продолжал сражаться и пал геройской смертью.

Другой армянский военачальник Бали, сын мелика Парсадана, получил ранение в шею (мы уже видели его). Князь Степанос Шаумян попал в плен. Пуля угодила в лошадь под ним, та, падая, придавила князя, и в эту минуту подоспели персы… Из всех военачальников избежал ужасного конца только мелик Нубар, с тысячью четырьмястами своих воинов…[191]

XXXV

Мелик Франгюл на руках вынес Фатали-хана с поля боя и донес его до летнего дома в Арцванике. Лекари обследовали рану и сказали, что ничего опасного нет. Только тогда мелик Франгюл успокоился и, вытирая слезы и благословляя бога, удалился от одра больного.

Два дня он не был дома и теперь спешил, чтобы отпраздновать со своими близкими бесчестную победу. Черный мул, двое шатиров, рассыльный Амбарцум поджидали его у дверей ханской дачи. Он вышел, сел на мула и направился к своему замку, который находился недалеко.

Уже стояла глубокая ночь, луна то заходила за тучи, еще больше сгущая темноту, то появлялась, заливая бледным светом темные вершины гор и холмов. Ущелья всегда оставались во тьме, сюда не заглядывало даже дневное светило.

Счастливый, добившийся своей заветной цели, мелик Франгюл погонял мула. Спереди и сзади шли двое шатиров, а рядом шагал рассыльный Амбарцум. Дорога вела вниз и была ухабистой и каменистой. Мул, хоть и привыкший к таким дорогам, ступал с трудом. Иногда верный мул прядал длинными ушами и храпя отступал. Что чуяло животное — было неизвестно. Если бы он, подобно Валаамовой ослице[192], заговорил на человеческом языке, может, и сказал бы что-нибудь. Но рассыльный пояснил храп мула тем, что его пугала пролетавшая птица или промелькнувший заяц.

— Верно, — сказал мелик, — я тоже слышал в кустах какой-то шорох.

Так или иначе, но шли они медленно, и это заставило мелика разговориться с рассыльным. Когда люди в хорошем настроении, они не гнушаются беседовать с людьми, стоящими ниже их, делиться с ними своими тайпами. Тем более что Амбарцум был с меликом довольно близок. Разговор зашел о прошедшем сражении.

— До сих пор не могу понять, куда делся труп Тороса, сколько ни искали, не нашли. Я собирался четвертовать его.

— Так оно и вышло, мелик, нс сомневайся, — ответил соглядатай с какой-то дьявольской ухмылкой. — Я своими глазами видел — все его тело было в ранах. Говоря по правде, человек этот точно из железа, после стольких ран все еще храбро сражался. Если бы пуля не попала ему в голову, он бы и не упал.

— Но тело, с телом что сталось?

— Когда Торос пал, телохранители сразу унесли труп, ответил рассыльный.

— Куда?

— Что разберешь в такой суматохе?

Мелик был сильно раздосадован тем, что ему не удалось варварски разделаться с трупом врага.

— А Степанос Шаумян? Ты видел, он исчез, сгинул, как черт?.. — сказал мелик, сожалея об этой крупной потере.

— Да, да, как черт, — повторил рассыльный с неменьшим сожалением.

Мул снова прервал их беседу. Во время ночных путешествий животные бывают осторожнее, чем люди. Всхрапнув сильнее, он отпрянул назад и чуть не сбросил мелика.

— Что делается со скотиной? — спросил Франгюл, потянув его за узду.

— Я слышу шорох из-за деревьев, — проговорил один из шатиров.

В эту минуту отвратительным голосом закричала в лесу сова и хрустнула ветка, видно, этот бессонный страж лесов перелетел с дерева на дерево.

— Это сова, — сказал рассыльный и продолжил: — Ты был очень занят и не заметил, что после гибели Тороса Шаумян со своими людьми все еще продолжал защищаться. Я видел, как под ним пала лошадь, увлекая его за собой. В эту минуту подоспели наши и взяли его в плен. Его телохранители Джумшуд и Агаси долго дрались, чтобы отбить его, но им не удалось.

— Все это я знаю — его вместе с другими армянскими пленными отвели в дом хана и взяли под арест. Но куда он девался после этого?

— Что ж тут непонятного — или ему самому удалось бежать, или его выкрали.

— Последнее более вероятно… и я кое-кого подозреваю… да, это наверняка их дело… Они, видно, подкупили сторожей. Турок-сторож ради медяка готов на все… А в замке люди были заняты раной хана. Если бы даже убежала половина пленных, в такой суматохе никто бы ничего не заметил[193]… Дай бог, чтоб хан выздоровел, тогда я непременно накажу мерзавца, лишившего нас такой жирной добычи.

Мелик подозревал Сюри и главного евнуха Ахмеда, их тайные сношения с князем давно были ему известны.

Франгюл с провожатыми отошли довольно далеко от ханской дачи и уже подходили к Арцванику. Он все еще думал о том, как лишился знатного пленника. И в самом деле, для его жадного сердца то была огромная потеря. В эту минуту его внимание привлекла длинная белая тень, которая появилась вдали как привидение и тотчас же исчезла. Мул снова запрядал ушами и в страхе покосился в ту сторону. Но мелик приписал видение своему воспаленному воображению и снова завел разговор об упущенной «добыче».

— На этот раз ему удалось скрыться… Попадись он только мне в руки, уж я знаю, что сделаю…

— Вот он — я!.. — Послышался голос, и какой-то человек, с молниеносной быстротой выскочив из-за кустов, очутился перед меликом. В ту же минуту грянул выстрел и пуля пробила грудь изменника. Ноги убитого остались в стремени, мул побежал, и голова его хозяина билась о камни…

Двое неразлучных шатиров нашего мелика подверглись той же участи; еще двое вышедших из кустов ударами сабель повергли их наземь. А соглядатая Амбарцума схватили.

— Оставьте его, — приказал первый и, подойдя к рассыльному, спросил:

— Узнаешь меня?

— Узнаю. Ты князь Генваза Степанос Шаумян, — ответил тот нагло. — Только что мы говорили о тебе…

— Это ты принес крест и Евангелие в наш стан, чтобы обмануть нас?

— Да, и вы оказались настолько глупыми, что поверили.

— Теперь чем мне вознаградить тебя за службу?

— Вот этой саблей.

Он протянул руку к сабле князя.

— Нет, негодяй, я не оскверню ее твоей кровью.

Князь Степанос велел своим телохранителям Джумшуду и Агаси:

— Размозжите ему голову камнем!

Джумшуд повалил рассыльного на плоский валун, а Агаси поднял огромный камень и произнес:

— Сатанинская голова, придумавшая столько козней для выполнения злодейств мелика Франгюла, достойна именно такого вознаграждения.

— Она была вознаграждена еще раньше, — ответил негодяй, — сегодня ей установили цену в несколько тысяч армянских голов.

— Подлец! — воскликнул Агаси и с силой опустил камень.

Голова негодяя разбилась вдребезги.

Там, где совершилась эта маленькая драма, находился небольшой прорытый дождями ров. Туда и сбросили трупы. А мул, подобно мулу Авессалома, убежал за деревья, где и застрял в колючих кустах. Разница была лишь в том, что вокруг веток дерева обвивались длинные волосы Авессалома[194], а здесь за ветки зацепились длинные полы одежды Франгюла, полученной им от хана как «халат». Труп Франгюла тоже бросили в ров, а мула отпустили, и тот помчался к замку своего хозяина, чтобы доставить весть о смерти мелика.

Князь Шаумян и в самом деле попал в плен и в числе многих пленных был приведен в дом хана. Джумшуд и Агаси следовали за ним, надеясь освободить его по дороге, но это им не удалось. Они всю ночь беспокойно бродили вокруг дома Фатали.

В доме хана все были заняты раной своего владыки, а когда узнали о смерти брата хана, Агаси, весь дом погрузился в траур. Поэтому на пленных не обратили особого внимания, их как скот заперли во дворе конюшни, связали, а у ворот поставили сторожей.

Дервишу было известно, чем кончился бой. Знал он и о пленении князя Степаноса. Вернувшись ночью с поля боя, он, не теряя времени, под предлогом, что хочет выразить хану соболезнование, вошел в замок. Увидеть хана ему не удалось, да он и не особенно стремился к этому. Дервиш встретил евнуха Ахмеда и сообщил обо всем, что случилось с князем Шаумяном.

В эту ночь евнух как аргус бдительно следил за всеми. Он поспешил к пленным, будто бы для того, чтобы пересчитать их. «Хан ранен, лежит, надо кому-то проследить, чтобы нигде не было беспорядков», — сказал он.

Во всеобщей суматохе князь Степанос остался пока неузнанным, его поместили с простыми людьми. Когда евнух, обойдя всех, подошел к Степаносу, он обратился к сторожу и со смехом сказал:

— А его-то зачем привели сюда?

— Он тоже армянин, — ответил сторож.

— По-твоему, каждый армянин наш враг?

— А то как же?

— Дурак, он из севкарских крестьян, я знаю его, он из войск мелика Франгюла, сегодня они помогли нам и лучше наших дрались против войск Тороса.

— Я этого не знал.

— Ты не знал, что все войско мелика Франгюла состоит из армян, но дружественных нам?

— Это-то я знал…

— Что ж ты тогда мудришь?

И евнух велел освободить «севкарского крестьянина». Его приказ был тотчас же выполнен. В магометанском мире евнух это сила, слову которого внимают с благоговением.

Избавившись от своих пут, князь узнал от Ахмеда, что мелик Франгюл сейчас находится у хана, что он не останется здесь ночевать, а поедет домой. Этого было достаточно, чтобы составить план. Степанос решил воспользоваться представившейся возможностью и в ту же ночь наказать предателя, погубившего столько жизней.

Двое его слуг, Джумшуд и Агаси, как уже было сказано, бродили вокруг дома Фатали.

— За теми деревьями, — сказал евнух князю Степаносу, — ты найдешь своих телохранителей.

— Спасибо, Ахмед, — ответил князь, с признательностью пожав ему руку. — Я не буду говорить о переполняющих меня чувствах. Ты делаешь то, что является долгом каждого армянина, озабоченного судьбой родины. Это честно, благородно и вызывает глубокое уважение. Ты спас мою жизнь, которая принадлежит родине, теперь ступай и спаси еще одну жизнь, принадлежащую только мне…

— Об этом я уже отдал распоряжения, — ответил евнух.

— Благодарю тебя, Ахмед, — произнес князь. — Где же мы встретимся?

— У развалин Кармирванка.

Они расстались. Евнух отправился в дом хана, а князь туда, куда указал ему Ахмед и где он надеялся встретить Джумшуда и Агаси.

Увидев своих телохранителей, Степанос спросил:

— Вас здесь только двое?

— Нет, недалеко в лесу прячутся всадники, — ответили радостно слуги, увидев князя.

— Пусть они пока остаются на своих местах, мне достаточно вас двоих, идемте.

Все трое спрятались за деревьями, там, где должен был пройти мелик Франгюл, чтобы добраться домой. Когда предатель появился, они долго следовали за ним на довольно близком расстоянии, так что даже слышали его разговор с рассыльным.

Ночная тьма в густом лесу делала их совсем невидимыми. Только осторожный мул учуял спрятавшихся в засаде людей, но на его предупреждения никто не обратил внимания.

После того, как труп злодея был сброшен в ров, князь со своими телохранителями направился к развалинам Кармирванка. По дороге им встретился дервиш и с нетерпением спросил:

— Кончили?..

— Да, — ответил князь, — а вы?

— Мы тоже кончили, — тихо молвил дервиш и повел их к Кармирванку.

В развалинах этого храма мог бы спрятаться целый легион воинов. Полуразрушенная церковь и многие из келий уцелели.

В одной из келий сидела Сюри — красавица жена разрушителя этого монастыря. Фатима, ее дочь, спала, положив голову ей на колени. В камине, давно не видевшем огня, тлели дрова, тускло освещая неспокойное лицо женщины. Перед ней стоял главный евнух и всячески старался ее подбодрить;

— Не тревожься, госпожа, он подойдет… не опоздает…

— А вдруг до его прихода…

Женщина не смогла закончить свою ужасную мысль. Евнух понял ее и попытался успокоить:

— Никто не заметил, как вы вышли из замка, сейчас там все заняты больным ханом, гарем остался без хозяина, кто догадается, что не хватает одной из жен? Если даже десять уйдут, станет известно только через несколько дней. А нам достаточно одной ночи.

Сюри не боялась, она лишь проявляла осторожность. Бесконечная радость, переполнявшая все ее существо, не могла уступить место страху. Она, казалось, боялась лишиться своего счастья.

— Мы выбрали неудачное место, — произнесла она.

— Более безопасного места, чем эти развалины, не найти, — ответил евнух.

— Ему известно, что я жду его?

— Да, я предупредил.

— А дорогу он знает?

— Дервиш приведет его.

Снаружи послышался свист.

— Идут, — сказал главный евнух и поспешил выйти из кельи.

Эта весть наполнила сердце женщины таким ликованием, что она вздрогнула всем телом. От судорожного движения проснулась девочка, положившая голову ей на колени.

— Мама, я видела удивительный сон, — сказала она, — рассказать?

Мать не обратила на ее слова внимания и, совсем потеряв голову, побежала к двери. В ту же минуту она очутилась в объятиях молодого мужчины.

Дервиш, евнух Ахмед, Агаси и Джумшуд остались у дверей, чтобы своим присутствием не смущать влюбленных.

— Кто этот человек, мама? — спросила у Сюри дочь.

— Твой отец, доченька, — ответила мать.

Князь, одной рукой держа за руку Сюри, другой Фатиму, вышел из кельи. К ним подошли дервиш и евнух и пожелали им счастья. То же сделали Джумшуд и Агаси.

Удаляясь от развалин, все направились к лесу, где их ждала группа всадников.

Князь Степанос взял дервиша за руку и попрощался с ним:

— Я очень благодарен тебе за доброту и никогда не забуду ее.

Более трогательным было прощание Сюри.

— Я была несчастна, имея плохого отца, — сказала она дервишу, — но ты столько лет утешал меня, проявлял поистине отеческую заботу. Позволь поцеловать тебе руку, и пусть это будет выражением моей признательности.

Дервиш протянул ей руку и сказал:

— Твое счастье для меня уже большая награда, госпожа. Я рад, что смог быть полезен вам обоим.

Ахмед обнял дервиша и со слезами произнес:

— Вряд ли мне представится возможность еще раз увидеть тебя и услышать твои мудрые речи. Очень жаль. Мне бы так хотелось быть ближе к месту твоего отшельничества. Но ты знаешь, что моя жизнь принадлежит моей любимой госпоже. Сейчас она уезжает, и я не могу расстаться с ней.

— Уезжайте, господь да пребудет с вами, — сказал дервиш, — а я останусь подле замка тирана… буду жить среди развалин разрушенного им храма… может, я когда-нибудь еще пригожусь для дела…

Они вошли в окутанный мраком лес, где их ждали кони. В последний раз благословив, дервиш попрощался с ними.

Еще долго, стоя в темноте, он с глубоким удовлетворением смотрел туда, куда ушла с любимым мужчиной спасшаяся из гаремного плена женщина. Когда вдали смолк стук копыт, он направился к развалинам Кармирванка и вошел в свою келью…

Напротив церкви села Егвард в Баргюшатской провинции находится маленький погост. На краю кладбища возвышается могила, отличающаяся от других своими размерами. На одной стороне надгробного камня высечена сцена битвы. Воин с саблей в одной руке держит другой под уздцы коня своего хозяина. Чуть поодаль тот сражается с великаном. На другой стороне камня фантазия деревенского мастера создала еще одну любопытную сцену. Лисица, держа во рту голову неукротимого льва, старается проглотить ее: хитрость уничтожает храбрость.

Время стерло надпись на надгробии. Спросите, чья это могила, и вам ответят:

— Это могила князя Тороса из Чавндура, героя, который всю жизнь боролся с врагами нашей родины, а под конец пал жертвой коварства предателя Франгюла…

Потом вам покажут и «Поле лилий», где произошло трагическое сражение.