Давид Ливингстон (Жизнь исследователя Африки)

МИССИОНЕР СТАНОВИТСЯ ИССЛЕДОВАТЕЛЕМ-ПУТЕШЕСТВЕННИКОМ

Первое открытие Ливингстона - озеро Нгами

Еще в Капской колонии Ливингстон слышал от других миссионеров о лежащем далеко на севере большом озере, которое никто из европейцев не видел. С тех пор мысль об этом озере неотступно преследовала его. И вот дремавшая с юношеских лет страсть к исследованиям проснулась в нем. Заговорило и честолюбие: хорошо бы оказаться первым европейцем, который увидит собственными глазами таинственное озеро и поведает о нем миру. Именно там обитает племя макололо во главе с великим вождем Себитуане, это о нем так много рассказывал ему Сечеле. Ливингстон давно уже хотел познакомиться с этим человеком.

Весной 1849 года он наконец решил отправиться в путешествие. Засуха не прекращалась, и баквена вынуждены были покинуть Колобенг и поискать другое, более благоприятное место. Это и побудило Ливингстона предпринять путешествие. Ведь если баквена уйдут, что он будет делать здесь? Он сознавал, что его "миссионерская деятельность среди бечуана зашла в тупик". Остается лишь подыскать новое поприще для миссионерской деятельности. Возможно, среди макололо ему повезет больше.

Как раз в это время в Колобенг прибывает посольство вождя Лечулатебе, который со своим племенем обитает в окрестностях озера Нгами. Посланцы передали Ливингстону приглашение от вождя навестить его. Они рассказали об обилии слоновой кости в их стране. Там, мол, даже загоны для скота строят из слоновых бивней необыкновенных размеров.

Для баквена это не было новостью. Сечеле слышал уже, что там много слонов и слоновая кость очень дешевая, и хотел знать, как туда добраться. Поездка дала бы ему возможность нанести визит своему благодетелю Себитуане, хотя сделал бы он это не столько из чувства благодарности, как полагал Ливингстон, сколько из желания похвалиться новыми познаниями и белым другом, а заодно и получить богатые подарки, полагающиеся гостю.

Путь к озеру Нгами проходил через земли другого племени бечуана бамангвато, вождем которого был Секомо. Сечеле тотчас же отправляет туда посланца, знатного человека, и посылает вождю в качестве подарка вола. Посланцу было поручено добиться у вождя разрешения на проход Ливингстона через земли бамангвато. Вождь баквена, дескать, рад тому, что его белый друг поможет ему проложить туда путь. Однако Секомо отклонил просьбу. Дело в том, что он получает много слоновой кости из окрестностей озера Нгами, и почти даром, так чего ради он будет указывать другим путь к этим сокровищам. Причину же отказа Секомо указывал другую: "На пути к озеру обитают матабеле - смертельные враги бечуана. И если они убьют белого человека, белые будут обвинять бечуана, почему, мол, не уберегли".

Для Ливингстона было ясно, что скрыто за этой мотивировкой, но его нелегко было отговорить от принятого решения. Он пойдет в обход племени бамангвато - вдоль восточного края пустыни Калахари. Своего друга Сечеле Ливингстон настоятельно отговаривал от поездки, боясь, что буры воспользуются отсутствием вождя и осуществят неоднократно повторявшуюся ими угрозу вторжения в земли баквена. Тогда баквена могли бы бросить упрек ему, что он увлек их военачальника и тем самым оказал услугу бурам. Сечеле согласился с доводами Ливингстона и остался в Колобенге. Но перед отъездом он предупредил Ливингстона, что пустыня, протянувшаяся от Оранжевой реки на север почти до озера Нгами, коварна: "Через эти земли ты не доберешься до поселений по ту сторону пустыни. Даже нам, местным жителям, это удается только в необычно дождливое время, когда в Калахари бывает хороший урожай арбузов".

Но прежде чем отправиться к озеру Нгами, Ливингстон предпринимает второе, на сей раз трехсотмильное, путешествие из Колобенга в Трансвааль, чтобы поговорить с Гендриком Потгитером, под водительством которого буры перебрались за реку Вааль. Ливингстон, правда, опасался, что во время его отсутствия буры снова будут угрожать баквена. Они неоднократно письменно требовали, чтобы Сечеле прибыл к ним, перешел под их покровительство и изгнал из своей земли английских купцов, которые продают бечуана оружие. Сечеле отвечал им: "Не вы, а бог облек меня властью независимого вождя моего племени. Англичане - мои друзья. Я достаю у них все, в чем нуждаюсь, и не могу чинить им препятствий". Послания буров и их угрозы продолжались, и баквена жили в постоянном страхе перед нападением. Сечеле не отважился сопровождать Ливингстона в поездке к бурам. Он, как и миссионер, хорошо знал, что его ответ не удовлетворил буров.

К Ливингстону буры относились предупредительно и почтительно. Он не избегал их, бесплатно лечил больных, снабжал лекарствами. Но трансваальские буры - самые закоренелые поборники рабства. Они никак не могли простить англичанам те, по их понятиям, потери, которые они понесли в результате избавления готтентотов от рабства. Буры покинули старые места, чтобы основать собственное "Свободное государство", где они могли бы и дальше безнаказанно "обходиться с черными надлежащим образом" - в их понимании, конечно. Об их "надлежащем обхождении" можно судить уже по тому документу, который они подавали полстолетия назад тогдашнему голландскому губернатору Капской колонии: "Каждый бушмен или готтентот, будь то мужчина или женщина, которые были или будут пленены отрядами или одиночками, являются законной собственностью их владельцев. Они должны из рода в род выполнять для владельца работы. Ежели такой готтентот сбежит, за собственником сохраняется право преследовать и по заслугам наказать его, как он сочтет нужным".

Ливингстон знал, что его пребывание среди баквена служит помехой бурам, они ведь писали уже миссионерскому обществу в Капской колонии, чтобы его незамедлительно отозвали, так как он предоставил, мол, их врагам пушку. Они чернили Ливингстона и перед колониальными властями и преуспели в этом: среди земляков он прослыл "очень подозрительным человеком".

Так называемая "пушка" в действительности оказалась всего-навсего кухонным котлом, который Ливингстон одолжил Сечеле. Котел же, подогреваемый ненавистью буров, превратился в опасную военную машину. А пять ружей, действительно купленных баквена у английских купцов, в глазах буров превратились в пятьсот. Это преувеличение в какой-то мере пошло на пользу баквена: страх перед якобы хорошо вооруженным племенем восемь лет сдерживал желание буров перейти от угроз к нападению.

Впрочем, вполне возможно, что у баквена было не пять, а больше ружей. Время от времени буры заглядывали в Колобенг - одни открыто, чтобы получить врачебный совет у Ливингстона, другие тайком. Они приносили с собой то мушкет, то порох для продажи, а заодно старались выведать у баквена об их оружии, о вожде, а также о деятельности миссионера.

Визит Ливингстона к Потгитеру все же не остался без последствий. Правда, вождь буров пришел в крайнюю ярость, когда Ливингстон сказал ему, что непристойно удерживать язычников от приобщения к Евангелию, и угрожал вторжением в земли любого племени, которое примет у себя африканца-учителя. Но в конце концов успокоился и обещал даже принять меры, чтобы подчиненные ему племена позволили Ливингстону беспрепятственно пройти через их земли.

В пути не обошлось без приключений. Ливингстону довелось испытать многое в глуши, но он не любил говорить о личных заслугах или приукрашивать пережитую опасность. Рассказывал он о них лишь мимоходом. Во время поездки к бурам в декабре 1848 года его сопровождал помощник по миссионерской службе из местных жителей по имени Поль. Когда они искали брод в пересыхавшем русле реки, между ними и фургоном вдруг поднялись со своего лежбища носороги - мамаша с детенышем. Ружья лежали в фургоне, и путникам оставалось лишь, пригнувшись, попытаться укрыться. Потревоженная мать набросилась на фургон, сломала колесо и, довольная, удалилась. Ливингстон и Поль отделались лишь испугом.

В мае 1849 года в Колобенг прибывает двое англичан - Осуэлл и Мэррей, высказавшие желание вместе с Ливингстоном отправиться в путешествие. Один из них, Осуэлл, когда-то жил в Индии и занимал там видное положение. Он богат, а в Африку прибыл, чтобы позабавиться охотой на крупную дичь. Он заметил, что Ливингстону нечем платить проводникам, и взял эту заботу на себя. У Ливингстона как гора с плеч свалилась. Получая сто фунтов в год, он вынужден был считать каждый пенс.

Англичане не раз навещали его в Колобенге. Почти все они были проезжими охотниками на крупную дичь. Один из них как-то, уезжая на родину, "по забывчивости" даже не вознаградил своих проводников и помощников за услуги. "Чтобы не запятнать честь англичан", миссионер вынужден был из своих скудных средств заплатить долг этого господина.

1 июня 1849 года экспедиция выступила наконец в путь к озеру Нгами двадцать человек, двадцать лошадей и более восьмидесяти волов.

Между Колобенгом и озером раскинулась пустыня Калахари, так пугавшая баквена: там не встретишь ни одного ручейка, лишь изредка попадаются родники. Из предосторожности Ливингстон все время придерживался ее края. Он установил, что наводящая ужас Калахари - отнюдь не безжизненное песчаное море. Местами там встречается скудная травяная растительность. Большие участки песчаной поверхности покрыты колючей кустарниковой акацией, то тут, то там торчит отдельное деревцо. Высохшие русла рек из конца в конец бороздят обширную равнину. По ней носятся большие стада антилоп. После дождей в углублениях русел еще долго сохраняются лужи.

Истощенные, малорослые бушмены бродят по просторам Калахари, питаются они дичью, которую убивают отравленными стрелами, а также кореньями и клубнями растений. Кроме них здесь обитают хилые и боязливые бакалахари; "ба" означает люди, отсюда бакалахари - жители Калахари. Ливингстон находит, что это потомки бечуана, издавна оттесненные в пустыню. Они живут маленькими поселками, воду добывают из глубоко вырытых колодцев, обрабатывают крошечные огороды, где выращивают главным образом арбузы и тыквы, разводят скот, в основном овец.

В давние времена дожди в Калахари выпадали чаще, и дикие арбузы росли в изобилии. В последние годы засуха постепенно усиливалась, и прежние урожаи стали редкими.

Погонщики до хрипоты покрикивали на волов, в воздухе щелкали бичи, со свистом опускаясь на спины несчастных животных. Часто колеса глубоко погружались в песок, и волы замедляли и без того неторопливый шаг. Продвигаться можно было только утром и вечером: днем на сильном пекле волы быстро уставали. К колесу фургона был прикреплен прибор, отсчитывавший в пути обороты; сумма их, помноженная на окружность колеса, показывала пройденное расстояние.

Колодцы в поселениях бакалахари были настолько маловодными, что воды не хватало даже для того, чтобы напоить волов, и приходилось сначала углублять их. А бывало и так, что вместо ожидаемого источника путники находили лишь углубление, занесенное илом. Тогда начинали копать, часто на глубину до двух метров, пока не доходили до водоносного слоя. Проводники-баквена предостерегали, что не следует углубляться в самый нижний почвенный слой, состоящий из уплотненного песка или песчаника. Если пробьешь эту корку, накопившаяся над ней вода уйдет в нижние слои. На водопое устанавливалась определенная очередность: сначала поили лошадей они незаменимы на охоте, оставшуюся воду давали волам.

Однажды путникам пришлось три дня подряд преодолевать безводную местность. Трава оказалась такой сухой, что в руках легко превращалась в порошок. Изнуренные волы не могли найти свежего стебелька; но особенно протяжно и жалобно мычали они, когда чуяли, что в сосудах на повозках все еще хранится какой-то запас питьевой воды. На третий день высланные вперед проводники возвратились с радостной вестью: им удалось найти воду. В поисках ее они пользовались тропами зверей. Наконец караван подошел к глубокой луже, образовавшейся от стока дождевых вод. Мучимые жаждой, волы с ходу бросаются в воду и, забравшись по самую шею, пьют длинными глотками, пока не вспучиваются впалые бока, готовые, кажется, вот-вот лопнуть; затем волы спешат пастись - так заманчива была повсюду свежая зелень. Проводники-баквена заверяли: худший участок пути остался позади.

Далее путь шел по высохшему руслу реки. Долина постепенно расширялась, образуя нечто вроде котловины, когда-то, видимо, заполненной водой: в почве Ливингстон обнаружил ракушки, какие позже он находил в озере Нгами. Это навело его на мысль, что Нгами - лишь остаток некогда более обширного озера.

Однажды вечером Осуэлл ехал намного впереди каравана. И вдруг он снимает шляпу, бросает ее высоко вверх, одновременно издавая громкий крик радости: он видит столь желанное озеро! Глазам Ливингстона, скакавшего вслед за ним, также открылась обширная водная поверхность, серебром сверкавшая в лучах заходящего солнца. В воде отражались окружающие, деревья, а вдоль дальнего берега двигалось как будто стадо слонов.

Ливингстон испытывает чувство досады. Миссионера охватывает обида, что не он первым из европейцев увидел озеро, о котором так много говорили и которое до сих пор, однако, оставалось неизвестным. Этот прилив зависти свидетельствовал о том, что Ливингстон не лишен некоторой доли честолюбия, но показательно, что в отчете о путешествии он не умолчал об этой слабости, а искренне рассказал о ней. Читая описание этого момента и вообще всего путешествия, забываешь даже, что оно предпринято миссионером, - так сильно охватили Ливингстона радость исследователя и честолюбие первооткрывателя.

И вот европейцы и африканцы, лошади и волы - все спешат к воде. Но через мгновение, когда туман рассеялся, озеро исчезло, а за полоской деревьев на горизонте простиралось огромное сверкающее соляное блюдце. Мираж вводит в заблуждение не только людей, но и животных. На западе и северо-западе поднимаются черные облака дыма. Местные проводники высказывают мнение, что это жгут камыш на большой реке. Однако до озера Нгами еще далеко - более четырехсот километров!

Через несколько дней экспедиция достигла большой реки, известной под названием Зуга. Говорят, она вытекает из желанного озера. Теперь трудно сбиться с пути. Экспедиция движется вверх по течению. В поселениях путешественников принимают дружелюбно. В одной деревне они оставили фургоны и волов, за исключением небольшой повозки Осуэлла. Надо, чтобы перед отправкой в обратный путь волы отдохнули. Ливингстон, Осуэлл и Мэррей пересели в попутные челны: в них удобнее, чем в фургоне. Владельцы этих челнов, возвращавшиеся домой, предпочитали ночью спать в лодках, а не на суше. "Там бродят львы, гиены, ползают змеи, могут встретиться и наши враги, - объясняют они, - а в челноке, упрятанном в зарослях камыша, несчастье не подстерегает нас". В челноках постоянно поддерживается огонь, над которым висит горшок для варева: не нужно высаживаться на берег, чтобы приготовить пищу.

Плывя вдоль берегов, поросших лесом, путешественники через несколько дней достигли устья широкого притока реки Зуги. "Откуда он течет?" спрашивает Ливингстон. "О, из той страны, где полно рек; там их так много, что не сочтешь; там растет еще множество больших деревьев". Эти сведения заставили Ливингстона задуматься: значит, недоступная внутренняя часть Африки совсем не песчаное плоскогорье огромных размеров, как предполагали европейские географы. Все предвещало дальнейшие важные открытия, и не только для географов. Среди многочисленных рек там, может быть, есть и судоходная река, достигающая берегов океана. Это был бы водный путь, по которому можно проникнуть с океанского побережья во внутренние области материка, чтобы приобщить к христианству и благам цивилизации живущих там людей. В глубине души Ливингстон все же был неудовлетворен: многолетняя трудная и кропотливая миссионерская деятельность в Маботсе, Чонуане и Колобенге принесла жалкие, ненадежные плоды. Это чувство толкало его на поиски выхода из создавшегося "тупика". И тут вдруг вырисовывается выход. Впервые - еще не совсем ясно - перед ним, неизвестным бедным миссионером, предстает захватывающая дух перспектива: найти пути в неисследованные глубинные районы материка ради блага людей, живущих там. Но призрачные идеи быстро блекнут и исчезают, как мираж. Властно вступает в свои права реальная действительность: надо создать новый Колобенг, "родину" для близких ему людей, а для него самого открывается более перспективное поле деятельности в царстве Себитуане.

Спустя двенадцать дней поездка в челноках заканчивается прибытием к озеру Нгами. "1 августа 1849 года все мы подплыли к наиболее широкой его части, и взорам европейцев впервые открылась эта великолепная водная гладь". Почти повсюду, насколько хватает глаз, плоские берега, заболоченные и заросшие тростником. Озеро, по-видимому, мелководно: даже вдали от берега местные жители плыли в челноках, отталкиваясь короткими шестами. Позже оно стало жертвой прогрессирующего высыхания Южной Африки на его месте новые карты показывают лишь обширные заболоченные пространства{2}.

Великий вождь Себитуане

На берегах озера обитает племя, подвластное тому самому Лечулатебе, посланец которого приходил весной в Колобенг, чтобы передать от вождя приглашение Ливингстону. Лечулатебе еще довольно молодой человек, но, как вскоре оказалось, с очень тяжелым характером. Его отец когда-то потерпел поражение в войне с Себитуане, и сам он некоторое время рос пленником, пока дядя не выкупил его и не передал ему власть вождя. Дядя его, старый и очень рассудительный человек, советовал молодому вождю быть предупредительным к чужеземцам. Однако совсем недавно полученная власть, кажется, вскружила ему голову, и он часто поступал вопреки советам дяди. Когда прибыли чужеземные гости, он подарил им козла вместо вола, как полагалось. Ливингстон тут же предложил развязать и отпустить на волю животное: он прекрасно знал местные обычаи и понимал, что принять такой подарок унизительно. Однако его спутники не пожелали огорчать вождя и приняли дар. А когда Ливингстон выразил желание купить пару коз или вола, Лечулатебе предложил ему слоновьи клыки: "Вы, белые, ведь любите эти кости". "Но мы ведь не можем ими питаться, - возразил Ливингстон, - сейчас мы голодны и нам нужна пища". Вождь присмирел, и, подумав, пояснил, что козы нужны ему самому.

На здешних людей слоновая кость не производила должного впечатления. Слоновьи клыки они обычно бросали вместе с отходами после разделки туши убитого слона. Один купец, присоединившийся к экспедиции Ливингстона, за мушкет стоимостью тридцать шиллингов выменял десять больших бивней. Но через два года все изменилось: купцы, шедшие по следам путешественника, заметили, что местные жители имели уже более реальное представление об истинной ценности слоновой кости.

Когда Ливингстон попросил у Лечулатебе проводника для поездки к Себитуане, тот также отказал, потому что он опасался вождя могучего племени макололо. Но еще больше боялся того, что путь к Себитуане будет открыт и другим белым и они будут поставлять ему ружья и боеприпасы. Лечулатебе хотелось, чтобы европейские купцы по-прежнему добирались только до него и не далее и только ему продавали огнестрельное оружие. Со временем он надеялся, таким образом, стать сильнее владыки макололо и поменяться с ним ролями - пусть трепещет тогда перед ним Себитуане!

Ливингстон объяснил ему свое желание: пусть всегда будет мир между обоими вождями. Однако переубедить Лечулатебе было невозможно; он готов предложить Ливингстону столько слоновой кости, сколько тот пожелает, при условии, что Ливингстон откажется от поездки к Себитуане. Ливингстон и Осуэлл все же намерены продолжить путь дальше верхом на лошадях, но Лечулатебе не только не дал им проводников, но и выслал вперед своих людей, которые чинили бы им препятствия при переправе через реку Зуга. Путешественники пытаются перебраться через реку в единственном узком месте. Часами трудится в воде Ливингстон, чтобы соорудить плот, но тщетно: сухое дерево не выдерживает тяжести, а река все же довольно широка и глубока. "Тогда я еще не знал, что в реке Зуга водится так много крокодилов, и вспоминаю о работе в воде не без того, чтобы поблагодарить в душе бога, что мне удалось избежать опасности".

Лечулатебе был непоколебим в своем упрямстве, и Ливингстону ничего не оставалось, как отказаться на этот раз от поездки к Себитуане и вернуться в Колобенг. Но замыслы свои он все же не оставил.

В апреле 1850 года он вторично предпринимает поездку к Себитуане; на сей раз его сопровождают жена, трое детей и Сечеле. И путь избран иной, в стороне от резиденции Лечулатебе. На этот раз и Сечеле купил себе фургон с воловьей упряжкой. Поскольку Ливингстон не пожелал навестить по пути Лечулатебе, Сечеле, намеревавшийся с ним повидаться, расстался с путниками у брода через реку Зуга. Одолев реку, Ливингстон продолжает путь по северному ее берегу и далее вдоль одного из ее притоков. Путь оказался очень тяжелым: приходилось валить деревья, чтобы расчистить дорогу для фургона. Иногда волы проваливались в охотничьи ловушки, предназначенные для крупной дичи, тогда их оставалось только убивать. Однако наибольшее огорчение Ливингстону доставило сообщение, что в окрестностях притока, которым он следовал, водится муха цеце. Нависала угроза лишиться всех волов, тогда пришлось бы бросить фургоны и на какое-то время оставить свою семью в этой глуши, где трудно достать пропитание. Сообщение о мухе цеце вынудило его переправиться снова на южный берег и по пути все же заехать к Лечулатебе, куда приедет и Сечеле.

Молодой вождь снова долго отказывается помочь ему пробраться к Себитуане. Но за хорошее ружье он наконец соглашается дать проводника и в отсутствие Ливингстона обещает снабдить мясом его семью, которой было необходимо остаться у озера Нгами. Однако, когда все уже было готово к отъезду, дети и слуги заболели лихорадкой. Ливингстон не мог оставить их без врачебной помощи. Но лучшее средство против малярии - уехать подальше от озера с его влажным климатом.

Ливингстону пришлось вторично отложить поездку к Себитуане и возвратиться назад. Однако ружье он все же отдал Лечулатебе в счет оплаты проводника в следующем году.

Верный своему девизу "Попытайся еще!", Ливингстон на следующий год в третий раз готовится в путь к Себитуане с семьей и снова новым путем. С ним едет и Осуэлл. Многие сотни миль тянется караван по бесконечной равнине, поросшей низкой травой да одиночными баобабами. То тут, то там простираются обширные солончаки, лишенные всякой растительности, а по краям выходят соляные источники. Здесь живут бушмены. Высокие, темнокожие, они резко отличаются от желтокожих людей карликового роста, которых Ливингстон встречал в Калахари. Один из них, по имени Шобо, вызвался провести чужеземцев по полупустынным местам в земли Себитуане, но предупредил о ненадежности источников в этих местах.

Вначале еще кое-где попадались во впадинах лужи, затем потянулась безводная местность. Изредка встречался низкорослый кустарник, закрепившийся в глубоком песчаном слое. Не было ни птиц, ни насекомых. Уже на второй день проводник заблудился. Безуспешно метался он по следам слонов, навещавших эти места во время дождей, и наконец устало опустился на землю и выдавил из себя: "Воды нет, всюду земля и земля. У Шобо нет больше сил, надо поспать. Повсюду только земля!" Затем он прилег и тут же заснул, а на утро третьего дня бесследно исчез. Двигаясь дальше, Ливингстон определял путь по компасу. Волы были измучены жаждой и трудностями пути; продвижение угрожающе замедлялось.

Около одиннадцати часов путники заметили птиц и обнаружили следы носорога, тотчас же выпрягли волов и отпустили их. Те быстро двинулись на запад. Несколько слуг Ливингстона последовали за ними. Надо было что-то предпринять. Запасы воды, хранившиеся на повозке, из-за невнимательности одного из слуг были бесцельно израсходованы. К вечеру ее осталось так мало, что решено было выдавать только детям. Для Ливингстона и его жены это была ужасная ночь. Наступило утро. Теперь и дети должны были испытать муки жажды. "От одной лишь мысли, что на наших глазах они могут умереть от жажды, становилось жутко. И чуть ли не утешением было бы для меня, если бы кто-нибудь бросил мне упрек, что в этой катастрофе виновен только я; однако мать этих малышей не проронила ни слова, хотя влажные от слез глаза выдавали ее душевную боль".

К вечеру наконец возвратились слуги с волами и небольшим запасом воды: животные, движимые инстинктом, обнаружили-таки речушку. Но на пути к ней бедным волам пришлось изведать укусы мухи цеце. В одну из следующих ночей каравану снова надо было пересечь местность, где свирепствовал этот бич, и последствия не замедлили сказаться.

Для диких животных, а также мулов, ослов и коз укусы мухи цеце безвредны; человек, по-видимому, также имеет иммунитет. (Тогда еще не знали, что цеце - переносчик возбудителя сонной болезни человека.) А лошади и крупный рогатый скот неизбежно погибают от ее укусов. При укусе слепня вол резко вздрагивает, а на укус цеце не реагирует никак. Однако проходит несколько дней, и глаза его начинают слезиться, из носа течет жидкость, а по коже проходит дрожь, как при морозе; на нижней челюсти и около пупка появляются опухоли. Животное, правда, еще ходит, охотно поедает корм, но уже резко худеет; мускулы постепенно слабеют, начинается понос, и наконец животное уже не в состоянии встать, и так может продолжаться месяцами. Иногда оно погибает вскоре после укуса от нарушения центра равновесия и потери зрения.

Ливингстон немедленно переправляется на северный берег, где муха цеце не водится. Волы теперь тщательно оберегаются, и Ливингстон надеется, что в дальнейшем больших потерь не будет.

На реке Чобе, притоке Замбези, путешественники повстречали, как оказалось потом, первых макололо. Те радостно приветствовали Ливингстона, указали дорогу к временной резиденции Себитуане. Когда вождь услышал о приближении европейцев, он выехал им навстречу на сотню миль вперед, чтобы приветствовать. Ливингстон и Осуэлл направились прямо к нему. Себитуане принял их в кругу знатных людей.

И вот Ливингстон стоит перед тем, к кому так упорно добирался. Никто из африканцев, встречавшихся ему, не произвел на него такого яркого и глубокого впечатления, как Себитуане. Он был высокого роста, лет сорока пяти. Кожа у него светло-коричневая, цвета кофе с молоком, волосы слегка поредевшие, осанка царственная, держится с достоинством. После взаимного приветствия Ливингстон рассказал о трудностях, которые ему довелось претерпеть в пути, выразил радость, что все осталось позади и он в конце концов все же дошел до Себитуане. Вождь также был очень доволен встречей и добавил: "Весь ваш скот поражен мухой и, конечно, погибнет, но у меня скота достаточно. Я дам вам сколько надо". И тут же подарил своим гостям вола на мясо и кувшин меду, велел также принести им на ночь в качестве одеял обработанные воловьи шкуры, мягкие, как платок.

На рассвете он появился в лагере путешественников, присел у костра, который распорядился развести для них за изгородью, и стал рассказывать, как ему еще в молодости довелось пересекать ту же пустыню - он был тогда в землях Сечеле. При последующих встречах Ливингстон услышал от Себитуане рассказ о его жизни, полной приключений. Историю его можно слушать как увлекательный роман. Многие страницы своего путевого отчета Ливингстон посвятил воспроизведению наиболее интересных приключений Себитуане.

Родина Себитуане лежала у западного подножия Драконовых гор, вблизи истоков реки Вааль, в девятистах милях южнее нынешнего места его обитания. Вместе со своим племенем он не раз подвергался изгнанию с только что освоенных мест и в свою очередь теснил на пути другие племена: иначе поступить было нельзя, потому что свободных земель не оставалось. Потеряв пастбища и скот, макололо, руководимые Себитуане, вынуждены были воевать с соседями, чтобы овладеть новыми землями и скотом. На племя нападали буры; пользуясь огнестрельным оружием, они наносили макололо тяжелые потери. Силой и хитростью изгнал Себитуане племя батока с островов реки Замбези; владея ими, батока контролировали движение по реке. Плоскогорья у берегов Замбези представляли собой великолепные пастбища, будто специально созданные для такого пастушеского народа, как макололо. Но здесь на них напал Моселекатсе - вождь матабеле, разгромил их и забрал их жен и скот. Себитуане, однако, удалось собрать оставшихся мужчин своего племени, изгнать захватчиков и вернуть потерянное. Он охотно двинулся бы вниз по Замбези до самого моря, где землями владеют белые, чтобы достать у них пушки. Но предостережение одного "пророка" удержало его от этого шага: "Я вижу там огонь, Себитуане, избегай его, иначе он поглотит тебя! Не ходи туда!" "Пророк", видимо, имел в виду огнестрельное оружие европейцев. Себитуане последовал его совету, повернул на запад и не стал изгонять жившую там народность баротсе (балози), а подчинил людей своей власти и заставил их служить макололо. Моселекатсе не мог стерпеть поражения, дважды он посылал большое войско вслед за продвигавшимися на запад макололо. Упорство, с каким Себитуане защищал свое племя от привыкших к победам матабеле, является ярким свидетельством как личного мужества, так и мудрости вождя.

Тогда матабеле направились к берегам Замбези, где в болотистых низинах обитали батока и макаланга; они занимались рыболовством и обслуживали переправу через реку. Себитуане, узнавший от лазутчиков о намерениях матабеле, приказал лодочникам перевезти вражеских воинов на большой остров реки Чобе, и не знающие страну матабеле сочли его за противоположный берег реки. Себитуане старался укрепить в них это заблуждение: заранее велел переправить туда несколько коз, чтобы место выглядело обжитым. И как только войско Моселекатсе высадилось на острове, лодочники быстро повернули назад. Вплавь преодолеть реку матабеле не смогли, а лодки делать не умели; к тому же влажный климат оказался губительным для них - болотистый остров стал для них лагерем смерти. Запаса продовольствия хватило лишь на несколько дней. Мучимые лихорадкой и голодом, они бродили в этой естественной тюрьме в поисках выхода, но перед ними были открыты лишь широкие кишащие крокодилами потоки Чобе и Замбези, которые во время высокой воды сливались, как бы образуя обширное море. Изнуренные голодом и лихорадкой, один за другим падали пленники и умирали. Оставшиеся в живых были добиты макололо. Некому было донести эту страшную весть Моселекатсе. А когда через своих лазутчиков и из рассказов макаланга он все-таки узнал о случившемся и понял, что его военный поход окончился крахом, то поклялся жестоко отомстить макололо.

Он снарядил новое войско, запасся многочисленными лодками, чтобы не связывать себя с прибрежными жителями. Правда, у него не оказалось надежных проводников, без которых не обойтись в болотистых, бездорожных низинах по берегам Замбези. По приказу Себитуане все жители долины покинули селения и угнали скот. Долго, но безнадежно рыскали матабеле по глухим, заброшенным местам: не было видно ни поселка, ни людей, ни животных. Изнуренные лихорадкой и голодом, они решились на крайний шаг переправиться через реку. Весь день гоняли они лодки через широкую реку туда и обратно. А когда наступил вечер и войско было уже на "другом берегу", предводитель войска обнаружил, что в действительности они находятся на большом острове. Тогда, выставив караул, они надумали тут заночевать. Однако их положение было безнадежным: провиант на исходе, силы надломлены болотной лихорадкой. К тому же они так и не установили, где им искать противника.

Ночью внезапно послышались удары весел о воду и до слуха дозорных из темноты донесся голос. Это был Себитуане, их враг; он приказал своим людям неустанно наблюдать за противником и теперь под покровом ночи в сопровождении отряда подплывал к острову. Он велел дозорным подозвать к берегу вождей и затем объявил им о безысходности их положения. Собравшиеся на берегу с ужасом вслушивались в зловещие звуки громового голоса, несшегося из мрака бурлящего потока. Себитуане напомнил им о недавнем поражении, нанесенном силой его оружия; он расписывал страшную гибель предыдущего войска, высланного Моселекатсе, и воскликнул, что им он уготовил такую же судьбу. Они, предвещал он, не найдут здесь ни волов, ни коз, чтобы утолить голод, и не потребуется много дней, чтобы лихорадка и истощение довели их до могилы, а уцелевшие найдут свой бесславный конец под секирами его воинов.

Затем все стихло, удары весел слышались слабее и слабее. Охваченные ужасом, матабеле дожидались наступления утра. У них и тени сомнения не было в правдивости предсказаний грозного вождя, и, едва рассвело, они приняли решение быстро спустить свои лодки на воду, усердно заработали веслами, направляясь к южному берегу. Голодные и уставшие, они с трудом пробирались через прибрежные дебри реки Чобе. Так началось отступление. В лесу стояла мертвая тишина, но вдруг все ожило: из мрака леса, рассекая свистом ночную тишину, полетели в них стрелы и копья, и то там, то здесь падали безжизненные тела. Хитрый Себитуане не хотел изматывать свое войско; на борьбу с племенем матабеле он послал подчиненное ему племя батока, и те быстро управились с обессиленными, блуждающими по заболоченному лесу беглецами. Лишь немногие из матабеле остались в живых. Они сообщили своему вождю печальную весть о гибели и этого войска.

Разгадка боевых успехов Себитуане таится прежде всего в его личной храбрости. В отличие от Моселекатсе и других африканских властителей он всегда сам водил в бой воинов. Едва увидев врага, он ощупывал лезвие секиры и восклицал: "Она как бритва, и всякий, кто покажет спину противнику, почувствует ее острие!" Беглецов с поля боя вождь рубил беспощадно. Все знали, что от него не уйдешь. Если кто-либо прятался, чтобы уклониться от решающей схватки, Себитуане спокойно отпускал его домой. Позже звал его к себе и заявлял ему: "Итак, ты предпочитаешь умереть дома, а не в бою. Пусть будет, как ты желаешь". И он давал знак немедленно казнить труса.

Теперь Себитуане покорил все племена на обширном пространстве и держал в страхе спесивого Моселекатсе. Вдоль Замбези он расставил воинские посты, чтобы обезопасить себя от повторного нападения матабеле.

Когда Себитуане узнал о желании Ливингстона посетить его, он предпринял все, что было в его силах, чтобы обеспечить путешествие белых людей. Молодому Лечулатебе, несомненно, досталось бы за препятствия, которые он чинил путешественникам, если бы Ливингстон не заступился за него.

Себитуане знал все, что происходило в его обширном царстве; он умел завоевать уважение и доверие как своих подданных, так и чужеземных гостей. Когда другие люди приходили в его город, чтобы продать то шкуры, то мотыги, он сам выходил им навстречу, приказывал принести муки, молока, меда и в их присутствии готовил из этих продуктов привычные лакомые блюда. Довольные его угощением, приветливостью и щедростью, гости доверчиво рассказывали ему все, что его интересовало. Когда они уходили, он велел каждому вручить подарок, и те всюду распространяли хвалу его доброте и великодушию. "У него доброе сердце, он мудр" - так говорили о нем, и Ливингстон слышал это еще до встречи с ним. "Бесспорно, Себитуане был самым выдающимся человеком, - высказывается Ливингстон о нем, - был лучшим из вождей, которых я когда-либо знал".

Во время поездки по владениям Себитуане путешественники произвели сильное впечатление на местное население: макололо впервые видели белого человека. Однако многие из них уже носили кое-какую одежду из пестрого набивного ситца европейского происхождения. Были у них и мушкеты. Когда Ливингстон спросил их, откуда у них эти вещи, те бесхитростно отвечали, что выменяли их за мальчиков, захваченных "в плен" во время военных походов. Ливингстон был глубоко потрясен: те самые макололо, которые так дружелюбно принимали его, были охотниками за людьми, торговцами рабами! Что же могло побудить их к этому?!

Ответ был весьма прост. Себитуане хотелось приобрести старые португальские мушкеты, чтобы обезопасить себя от возможного нападения матабеле. В обмен на них он предлагал скот или слоновую кость. Однако владельцы оружия хотели получить четырнадцатилетних подростков - штука за штуку. Прежде макололо никогда не занимались торговлей невольниками, своих детей они и сейчас не продают, а продают только захваченных во время военных походов. Теперь они уже преднамеренно устраивают военные походы против других племен для захвата детей и обмена их на ружья. Во время одного такого похода они захватили двести пленных.

Ливингстон был потрясен тем, что такие люди превратились в охотников за рабами. Но может ли он осуждать их? Ведь они вынуждены были поступать так, чтобы защищать себя. Все мучительнее становился для Ливингстона вопрос: как искоренить работорговлю - эту раковую опухоль на теле Африки? Одно ему было ясно: миссионерская деятельность не принесет успеха, пока не прекратится охота за людьми и работорговля, которая ведет к падению моральных устоев коренных жителей. Это он понял, будучи еще в Колобенге. Но что можно противопоставить такому злодеянию? Давно уже ломает он голову над этим. Есть лишь одно средство, которое, как он думал, могло принести успех: найти для европейских промышленников пути в глубь материка, чтобы там обменивать товары на слоновую кость и различные местные изделия. Только такой взаимовыгодный товарообмен нанесет действенный удар по работорговле. Борьба с работорговлей, и не на побережье, а в местах ее зарождения, в глубине материка, казалась теперь Ливингстону более насущной задачей, чем умножение христианских душ. Но для развития торговли нужно сначала проложить путь по суше и воде от побережья внутрь материка. Тогда вместе с купцами туда смогут проникнуть и миссионеры.

Открыть путь для торговли и проникновения цивилизации в глубь Африки, создать условия для миссионерской деятельности - вот главное, чем должны заняться европейцы его времени. Ливингстон считал, что это их, в том числе и его, моральный долг перед африканцами. Прийти к этой мысли для Ливингстона все равно что взвалить на себя эту ношу. Теперь цель его жизни четко определилась: он будет исследовать Африку, искать пути к прогрессу, как он его тогда понимал.

Предприятие, на которое отважился Ливингстон, трудное и опасное, но оно не пугало. Однако будущий исследователь не предполагал, что осуществление намеченного им плана приведет к прямо противоположным результатам: вместо помощи африканцев ожидало колониальное угнетение. В дальнейшем деятельность Ливингстона еще больше способствовала британской экспансии, хотя его взгляды по-прежнему были противоположны взглядам колонизаторов. Для английских купцов и предпринимателей торговля и цивилизация в Африке - лишь новые возможности для наживы, для Ливингстона же - средство приобщения африканцев к прогрессу и культуре.

Смерть Себитуане

Прибытие Ливингстона с женой и детьми обрадовало Себитуане: он усматривал в этом визите доказательство искреннего доверия к нему. Намереваясь совершить путешествие, чтобы показать гостям подвластные ему земли, Себитуане хотел взять всю семью Ливингстона.

Однако осуществить этот замысел не удалось. Себитуане заболел воспалением легких. Ливингстон знал, что жизнь вождя в опасности, и колебался, браться ли за лечение: если Себитуане умрет, всю вину тогда припишут ему, чужеземцу. Местные лекари, с которыми он делился своими опасениями, признавали его правоту.

Как-то воскресным вечером после церковной службы он с сынишкой Робертом зашел навестить вождя и застал его уже при смерти. Себитуане и сам чувствовал ее приближение и даже высказал это. Ливингстон обронил лишь несколько слов о загробной жизни, которые вселили бы в умирающего надежду на бессмертие. "Почему ты говоришь о смерти? - спросил один их присутствующих лекарей. - Себитуане никогда не умрет". Ливингстон молчал. Если бы он настаивал на своем, позже могли бы сказать, что он, мол, накликал ее. Как легко при подобных обстоятельствах совершил бы роковую ошибку любой другой европеец, плохо знавший язык и образ мышления этих людей! Даже вполне доброжелательные исследователи из-за незнания обычаев и неверного поведения могли бы стать жертвой недоразумения. Однако удивительная интуиция и чувство такта, которые были чуть ли не врожденными у Ливингстона, служили хорошей основой его отношений с африканцами; ему чуждо было чувство высокомерия и расового превосходства. Он еще некоторое время посидел у постели умирающего, затем поднялся и хотел уже проститься. Но тут больной, напрягая силы, приподнялся, позвал слугу и сказал: "Отведи Роберта к Маунку, пусть она даст ему немного молока". Это были последние слова умирающего, услышанные от него Ливингстоном. На следующий день ему сообщили, что вождь скончался. Глубокой и искренней была скорбь Ливингстона, который знал, что в Себитуане он потерял верного и надежного друга.

Одновременно его заботило, как теперь отнесутся макололо к нему и сопровождающим его людям. Надо же такому случиться: вождь заболел и умер как раз во время пребывания европейцев в его городе.

Умершего вождя похоронили в загоне для скота. Затем туда загнали скот, который в течение двух часов топтал могилу, выравнивая землю вокруг так, чтобы могила стала совершенно незаметной. Ливингстон счел за лучшее самому пойти к людям, наиболее близким к покойному вождю, и поговорить с ними. Он советовал им всем объединиться и поддерживать наследника и преемника вождя. Люди были готовы следовать его добрым советам и просили, чтобы он также дружески относился к детям Себитуане, как и к самому вождю, и поддержал бы его преемника; никто и не думал приписывать Ливингстону вину в смерти Себитуане.

Достоинство вождя, по завещанному желанию покойного, переходило к одной из его дочерей, проживающей в двенадцати днях пути на север. Теперь Ливингстону следовало обращаться к ней в надежде, что она выполнит обещание отца: позволит осмотреть свои владения и предоставит подходящее место для создания новой миссионерской станции - должен же он где-то построить новое жилище для семьи, раз уж он не хочет возвращаться в Колобенг. Через несколько недель посыльный сообщил, что ему разрешено посещать любую часть владений макололо.

И вот вместе с Осуэллом продолжают они путь на северо-восток. В конце 1851 года совершенно неожиданно для себя отряд добрался до большой глубоководной реки шириной в несколько сот метров. На восток, к океану, такую массу воды несет, насколько известно, только одна река - Замбези. На португальских картах эти места не показаны: видимо, португальцы никогда не проникали сюда. Таким образом, Ливингстону посчастливилось сделать второе открытие, более важное, чем открытие озера Нгами.

Замбези предстала перед ним в конце сухого сезона, при самой низкой воде. Во время дождей вода поднимается на шесть-семь метров, и река затопляет прилегающие берега на пятнадцать - двадцать миль. Тогда все междуречье Замбези и Чобе (Квадо) бывает залито водой и макололо обитают на заболоченных, поросших высоким камышом, вытянутых вдоль реки Чобе полосках суши, обеспечивающих им защиту от врагов.

О поселении европейцев в этих местах, рассадниках малярии, по-видимому, не может быть и речи. К тому же Ливингстон не хотел уговаривать макололо, чтобы они в угоду ему отказались от безопасного для них места и переселились в более возвышенную и более здоровую местность, где, однако, не было никаких естественных препятствий для защиты от нападений матабеле. Значит, от мысли поселиться среди них пришлось отказаться. Кроме того, он понимал, что буры не станут долго терпеть его миссионерскую станцию у баквена, и решил пока вообще отказаться от организации станции, а полностью посвятить себя новой великой цели исследовать возможности установления торговых путей в Африку. Конечно, это трудная и опасная задача, и подвергать таким испытаниям семью он не вправе. И он решает отправить ее на некоторое время в Англию, по крайней мере до тех пор, пока не отыщется подходящее место для миссионерской станции - зародыша цивилизации и христианской веры. Это место одновременно будет и домашним очагом ему, его семье, как когда-то был Колобенг.

Колобенгом он был недоволен. Чего он там добился? Вождь Сечеле, правда, согласился принять крещение, но как он изменился! Прежде это был страстный охотник, стройный, гибкий, пользовавшийся уважением своего народа. Люди боялись его ослушаться. А теперь он ежедневно часами сидит на корточках, склонившись над Библией, полнеет, и многие не только не уважают, но даже и презирают его. Они ненавидят новую веру - колдовство, при помощи которого белый человек овладел их вождем.

"У нас здесь очень и очень трудно работать", - пишет Ливингстон своим родителям в 1850 году.

Итоги прошлых лет, проведенных в Маботсе, Чонуане и Колобенге, обескураживающие, а надежды на будущее, которыми Ливингстон пытался себя утешить, не предвещали ничего хорошего. "Мне известно пять достоверных случаев, когда благодаря нашему влиянию удалось предотвратить войну". Это, пожалуй, единственный реальный успех миссионера Ливингстона у баквена.

Опыт Колобенга показал, что для торговли и миссионерской работы здесь нет еще надлежащих условий. При таких обстоятельствах Ливингстону нечего и думать о создании новой миссионерской станции. Правда, очень не хотелось разлучаться с семьей. "Но с другой стороны, какая надобность, - стараясь не думать о неприятном, утешал себя Ливингстон, - чтобы дети были со мной, какая польза от этого?"

Однако сознавал он или нет, но годы, проведенные в Колобенге, единственное время в его жизни, когда он имел домашний очаг и жил вместе со своей семьей.

Противники и завистники Ливингстона упрекали его в пренебрежительном отношении к семье: жену и детей он, мол, не колеблясь принес в жертву своему честолюбию. Упрек был явно несправедлив: он очень тяжело переживал расставание с семьей; лишь дневники и письма выдают его душевную драму: он глубоко любил семью и страстно тосковал по ней. Только сознание того, что ему предстоит выполнить более высокий долг перед богом и людьми, помогло ему превозмочь боль разлуки.

В августе 1851 года Ливингстон с сопровождающими его людьми едет в Кейптаун, чтобы отправить семью на родину. Караван движется медленно. В дневнике Ливингстона под датой 15 сентября стоит короткая запись: "Сын, Уильям Осуэлл Ливингстон родился в местечке, которое мы всегда называем Бельвью"*.

_______________

* Bellevue (фр.) - в переводе "прелестное местечко". Так нередко называются поселения во Франции и некоторых других странах. Видимо, первым поселенцам пришлось место по душе. Для супругов Ливингстон это название ассоциировалось со счастливым для них событием - рождением сына. - Примеч. пер.

Миссионерская станция в Колобенге пришла в запустение. Часть имущества взяли баквена. Однако вождь не преминул навестить Ливингстона и привел ему в подарок вола. Учитывая тогдашние трудности Сечеле, это была настоящая жертва. Нелегко было Ливингстону покидать баквена, но долг требовал этого. К тому же он не давал им обещания навсегда остаться с ними.

После краткой остановки в Курумане, у родителей Мэри, путешественники продолжают путь. 16 марта 1852 года они прибывают в Кейптаун. Выглядят здесь они довольно странно. Прошло одиннадцать лет, как Ливингстон здесь не был. Его "костюм теперь казался старомодным", но он слишком беден, чтобы приобрести новую одежду. На путешествие Ливингстон истратил не только все миссионерское жалованье за 1852 год - сто фунтов стерлингов, но и наделал долги под жалованье за следующий год. Осуэлл, щедрый, как всегда, охотно помог ему и просил не выражать ему благодарности: Ливингстон, мол, имеет такое же право, как и он, на деньги, которые он выручит от продажи добытой им слоновой кости.

23 апреля Ливингстон провожает жену и четверых детей на борт парусника, отплывающего в Англию. Ему жаль расставаться с родными, ведь он не увидит их два года. Дольше он не выдержит разлуки с ними, через два года приедет на родину.

ОТ КЕЙПТАУНА ДО АНГОЛЫ

Нападение буров на Колобенг

С апрельского дня 1852 года для Ливингстона, который простился с семьей, началась новая жизнь. Этот день в какой-то мере вернул ему прежнюю свободу; теперь его замыслы, как и намечаемые практические действия, мало связаны с профессиональным долгом миссионера. Правда, в пути он то там, то здесь еще проповедует божье слово, беседует с африканцами о христианской вере, но все это делается мимоходом. Пока брошенное в почву семя даст всходы, сеятель уже ушел дальше. Можно себе представить, какие странные представления рождались у его слушателей от таких, например, понятий, как грехопадение, искупление, воскрешение: ведь в их языке не было таких слов! Иногда казалось, что проповедями он скорее всего успокаивал свою совесть, ибо в обычном смысле слова он уже не был миссионером. Его тревожат упреки в мирском честолюбии собратьев по религии. Кроме того, он опасается, что в Лондонском миссионерском обществе может сложиться впечатление о нем скорее как о путешественнике-исследователе, чем о миссионере, ибо в Кейптауне он с удивлением обнаружил, что имя его стало известно благодаря открытию озера Нгами. Поэтому он представил правлению миссионерского общества подробный план дальнейших путешествий и исследований. К его удовольствию, общество одобрило их.

В Кейптауне Ливингстон тщательно готовится к дальнейшим географическим открытиям и исследованиям. Он обращается к астроному Маклиру, чтобы восстановить и пополнить свои познания в астрономии, изрядно подзабытые за годы миссионерской деятельности и странствий. В предстоящем путешествии он хочет определить координаты множества пунктов. Маклир охотно соглашается помочь ему и выражает готовность проверить впоследствии наблюдения Ливингстона, а если нужно, и уточнить их.

В то время Ливингстон написал несколько трактатов: о миссионерской деятельности, о так называемых кафрских войнах - борьбе народов коса и зулу против европейских завоевателей, о языке бечуана.

В одной из статей он заявлял, что буры позорят христианство, а местная церковь покровительствует им. Церковь, говорил Ливингстон, "была и остается оплотом рабства, она оправдывает буров, грабящих скот и забирающих имущество у кафров". Руководствуясь чувством гуманности, он возмутился, когда миссионерский журнал не пожелал опубликовать его статью по "политическим соображениям".

Ливингстон был глубоко убежден - и никогда не отказывался от своего убеждения, - что его соотечественники - более добрые христиане, чем буры. Ему и в голову не приходило, что борьба Англии против рабства продиктована отнюдь не стремлением к установлению дружбы народов. Причины совсем другие - хитро замаскированные военные приготовления к войне с бурами, соперниками англичан в борьбе за господство в Южной Африке. Но когда речь идет о подавлении недовольства африканского населения, то тут британцы и буры едины. Запретив продавать огнестрельное оружие и боеприпасы миролюбивым гриква и бечуана, британцы по сути дела способствовали охоте буров за рабами и грабежу скота: буры спокойно нападали на беззащитных бечуана. Ливингстон, конечно, мог и не понимать, что его соотечественников в Кейптауне не интересовали возможные последствия этого запрета. К тому же договор, заключенный с бурским Свободным государством Трансвааль, создавал видимость безопасности для местного населения, ибо объявлял рабство незаконным. Но поскольку бечуана были лишены возможности иметь необходимое оружие, чтобы защитить себя, договор фактически превращался в клочок бумаги: трансваальские буры и не думали отказываться от захвата рабов они ведь только из-за того и выехали из Капской колонии, чтобы беспрепятственно заниматься охотой на рабов.

Представление Ливингстона, что англичане в этом вопросе морально выше буров, мешало ему понять действительность: в подавлении и эксплуатации местного населения англичане и буры были заинтересованы в равной мере.

В начале июня 1852 года Ливингстон отправляется из Кейптауна в первое большое путешествие. Сначала путь идет на север, к макололо и в сторону Замбези, затем на запад, к Луанде - главному городу португальской колонии Ангола на побережье Атлантического океана. Средством передвижения служит неуклюжий фургон, каким буры пользовались здесь издавна. Волы у него тощие, но он слишком беден, чтобы обзавестись лучшими. Вначале Ливингстона сопровождали два крещеных бечуана из Курумана и два баквена, а также две няни, приехавшие в Кейптаун с его семьей и теперь возвращавшиеся домой, в окрестности Колобенга. К экспедиции присоединился и африканский купец по имени Флеминг.

Зима только что сменила сухое лето, ландшафт был унылым, как в пустыне. Названия поселений часто свидетельствовали, что по просторам равнины некогда бродили многочисленные стада буйволов, слонов, антилоп, теперь уже давно истребленных; в настоящее время их можно встретить лишь в глубине материка, за сотню миль отсюда.

Усадьбы буров теснились у источников, зачастую в окружении садов, огородов, пашен; еще дальше простирались выгоны. Ведя экстенсивное хозяйство, буры то и дело переходили на новые земли. Увеличивающиеся стада крупного рогатого скота и овец требовали все новых и новых пастбищ. А из Европы все время прибывали поселенцы. Пригодные к обработке земли, на которых местные жители занимались охотой или перегоняли с места на место свои стада, буры считали пустующими и поэтому как бы законно присваивали себе.

Почти на четырнадцать дней Ливингстон задерживается в Курумане. Сичуана, язык бечуана, он понимает почти так же хорошо, как и сами бечуана, и, слушая их беседы между собой, Ливингстон лучше узнает жизнь этих людей.

Моффат десятилетиями живет и работает в Курумане и его окрестностях и добился большого успеха. Теперь сотни людей гриква и бечуана стали христианами и научились читать и писать; к крещению не допускали тех, кто не умеет читать. И все же успехи Моффата вызвали у Ливингстона лишь разочарование. У африканцев, обращенных в христианство, эта вера не проникает глубоко в душу. Как-то один довольно умный вождь высказался так: "Мы, свои, понимаем друг друга гораздо лучше, чем вы нас. Конечно, изрядное число крещеных стали христианами. Но иные только прикидываются верующими, чтобы заручиться благосклонностью миссионера и добиться всяческих выгод. А некоторые объявляют себя христианами, поскольку это что-то новое; беднякам, например, кажется, что тем самым повышается их достоинство". Ливингстон находит, что по сравнению с язычеством это все же большой прогресс. И в этом заслуга неутомимого Моффата: миссионерская станция в Курумане - всецело его детище. "Такие места, как Куруман, едва ли можно всерьез считать собственностью Лондонского миссионерского общества. Эта прекрасная станция устроена не на английские деньги, она создана потом и кровью одного лишь человека, и, однако, у его детей нет местечка на земле, которое они могли бы назвать своей родиной". На такие горестные замечания наводят его и мысли о собственных детях.

Однажды в Куруман приходит женщина баквена и передает миссионеру Моффату письмо от вождя Сечеле. Ливингстон сразу узнает ее: это жена Сечеле. Она сообщает, что буры напали на баквена в их новом месте проживания, опустошили и домик Ливингстона в Колобенге. Она едва избежала смерти, спрятавшись с маленьким ребенком в расщелине скалы, с вершины которой стреляли буры. В письме Сечеле рассказал, как все это произошло. Перед новым "городом" Сечеле появились сотни четыре буров с многочисленным вспомогательным отрядом из местных; с ними было восемьдесят повозок и несколько пушек. Так как это была суббота, Сечеле увещевал их как христиан вспомнить третью заповедь Христа "Чти день праздника" и отказаться от борьбы в праздничный день. Буры согласились. В воскресенье утром и после полудня буры появились даже в церкви и слушали проповедь Мебальве. После второй церковной молитвы они объявили войну Сечеле, так как он, мол, разрешает англичанам проходить через свои земли. Сечеле повторил лишь то, что он уже ранее заявлял: он мирный человек и англичане никогда не обижали его, обходились с ним всегда хорошо, поэтому он не мог чинить им препятствий в их деятельности.

В понедельник на рассвете буры открыли огонь по городу, в результате чего возник пожар, а затем последовал штурм. Жители города под водительством Сечеле мужественно оборонялись весь день, а затем под покровом ночи укрылись в горах. В этот день погибло шестьдесят баквена, среди них были женщины и дети; многие попали в плен. Буры увели весь скот и увезли имущество. Особенно болезненно переживал Ливингстон тот факт, что они угнали с собой около двухсот учеников его миссионерской школы, которые станут теперь рабами буров.

Несмотря на свои "победы", буры неистовствовали, ведь впервые они понесли потери: двадцать восемь буров были убиты. Во время прежних набегов убитые были лишь на одной стороне, африканцев, но на сей раз там, где годами проживал Ливингстон, англичанин, у них оказались потери, да к тому же довольно большие. Этот британец, по-видимому, научил черных оказывать сопротивление бурам - это ясно! Чтобы отомстить ему, буры двинулись в Колобенг и разграбили его домик, находившийся в сохранности в течение многих лет. Они уничтожили аптечку, искромсали книги, погрузили его пожитки в повозки, чтобы затем продать все с аукциона. Буры угнали с собой также скот, принадлежавший Ливингстону и двум его ученикам - Мебальве и Паулю. Людей же, охранявших это имущество, они просто перебили.

Ливингстону еще повезло, что сам он не попал в руки буров; в гневе они, пожалуй, исполнили бы свою угрозу и убили бы его. В крайнем случае они непременно захватили бы его с собой и тем самым помешали бы его планам дальнейших исследований. Будучи снисходительным и добрым по натуре, он был нетерпим к несправедливости и жестокости. Об этом факте он рассказал в письмах и отчетах. И наконец, этот случай лишний раз убедил его в справедливости поставленных задач: "Правда, потеря книг, которые были спутниками моего детства, болью отозвалась в моем сердце, но по существу грабеж даже помог мне обрести полную свободу для проведения экспедиции на север. Поэтому я тут же перестал печалиться. Буры решили закрыть мне доступ в глубь материка, но я преисполнен решимости открыть эти земли с божьей помощью. Будущее покажет, кто больше преуспел - буры или я".

Угрозы буров Ливингстону привели к неприятным последствиям: в Курумане не нашлось никого, кто согласился бы сопровождать его в поездке на север. Буры намеревались преследовать его караван усиленным отрядом конников, если он ступит на "их" земли. Поскольку он не мог найти погонщиков, то те две недели, которые он хотел пробыть в Курумане, превратились в месяцы.

Наконец ему удалось все же разыскать троих людей, отважившихся ехать с ним. 20 ноября он покинул Куруман. К сожалению, скоро выяснилось, что его спутники не годились для такого предприятия: они принадлежали к тем людям, "которые сумели быстро усвоить пороки европейцев, но не их достоинства". Но другого выбора уже не было, и оставалось лишь радоваться, что отряд хоть как-то продвигается.

Через несколько дней Ливингстон неожиданно встречает вождя Сечеле, который направляется в Англию, к королеве. Сечеле никак не мог понять, что же происходит в мире. Два его ребенка и их мать - одна из бывших жен захвачены бурами. Разве англичане не понимают, что, запретив продавать огнестрельное оружие местному населению, они оставили его вместе с народом безоружным перед своими злейшими врагами - бурами, они бросили его на произвол судьбы? Он все еще верит в великодушие и справедливость англичан, свидетельством чему была жизнь Ливингстона, поэтому хочет лично передать жалобу королеве Виктории. Сечеле предлагает Ливингстону ехать с ним, однако тот предвидел, что поездка Сечеле будет напрасной, и убеждал Сечеле отказаться от нее. Удивленный и потрясенный Сечеле вопрошает:

"Как же может быть, чтобы королева не выслушала меня, если я явлюсь к ней?" - "Она, конечно, выслушала бы тебя; трудность состоит в другом - как до нее добраться". Но это не испугало вождя: "Ведь я проделал уже такой далекий путь!.."

Позже Ливингстон узнал, что вождю удалось добраться до Кейптауна. Там у него иссякли средства, и он вынужден был возвратиться, ничего не добившись.

Расставшись с Сечеле, Ливингстон продвигается далее на север по краю пустыни Калахари, местами немного углубляясь в нее и тщательно избегая встречи с бурами.

В последний день 1852 года экспедиция достигла нового города Сечеле, расположенного на холмах. Никогда еще Ливингстон не видел баквена такими жалкими, как на этот раз: буры угнали у них большую часть скота, сожгли все зерно, одежду и утварь.

Отправляясь в Англию к королеве, Сечеле строго наказал своим подданным не мстить бурам. Но вопреки наказу группа молодых баквена, встретившись с небольшим отрядом буров, идущих с охоты, преградила им путь и, когда перепуганные охотники бежали в беспорядке, захватила их волов и повозки. Этот налет буры сочли, по-видимому, за начало мелкой войны; они тут же выслали посредников, чтобы предложить баквена мир. Те в свою очередь потребовали выдачи захваченных жен и детей. Одновременно они выставили сильные вооруженные отряды у проходов на холмах, а также во всех ущельях. Прибыв на переговоры, представители буров чувствовали себя во власти баквена и со страху, как позже выяснилось, приняли все условия баквена. Ливингстон был свидетелем возвращения одного из сыновей Сечеле: растроганная мать обнимала его со слезами на глазах. Плакали также и многие другие женщины, дети которых так и не вернулись. Ливингстон записал имена невернувшихся юношей и девушек; многие из них посещали его миссионерскую школу. Он знал, что баквена очень любят детей, и хотел бы помочь рыдающим матерям, но дать твердое обещание, что ему удастся вернуть детей, не мог.

После возвращения из Кейптауна Сечеле вместе со всем своим народом отправляется дальше на север. Впоследствии ему пришлось создавать еще не один город, который потом забрасывался и быстро приходил в упадок. Неудачи Сечеле, однако, не уменьшили его влияния; напротив, многие бечуана, жившие ранее на территории Трансвааля, захваченной бурами, присоединились теперь к нему.

Во время более чем сорокалетнего правления Сечеле сумел сохранить независимость своей страны. Лишь когда немцы утвердились в Юго-Западной Африке, Великобритания объявила Бечуаналенд протекторатом (1884 год), создавая тем самым для себя мост между Южной и Центральной Африкой, а заодно препятствие для германской экспансии из Юго-Западной Африки в глубь материка.

Львы, слоны, буйволы, носороги...

Свое первое исследовательское путешествие Ливингстон описывает значительно ярче, чем прежние поездки, во время которых миссионерская работа была на первом плане. Теперь о религии заходит речь лишь изредка, хотя, как и прежде, он читает проповеди, устраивает богослужения. Его наблюдения над природой, жизнью животных и растений носят уже научный характер; он рассказывает о львах, слонах, буйволах, носорогах, птицах, рыбах, насекомых. Пишет о геологическом строении местности, о плодородии почв и системе водостока. Однако больше всего его интересуют люди. По собственным наблюдениям он описывает обряд обрезания у бечуана и упоминает, что на эти церемонии не допускаются иностранцы. Сообщает о распределении работ между членами общины, об обработке полей, где все делается при помощи мотыги, о прическах, украшениях, болезнях. Записи его носят деловой, объективный характер, нигде не поддается он искушению вызвать сенсацию.

Тогда еще не знали охоты с кинокамерой, и рисунки к книгам африканских путешественников давали читателям волю для буйной фантазии, особенно когда иллюстраторы показывали царя зверей. Поэтому довольно реалистично выглядит изображение льва Ливингстоном: "Встречаясь среди бела дня со львом, - что отнюдь не редко случается, - если ты не исходишь из заранее созданного представления о чем-то "благородном" или "величественном", ты видишь просто зверя, который немного крупнее самой большой собаки, когда-либо виденной тобою... Как правило, можно не опасаться льва: если его не трогать, то, день ли, лунная ли ночь, он не нападает на человека, за исключением периодов течки, ибо тогда они пренебрегают любой опасностью... На улицах Лондона, где снуют экипажи, подвергаешься большей опасности, чем в Африке при встрече с львом, если ты, конечно, не охотишься на него".

Страна бечуана была тогда невероятно богата дичью. Два английских охотника лишь за один выезд убили семьдесят восемь носорогов. "Но теперь, - пишет Ливингстон в 50-х годах прошлого столетия, - любитель охоты уже не найдет столько дичи, ибо с тех пор местное население обзавелось огнестрельным оружием и крупная дичь растаяла, как весенний снег".

Наиболее опасной считается охота на слонов - будешь ли ты верхом на лошади или пеший. Особенно опасно, когда всадник имеет дело с разъяренным слоном: лошадь, не приученная к такой охоте, при страшном реве лесного великана обычно останавливается как вкопанная и дрожит от испуга или бросается вскачь так, что всадник рискует быть растоптанным. Иной охотник уже при первом нападении слона погибает. И Ливингстон советует начинающим нимродам* заранее потренироваться: стать между железнодорожными рельсами и стоять до тех пор, пока не останется лишь несколько шагов до приближающегося поезда...

_______________

* Н и м р о д - легендарный библейский отважный охотник. - Примеч. пер.

15 января 1853 года караван Ливингстона покидает город баквена и направляется дальше на север. По ту сторону темной базальтовой цепи гор Бамангвато экспедиция вынуждена придерживаться восточного края пустыни Калахари. Неделями путь идет почти по безводной местности. Пять дней вообще нечем было поить волов, половина из них пала от жажды. После полудня становится так жарко, что нельзя дотронуться до земли, и даже африканцы с затвердевшими, привычными к горячей земле ступнями вынуждены надеть кожаные сандалии. Путешественники без конца роют колодцы, но приходится очень долго ждать, пока там наберется хотя бы немного воды; иногда дня два уходит на то, чтобы напоить животных и дать им отдохнуть. Продвижение идет так медленно, что это внушает опасения. Вблизи редких естественных источников целыми днями топчутся стада зебр, антилоп гну и буйволов; тоскливо поглядывая на воду, ждут они ухода непрошеных гостей.

Вскоре все участники экспедиции, кроме Ливингстона и одного молодого баквена, стали поочередно заболевать неизвестным видом лихорадки. Продвижение теперь совсем застопорилось. Уход за волами лег всецело на плечи здорового юноши, а Ливингстон ухаживал за больными. Время от времени вместе с бушменами Ливингстон ходил на охоту. Ему не хотелось, чтобы они удалялись от экспедиции, поэтому он отдавал бушменам убитых зебру или буйволов, рассчитывая на их помощь в нужный момент. Вынужденная остановка дала ему возможность определить географические координаты местности, да и позже он непременно использует для таких целей остановки, если не мешает облачность.

Больные еще не оправились, но Ливингстону не терпится идти вперед. Все вместе они сооружают в фургоне койки для наиболее слабых, и караван медленно тянется дальше.

Выпавшие в конце февраля ливни преобразили местность, куда только что прибыла экспедиция: повсюду зеленела сочная трава, деревья были в цвету, и между ними, словно зеркала, глядели лужи, весело щебетали птицы. По мере продвижения экспедиции лес становится гуще. То и дело приходилось прибегать к топору, чтобы проложить путь воловьей упряжке. Дожди участились. "Целый день мне пришлось валить деревья, и с каждым ударом топора на спину обрушивался ливень. Правда, он действовал освежающе". Иной раз попадался могучий ствол векового баобаба, называемого также обезьяньим хлебным деревом. "А не ведут ли эти деревья свое происхождение от времен Ноя и всемирного потопа?" Доктор Ливингстон вполне серьезно взвешивает все "за" и "против": для него мифы Ветхого завета имеют реальный смысл. Странно, но для него характерно именно такое сочетание глубокого научного проникновения в суть природных явлений с детски наивной, кроткой верой в могущество бога.

Далее простирается холмистая местность, часто встречаются большие безлесные участки. Ливингстон воспроизводит картину ландшафта, подобную старинным изображениям райских кущ: "По прогалине в яркой и пестрой растительности, извиваясь, течет ручей. Стадо красных антилоп паллах остановилось на опушке у крупного баобаба; глядя на нас, они как бы раздумывают, не взбежать ли на холм, в то время как антилопы гну, коровьи антилопы и зебры явно озадачены появлением непрошеных гостей. Одни животные беззаботно пощипывают травку, другие, кажется, настороже и вот-вот готовы пуститься вскачь. Крупный белый носорог тяжело идет через долину, совсем не замечая нас, подыскивая, видимо, для себя подходящую грязевую ванну. Напротив антилоп паллах под покровом деревьев остановилось многочисленное стадо черноголовых буйволов.

Тихий воскресный день... Дичь непуганая, ручная. Когда я с бушменами проходил мимо, куду и жирафы разглядывали меня как редкое существо. Однажды на рассвете к лагерю приблизился лев, обошел вокруг волов и громко зарычал, недовольный, что волы стояли спокойно, не проявив к нему никакого внимания. Раздраженный лев убежал, но издали долго еще доносился его зычный голос.

Многочисленные лужи, свидетельство недавнего половодья, убеждали меня, что неподалеку находится большая река Чобе - правый приток Замбези". У реки три года назад Ливингстон по пути к Себитуане встретил первых макололо. И вот экспедиция достигла какой-то реки, вероятно, южного рукава Чобе, и сделала несколько попыток пересечь ее, но напрасно. Бушменам, сопровождавшим экспедицию, все это, видимо, изрядно наскучило, и однажды утром они исчезли.

Ливингстон решил на некоторое время оставить караван и отправиться на рекогносцировку лишь с одним спутником, взяв с собой только продукты и одеяла. Среди сопровождающих его африканцев он выбрал самого сильного и здорового. В маленькой понтонной лодке, которую Ливингстон на всякий случай хранил в фургоне, путники переплыли реку. Затем около двадцати миль двигались на запад, надеясь выйти к реке Чобе и повстречать там макололо. "В северном направлении река была совсем рядом, но мы тогда этого не знали. Низменность, по которой мы едва передвигались в первый день, была залита водой по щиколотку и поросла густой травой по колено. Вечером мы подплыли к сплошной стене тростника высотой шесть-семь футов, далее пробиться было невозможно. Еще и еще раз мы пытались это сделать, но всюду столь глубоко, что в конце концов нашу затею пришлось оставить".

Наконец путники добрались до высоких деревьев и решили заночевать. Ливингстону удалось подстрелить антилопу, он развел костер и стал готовить ужин. Потом, плотно завернувшись в одеяла, путники провели безмятежную ночь.

"На следующее утро, когда мы вскарабкались на самое высокое дерево, перед нами открылась обширная водная гладь, окаймленная непроницаемой стеной тростника, - это и была желанная Чобе. Два поросших деревьями острова, которые мы впереди увидели, были намного ближе к открытой воде, чем берег, где мы находились, поэтому мы решили перебраться туда. Однако путь к ним оказался нелегким. В зарослях камыша встречалась своеобразная трава, листья которой походили на зубчатую пилу. При малейшем прикосновении они резали руки, как бритва. Местами тростник был перепутан прочным, как шпагат, вьюнком и превратился в непроходимую растительную стену. Мы чувствовали себя в ней пигмеями. Приходилось вдвоем со всей силой налегать на тростник, гнуть его вперед, чтобы затем пройти по этому едва ли надежному настилу. По спинам струился пот. Когда солнце поднималось высоко и не было никакого ветерка, мы задыхались от жары, и только вода, доходившая до колен, освежала нас. После долгих часов мучений мы все же достигли острова. Мои прочные молескиновые брюки выглядели так, будто были обработаны рашпилем, кожаные брюки моего спутника разорвались. Раны на ногах кровоточили. Я разорвал носовой платок и перевязал колени.

От острова до открытой воды оставалось еще около сорока - пятидесяти ярдов. Но здесь мы наткнулись на плотную массу папируса. Растения напоминали маленькие пальмы, высотой от восьми до десяти футов, и так прочно переплелись вьюнком, что даже обоюдными усилиями мы не могли наклонить их. Но наконец мы напали на тропу, проложенную бегемотом, и добрались до открытой воды. Я тут же решил испробовать глубину - и погрузился по шею".

Путники заночевали в заброшенной хижине на старом термитнике. После сырой холодной ночи Ливингстон продолжал рекогносцировку в понтонной лодке. Целый день путешественники плыли вниз по реке Чобе. Вдоль обоих берегов тянулась бесконечная стена тростника. Ливингстон уже думал, что следующую ночь придется провести в лодке и остаться без ужина, но в вечерних сумерках вдруг увидели поселок макололо. "Жители смотрели на нас, - пишет Ливингстон, - как на привидения, их лица выражали изумление". "Он спустился с облаков, - удивлялись макололо, - и приехал к нам на спине бегемота! Мы полагали, что без нас никто не сможет перебраться через Чобе, и вот он, словно птица, оказался здесь!"

На следующий день Ливингстон и его спутник возвращаются в свой лагерь по затопленной местности. "Во время нашего отсутствия люди пустили скот в лесок, где водится муха цеце. Эта неосторожность стоила мне десятка прекрасных волов. После двух дней отдыха к нам прибыли несколько вождей макололо из Линьянти с партией людей из народности бароце, которые должны были переправить нас через реку. Делали они это с такой ловкостью, что можно только поражаться; они плыли и виртуозно ныряли между волами, разобрали повозки и погрузили наши вещи на сцепленные лодки. Теперь мы среди друзей".

23 мая 1853 года Ливингстон прибыл в Линьянти - главный город народа макололо.

В гостях у макололо

Все население Линьянти, насчитывавшее тогда шесть-семь тысяч жителей, вышло встречать экспедицию, чтобы подивиться чужеземцам и их воловьим фургонам. В прошлый раз Ливингстон прибыл ночью, и жителям не довелось поглядеть на это диво.

Дочь Себитуане уже не была верховным вождем. У макололо достоинство вождя было несовместимо с положением женщины: мужчина у них господин для своей жены или жен. К тому же другие женщины так язвили и то и дело подпускали такие шпильки, что она в конце концов отреклась от власти в пользу своего брата Секелету.

Новый верховный вождь, или царь, народа макололо - очень высокий стройный молодой человек. Лицо его светло-коричневого цвета, которым гордятся макололо, так как это резко отличает их от чернокожих племен, приносящих им дань. Ливингстона он встретил с таким же дружелюбием, как когда-то покойный Себитуане, отец Секелету. Для приема гостей он велел принести множество кувшинов, до краев наполненных пивом. Женщина, подносившая гостю кувшин, по обычаю здешних мест сначала сама отпивала из него полный глоток, как бы свидетельствуя, что пиво не отравлено.

Пока Ливингстон не отбыл со своей экспедицией, Секелету постоянно проявлял заботу о гостях, щедро снабжая их необходимым. Утром и вечером им посылали молоко от двух выделенных для них коров и каждую неделю забивали одного или двух быков. Несколько лет назад, когда Ливингстон был гостем отца нынешнего верховного вождя, он с помощью местных жителей обработал клочок земли и посадил там для себя кукурузу. Местные жители собрали урожай и сохранили его, а теперь из этой кукурузы женщины натолкли прекрасную муку. Юный вождь вдобавок преподнес им еще несколько больших кувшинов меда. А когда подчиненные племена приносили в Линьянти дань макололо, гостям посылали также и земляные орехи.

В знак благодарности гости обычно преподносят хозяевам подарки, но хозяева никогда не станут их выпрашивать. Однако в приморских районах европейцы основательно подорвали этот старинный обычай: "Едва прибыв, они ищут, где бы купить продукты, и вместо того, чтобы переждать, пока им предложат готовый ужин, они сами себе варят, а часто даже и отказываются принять участие в пиршестве для гостей, которое, собственно говоря, специально для них же и приготовлено. И нередко заранее преподносят местным жителям подарки, прежде чем те окажут какую-либо услугу".

Прожив неделю в Линьянти, Ливингстон заболел лихорадкой. Стараясь узнать, что в таких случаях применяют его местные коллеги, он попросил прийти одного из врачей Секелету. Тот предписал отвар из трав, велел хорошенько пропариться и прокоптиться дымом. Благотворности этих действий Ливингстон не ощутил. "Пропарившись так, что едва остался жив, и продымившись до состояния копчености, я пришел к выводу, что сам могу вылечиться скорее, чем с их помощью... Очень важно при этом не думать о своей болезни. Если человек малодушен и при каждом приступе лихорадки приходит в отчаяние, он не сможет побороть болезнь".

Здесь, в Линьянти, как и всюду, где Ливингстон задерживался на какое-то время, он устраивает богослужения на большой котла. На них обычно присутствовало свыше пятисот человек. Особой торжественности, правда, не было. Многие матери приходили с малышами, и, когда все присутствующие на молитве опускались на колени, дети начинали громко плакать, а взрослые хихикать, а как только произносилось "аминь", раздавался всеобщий громкий смех. Однако, как бы серьезно ни относился Ливингстон к выполнению своего миссионерского долга, фанатиком он все же не был: "нельзя строго осуждать их за нарушения богослужений, иначе у них сложится впечатление о вашей чрезмерной назидательности и надменности".

Когда Секелету однажды спросил у Ливингстона, чем бы он мог доставить гостю наибольшее удовольствие, тот ответил: "Мне очень хотелось бы помочь тебе и твоему народу стать христианами". Но как раз это-то его желание Секелету и не мог выполнить. Вначале он противился даже тому, чтобы его учили читать. Он опасался, что эти таинственные книги могут совратить его душу и привести к тому, что ему, подобно Сечеле, придется обходиться лишь одной женой, а он хочет держать не меньше пяти. Наконец Ливингстон отказался от попыток приобщить его к христианству, и при этом он не питал какой-либо неприязни к молодому вождю: "Искренность Секелету понравилась мне, ибо нет ничего более утомительного, чем беседовать с людьми, которые во всем только поддакивают". Да, поразительно слышать такие слова из уст миссионера! Неудачи и разочарования, которые довелось ему испытать в своей миссионерской деятельности, породили в нем не горечь и озлобление, а лишь терпимость и снисходительность, чего прежде ему так недоставало. Он познал теперь, как трудно африканцу разорвать вековые социальные устои, обусловленные характером сложившегося хозяйства. В своих требованиях к людям и надеждах перевоспитать их он стал гораздо скромнее. И терпение принесло результаты. Спустя некоторое время, когда кое-кто из пожилых макололо все же отважился сесть за книгу, Секелету вместе со своими друзьями последовал их примеру. За короткий срок они выучили алфавит, но, прежде чем раскрылись все их способности, Ливингстон отправился в дальнейший путь.

У макололо он занимался и врачебной практикой, но, как и в Чонуане и в Колобенге, проявлял здесь большую осторожность: "Я лечу только те болезни, которые не могут лечить местные врачи. Никогда не иду к больному, если лечащий его врач возражает. Поэтому, естественно, я имею дело только с тяжелыми случаями, но зато местные врачи не могут пожаловаться, что я лишаю их возможности показать себя. Когда я заболел лихорадкой и пожелал познакомиться, как они лечат, я мог спокойно довериться знахарям, ибо они питали ко мне только добрые чувства. Если при недугах местного жителя обходишься с ним хорошо и участливо, то наверняка завоюешь его доверие". Для Ливингстона африканцы - младшие братья и сестры европейцев, дети одного отца, и его долг, долг старшего брата, - учить их добру. Так с самого начала понимал он задачу миссионера и придерживался этого правила до конца своих дней, если только открытая враждебность отдельных лиц не вынуждала его прибегать к мерам самообороны, но это случалось редко.

Целый месяц провел Ливингстон в Линьянти среди макололо. В последующих путешествиях они на долгие годы стали его спутниками, и он смог оценить такие их добрые качества, как честность, верность и мужество, так что в конце концов проникся к ним любовью. Вполне естественно, что об этом народе он собрал особенно подробные сведения - об их характере, образе жизни, общественной организации и прошлом.

То племя, которое Себитуане когда-то привел сюда, на север, едва ли сохранилось в "чистом" виде. Большинство людей унесла лихорадка. Макололо прибыли из мест с очень здоровым климатом и поэтому оказались более подверженными, чем местное население, господствовавшей тут, в речных долинах, лихорадке.

А те "чистые" макололо, которые выдержали все превратности судьбы, давно уже смешались с другими племенами: Себитуане принял в свое племя молодых людей из покоренных им бечуана, чтобы пополнить ряды воинов, уносимых лихорадкой и непрерывными битвами.

"Истинные" макололо были разбросаны по разным селениям - по одной-две семьи. Это была господствующая прослойка. "Они подчиняли себе многие племена (они известны теперь под общим названием макалака), которых обязали выполнять всевозможные работы, и прежде всего обрабатывать их поля. В остальном макалака независимы, у каждого из них есть собственный клочок земли. Им нравится, если их называют макололо". Привыкнув с малых лет чувствовать себя господами по отношению к макалака, молодые макололо считают зазорным взять мотыгу в руки и совсем отвыкли от физической работы. Этому способствовало и то, что макалака обязаны были приносить дань: поставлять в Линьянти кукурузу или просо, земляные орехи, мед, табак, копья и деревянную посуду, лодки и весла, обработанные шкуры и слоновую кость. Когда представители этой народности прибывают для передачи дани, на большой котла собираются многочисленные любители поживиться чем-либо, ибо по установившимся обычаям большую часть даров вождь тут же раздает как подарки присутствующим, сохраняя у себя лишь немногое, главным образом слоновую кость. Затем он продает ее, однако выручку тоже раздает своим подданным. Если он не очень щедр, то обычно не пользуется любовью подданных.

Во время одного из путешествий по стране Ливингстон решил присмотреть подходящее место, где он мог бы создать новую миссионерскую и торговую станцию. Секелету вызвался сопровождать его в этой поездке и взял с собой свиту в 160 человек. Вначале путь шел вниз по течению Чобе до впадения ее в Замбези, которая здесь называется Лиамбай. В зависимости от того, на каком языке или диалекте говорят прибрежные жители, река носит различные названия: Луамбеджи, Луамбези, Амбези, Ойимбези, Лиамбай, Замбези. Однако все эти названия имеют одно и то же значение - большая река, главная река страны.

Местность всюду равнинная; то тут, то там возвышаются гигантские термитники, заросшие деревьями. Правый берег Чобе окаймляют непроходимые заросли тростника. Оглядывая караван, Ливингстон видит длинную цепь сопровождающих его людей. Она, как гигантская змея, извивается вдоль тропы. То и дело мелькнет или качнется на ветру фантастический головной убор макололо: страусовые перья, белые кончики бычьих хвостов или колпак из львиной гривы. На многих из них были красные куртки или пестрые куски ситца, купленного вождем у купца Флеминга, сопровождавшего когда-то Ливингстона в его путешествиях. Груз тащат темнокожие мужчины, представители подчиненных племен; у знатного, "истинного" макололо лишь палка в руке, и даже его щит несет иноплеменный слуга. Секелету находится в окружении своего рода личной гвардии - группы молодых людей его возраста; едет он верхом на одном из коней Ливингстона; сопровождающие, подражая ему, восседают на волах. Эта картина выглядит довольно забавно: у волов ни седел, ни уздечек, поэтому всадники то и дело сползают на землю.

В поселениях, встретившихся на пути, жители торопятся навстречу гостям, чтобы приветствовать своего вождя. "Да здравствует Великий Лев!", "Великий Вождь!" - несется со всех сторон. Эти почести Секелету принимает спокойно, с достоинством и тут же, собрав людей, велит сообщить ему новости. В заключение старейшина деревни, "чистокровный" макололо, приказывает принести пиво. Чаша, сделанная из бутылеобразной тыквы, наполняется до краев, и подношение быстро выпивается. Затем подают большие горшки, наполненные простоквашей, которую едят пригоршнями. Когда Ливингстон предложил им металлическую ложку, они доставали ею простоквашу из горшка, а затем стряхивали ее в горсть и ели, как у них принято. Скот для убоя Секелету брал из своих стад, разбросанных по стране, или принимал в качестве дани от старейшин деревень, по которым проходил.

Чтобы как-то пополнить рацион экспедиции, Ливингстон время от времени ходит на охоту. На травянистой равнине пасутся большие стада буйволов, зебр и антилоп - добыть мясо большого труда не составляет. Однако это занятие не приносит Ливингстону радости: "Даже в зимнее время солнце так печет, что удовольствие, доставляемое охотой, я с радостью передал бы кому-либо другому. Но макололо так плохо стреляют, что ради сбережения пороха я должен делать это сам".

Когда подошли к Замбези, Секелету впервые пришлось позаботиться о лодках. Собрав более тридцати штук и достаточное количество весел, путники начали свое плавание вверх по Замбези. Ливингстон выбрал себе лодку самую лучшую, хотя и не самую большую - тридцать четыре фута длиной. Шесть гребцов работали в лодке стоя; в зависимости от глубины они или гребли, или отталкивались шестами. Река в этих местах усеяна многочисленными островами, ширина ее местами превышает милю. По берегам зачастую тянутся дремучие леса, где обитают слоны и другие крупные животные. Кое-где над водой поднимаются скалистые утесы. "Для меня было истинным удовольствием видеть страну, которую еще ни один европеец не посетил".

Наконец река поворачивает на север, дно становится более скалистым, течение усиливается. Стремнины и водопады в рост человека мешают дальнейшему продвижению. Перед водопадом Гонье высотой около тридцати футов пришлось вытащить лодки на берег и волочить их более мили. Для этой работы макололо привлекли жителей большой деревни, лежащей вблизи водопада.

Подобно долине Нила, долина Бароце длиной около ста миль, по которой течет Лиамбай (Замбези), ежегодно затопляется. Поэтому поселения располагаются на холмах. Почва очень плодородная, можно выращивать два урожая в год, но во времена Ливингстона обрабатывалась едва ли десятая часть площади. На травянистых просторах паслись многочисленные стада крупного рогатого скота, дающего в изобилии молоко; однако и в качестве пастбищ эти земли использовались далеко не полностью. К несчастью, здесь свирепствовала болотная лихорадка.

Однако Ливингстон все же намерен проследить долину Бароце в северо-западном направлении вплоть до ее верховья и после этого принять окончательное решение о дальнейших планах исследования. Секелету тем временем решил остаться в Нальеле - "столице" страны бароце - и ждать его возвращения.

Долина все время отклоняется на север. И после многих дней пути Ливингстон нашел место, где в реку Лиамбай вливается с северо-востока не менее крупная река, которую местные жители называют Кабомпо. Здесь и кончается долина Бароце и вместе с ней владения Секелету. Ливингстону так и не удалось найти здоровую, не пораженную малярией местность, пригодную для поселения европейцев.

"Но я... решил во что бы то ни стало осуществить хотя бы вторую часть моих планов, поскольку первая цель не была достигнута". Эта вторая часть его планов состояла в том, чтобы отыскать пути, которые обеспечили бы стране макололо надежную связь с морем.

Последствия такого решения он едва ли мог предвидеть в то время. Это был окончательный отказ и от планов создания новой миссионерской станции, и от надежды на воссоединение с семьей. Значит, дети будут расти без отца. Опустошенный бурами домик в Колобенге - единственное, чем он еще владел. Разлука с Мэри и детьми болью отдавалась в его сердце; из далекой Африки к ним в Англию идут одно за другим нежные, полные тоски письма. Однако дело, которому он хотел посвятить всего себя, не оставляло места для каких-либо колебаний. В Англии с его профессией работы не найдешь, в Африке же совесть не позволяла ему вести спокойную жизнь оседлого миссионера. Все это сулило ему судьбу человека, лишенного родины и семьи. Одержимый честолюбием, с характером первопроходца и исследователя, он с легкостью шел навстречу своей нелегкой судьбе.

Прежде чем отправиться в далекое путешествие к западному побережью, Ливингстон снова возвращается в Нальеле и вместе с Секелету и его свитой еще раз едет в Линьянти.

На совете, созванном Секелету, обсуждается предстоящее путешествие Ливингстона{3}. Конечный его пункт - город Луанда в тогдашней португальской колонии Ангола. Один старик прорицатель предостерегает макололо от участия в нем. "Белый человек губит вас! - выкрикивает он как заклинание. - Ваши одежды уже пахнут кровью!" Но его никто не слушает, большинство против него, а Секелету просто высмеивает его. Отобраны двадцать семь человек, которые должны сопровождать Ливингстона. И это не какие-нибудь наемные кули, какие обычно сопровождают европейских исследователей или охотников. "Они... посланы, чтобы дать мне возможность выполнить предприятие, в котором я был заинтересован столько же, сколько сам вождь и большинство его людей. Они страстно желали наладить выгодную для них торговлю с белыми людьми".

Трое из Курумана, которые до сих пор сопровождали Ливингстона, стали так часто страдать от лихорадки, что из помощников превратились в обузу: много времени уходило на лечение и уход за ними. Поэтому он отправил их назад с купцом Флемингом, возвращавшимся домой. Из сопровождавших Ливингстона только двое - истинные макололо, остальные принадлежат к подвластным вождю племенам.

Ливингстон тоже обессилел от лихорадки. Стоит ему быстро поднять голову и взглянуть на небо, как у него начинает кружиться голова, приходится хвататься за что-либо, чтобы не упасть. Макололо часто обращаются к нему с вопросом: "Если ты умрешь, не будут ли белые укорять нас, что мы позволили тебе отправиться в эту неизведанную, вредную для здоровья и неприветливую страну?" И он отвечал, что его друзья не будут бранить их, потому что у Секелету он оставил на хранение книгу, в которой записано, как готовилась экспедиция; если судьбе будет угодно, чтобы он не вернулся, они должны отослать книгу Моффату. Это был его путевой дневник. И так как Ливингстон слишком замешкался с возвращением, Секелету передал книгу одному купцу с просьбой доставить ее в Куруман, но тот потерял бесценный документ; несмотря на все старания, Ливингстону так и не удалось его разыскать.

В последних письмах к родственникам Ливингстон просит их позаботиться о детях. "Ибо я твердо решил, - писал он, - довести до конца свои исследования южной части Африки, если даже это будет стоить мне жизни. Буры завладели моим имуществом, тем самым избавили меня от труда составлять завещание. С легким сердцем я простил их и счел, что лучше быть в числе потерпевших, чем среди грабителей".

Повозку и все ненужное пока имущество Ливингстон оставил на хранение у макололо, взяв с собой лишь необходимое, чтобы не обременять лишней поклажей сопровождавших его людей. Огнестрельное оружие экспедиции состояло из трех мушкетов и двух личных ружей Ливингстона. Из провианта взяли с собой сухари, чай, сахар и двадцать фунтов кофе. В предварительную свою поездку Ливингстон успел заметить, как много здесь дичи, поэтому стол, видимо, будет в достатке обеспечен мясом. Небольшой оловянный сундучок был заполнен рубашками, брюками, обувью, предназначенными для использования, когда он прибудет в цивилизованное общество; одежда для дороги была засунута в мешок. В нескольких ящиках находились медикаменты, книги, в том числе Библия, морской календарь, а также логарифмическая таблица и "волшебный фонарь". Просмотр фотоснимков через "волшебный фонарь" всегда более впечатлял, чем проповеди. Секстант, угломерный инструмент, используемый в мореходстве, термометр и компасы несли наиболее надежные люди. Боеприпасы были равномерно распределены по всем вещам, чтобы при несчастных случаях не потерять все сразу.

Спал Ливингстон в небольшой палатке, стелил на земле попону, а укрывался овечьей шкурой. Для меновой торговли он припас двадцать фунтов стеклянных бус. При длительном, многомесячном путешествии это снаряжение было, несомненно, довольно скудным. "Другие, может быть, нашли бы безрассудным пускаться в путь таким образом, но я был убежден в том, что если не достигну цели, то это произойдет не от нехватки каких-либо мелочей, а из-за недостатка мужества".

Через неведомые земли к западному побережью

Уже не раз мы об этом слышали, но при случае полезно и повторить: географическую карту мира прошлого столетия мы с трудом можем себе представить. Мы привыкли к тому, что на нынешних картах в наших атласах мы можем найти все, они усеяны линиями, пуансонами и названиями. И до того как откроем карту Африки, мы приблизительно знаем, как и куда текут Нил, Конго, Замбези, где расположены высокие горы и большие озера. Но вот представьте себе, что на какое-то время утрачены все эти познания и вместо рек и озер на карте расползлось огромное белое пятно, которое до второй половины прошлого столетия, как непроницаемое облако, укрывало глубинные области Африки. Естественно, у исследователя появляется соблазн восполнить пробелы в знаниях.

Когда Ливингстон отправился в первое по-настоящему научное путешествие, еще не было открыто ни одно из великих восточно-африканских озер, хотя, как ни странно, они уже столетиями изображались на географических картах; правда, их положение, размеры и форма показывались по-разному и были далеки от истинных. Еще не был решен вопрос об истоках Нила, а Замбези и Конго были известны лишь на коротких приустьевых участках. И вот на это огромное белое пятно почти одновременно повели наступление Ливингстон - с юга и запада, Бёртон, Спик, Грант и Бейкер - с востока и севера. Только в 50-х и 60-х годах, а также в результате путешествия Стэнли по Конго в 1876 и 1877 годах в общих чертах были решены основные загадки Африки{4}.

Необъятная страна, полная тайн и опасностей, - вот что значило белое пятно для смелых первопроходцев. Многие месяцы, а то и годы оторванные от внешнего мира, плыли они в неведомые дали по рекам, пробирались через бесконечные леса, саванны и болота, где им грозили смертью лихорадка, дикие звери и отравленные стрелы.

Это путешествие даже Ливингстону представлялось полным приключений, хотя он отнюдь не падок до них и не верит в существование рогатых, хвостатых и одноглазых людоедов, о чем охотно тогда рассказывали африканцы, прибывающие из глубинных мест. Выступление в путь из Линьянти открывает новую главу его жизни.

11 ноября 1853 года Ливингстон и двадцать семь макололо покинули Линьянти и отправились в челнах вниз по реке Чобе. Широкая и глубокая река, извиваясь, как бы с трудом прокладывала себе путь. На берегах макололо всюду создали поселки в качестве сторожевых постов против своих извечных врагов - матабеле. Около каждой деревни гребцы приставали к берегу, чтобы запастись провиантом. Секелету дал указания старейшинам деревень снабжать продуктами путешественников.

Ливингстон не мог жаловаться на своих спутников: они отличались сноровкой и усердием в работе. На речных порогах незамедлительно прыгали в воду, чтобы предотвратить беду, которую сулила встреча с водоворотом или подводной скалой. Теперь, при низкой воде в конце сухого сезона, такие места особенно опасны, и тут нужны ловкость и присутствие духа, чтобы провести лодки невредимыми.

Почти незаметно проскользнули из главного рукава Чобе в самую Замбези, которая также распадается на множество рукавов. Ливингстону даже не удалось точно установить место слияния этих рек. Теперь надо еще больше прилагать усилий, ибо далее путь идет уже вверх по реке. Путевой дневник заполняется наблюдениями над птицами, рыбами, крокодилами и многочисленными бегемотами, которые целыми стадами лежат под водой в тихих местах и показываются лишь, чтобы глотнуть воздух.

Дни протекают довольно однообразно: "...встаем незадолго до пяти часов, как только начинает светать. Пока я одеваюсь, кофе готов. Наполнив себе жестяную кружку, отдаю остальное своим спутникам, которые с большим удовольствием пьют этот бодрящий напиток. Начальник еще распивает кофе, а слуги уже грузят поклажу в челноки, и, наскоро покончив с завтраком, мы все садимся в них. Последующие два часа - самое приятное время дня.

Гребцы работают ладно - бароце как будто созданы для этого: у них хорошо развиты грудные и плечевые мышцы, ноги же короткие. Нередко они бранятся между собой, но лишь ради того, чтобы прогнать скуку. Около одиннадцати часов мы выходим на берег и едим то, что осталось от ужина. Если ничего не осталось, довольствуемся сухарями с медом, запивая их водой. Это и есть обед.

Отдохнув часок, мы возвращаемся в лодки, и я сажусь уже под зонт. Жара гнетущая. Не защищенные от солнца гребцы обливаются потом. Иногда нам попадается подходящее местечко для ночлега часа за два до захода солнца, и, так как все утомлены, охотно остаемся здесь до утра. На ужин снова кофе и сухари или кусок черствого хлеба из кукурузной или просяной муки. Если посчастливится подстрелить какую-либо дичь, то режем мясо длинными кусками и варим полный котел".

Вечером, как только путешественники причаливают к берегу, слуги начинают резать траву для постели Ливингстона, ставят по бокам ящики и жестяные банки и над ними разбивают палатку. Перед палаткой разводят большой костер, вокруг которого все рассаживаются. Каждый обычно знал свое место сообразно рангу. Около костра сооружали из жердей и веток что-то вроде загородки для волов, а от дождя покрывали ее травой. В пище придерживались местной кухни. Повару достается то, что остается в котле, поэтому каждый охотно вызывается быть поваром. Как только Ливингстон уходит на покой, главный лодочник ложится у входа в палатку. Другие устраиваются небольшими группами в соответствии с принадлежностью к тому или иному племени. Костер вскоре гаснет, и над лагерем воцаряется глубокая тишина.

Давно уже остался позади поселок Сешеке. В обход водопада Гонье снова приходится тащить лодки на шестах. "Люди поднимают шесты на плечи, бодро и весело берутся за работу. Они жизнерадостны, малейшая шутка вызывает у них неудержимый хохот".

В пути Ливингстону сообщили, что отряд макололо предпринял грабительский набег как раз на ту местность, которую он намеревался посетить. Грабители разрушили много селений и в качестве пленных увели несколько жителей. На всенародном собрании ему удалось посрамить главных виновников инцидента и заручиться их обещанием, что они больше так не поступят. Слава о нем обгоняет его в пути; растет его авторитет, столь необходимый для успеха дела. Особенно славят его повсюду женщины: они называют его Великий Господин и Великий Лев и выражают ему пожелание счастья и успеха в пути, хотя он и просит не произносить таких похвал. Жители деревень доставляют ему рабочих волов, а также скот для убоя. Молока и масла приносят столько, что не вместить в лодки.

Часть людей Ливингстона плывет в лодках вверх по течению, согласуясь в темпе с теми, кто едет верхом на волах или идет пешком вдоль берега. Берега Замбези изобилуют затонами, и их приходится огибать, поэтому путь вдоль берега длиннее и труднее, чем по воде; правда, кое-где лодочники переправляют на лодках идущих по берегу. Здесь водится множество крокодилов, и с тех пор, как однажды крокодил схватил одного из членов экспедиции за бедро и попытался утащить его в воду, Ливингстон не мог без содрогания смотреть, как люди пускаются вплавь через реку. Благодаря присутствию духа пострадавший отделался лишь раной в мягких тканях: он вонзил свое копье крокодилу в затылок, и тот выпустил его. Жертвами крокодилов здесь ежегодно становятся многие, прежде всего дети, любящие воду. Но численность крокодилов все время уменьшается, так как жители выискивают их гнезда и забирают яйца, тем самым ограничивают их размножение.

Но вот экспедиция подошла к пределам земель, подвластных макололо. Изредка еще встречаются пасущийся скот и отдельные деревушки. Затем путники движутся по безлюдным и нетронутым местам и наконец достигают юго-западной части государства Лунда, расположенного между землями Секелету и захваченной португальцами Анголой. С наступлением периода дождей Ливингстон снова страдает от приступов лихорадки. Ливни, правда, действуют на путешественников освежающе, но в воздухе по-прежнему чувствуются зной и духота.

Благодаря заботам Секелету и щедрости местных жителей у экспедиции оставались еще изрядные запасы продуктов. К тому же в малонаселенных местах полно животных, особенно антилоп. Однако без нужды Ливингстон не стреляет. "Было очень жаль стрелять в таких прекрасных и кротких животных. Для того чтобы подкрасться к ним на пятьдесят - шестьдесят ярдов, не нужно быть очень опытным охотником. Я лежу и любуюсь грациозными формами и движениями поку, лече и других антилоп, пока люди, озадаченные моим загадочным поведением, не подойдут ко мне и не вспугнут их. Если бы мы страдали от голода, то я едва ли поколебался тут же подстрелить животное, как не стал бы раздумывать, стоит ли ампутировать больному конечности, если это спасет ему жизнь".

Спутники Ливингстона никогда прежде не держали в руках огнестрельного оружия и вначале пользовались им неумело. Поэтому они попросили Ливингстона сообщить им "ружейное лекарство" - заклинание, которое, по их мнению, обеспечило бы им попадание в цель при стрельбе. Ливингстон знал, что некоторые европейцы делали так в угоду местным людям, но он не хотел их обманывать и отклонял просьбы; его отказ они истолковывали ложно - как нежелание поделиться знаниями и недружелюбие. При его поврежденном суставе, оставшемся как память о нападении льва в Маботсе, нелегко попасть в цель, ведь он не может твердо держать в руках ружье. И его спутники с радостью взялись бы за охоту, тем более что он подробно объяснил им устройство ружья и правила пользования им; но если бы он предоставил им свободу действия, то они за короткое время израсходовали бы все его боеприпасы.

В конце декабря 1853 года экспедиция добралась до того места, где река Либа, текущая с запада, впадает в Замбези{5}. Но, к сожалению, оказалось, что река Замбези не может стать столь желаемым водным путем в глубь материка, ибо в ней слишком много песчаных отмелей и порогов, а водопад Гонье служит непреодолимым препятствием для судов.

Экспедиция покидает Замбези и продолжает путь по реке Либа, которая, петляя, спокойно прокладывает себе дорогу через напоенные влагой девственные леса. Между деревьями с густой сочной зеленью листвы растут гигантские папоротники. Вековые леса чередуются с обширными саваннами, над которыми поднимаются живописные купы деревьев. В конце сухого сезона трава обычно бывает выжжена, но с наступлением дождей пробилась новая, сочная, нежно-зеленая. Местность выглядит как ухоженный парк.

К концу года все заметнее становилось приближение периода дождей, и вот уже каждый день разражаются сильные ливни.

За рекой, где-то в глуши, говорят, находится деревня Маненко - первой женщины-вождя на пути отряда. Ливингстон обыкновенно приветствует повелителя страны, через которую он проезжает, и уведомляет его о цели своей поездки. К Маненко он также отправил своего посланника и спустя четыре дня получил приглашение навестить ее. Но ее деревня далеко в стороне, пришлось бы потерять много времени, поэтому он продолжает путь на север вверх по Либе.

6 января нового 1854 года экспедиция достигает деревни, где у власти стоит также женщина. Так как в стране Лунда господствует матриархат, здесь нередко роль вождя выполняет замужняя женщина, муж которой является "принцем-консортом", как в Англии. Здешний вождь Нямоана доводится матерью Маненко и сестрой Шинте - самому могущественному вождю балунда в этой части государства Лунда.

Ливингстон наносит Нямоане визит вежливости; его сопровождают несколько спутников, один из них - в качестве переводчика. Повелительница восседает рядом с мужем на троне - небольшом холмике, на вершине которого расстелены шкуры; чуть в стороне от них расположились около сотни мужчин и женщин. У всех мужчин, как и у "принца-консорта", при себе копье и меч, у многих лук и стрелы.

Нямоана - пожилая, некрасивая и, как потом оказалось, коварная женщина. Ливингстон и сопровождающие его люди сложили оружие и приветствовали мужа Нямоаны, хлопая в ладоши по обычаям страны. "Принц-консорт" указал при этом на жену: ей, мол, подобает эта честь, и Ливингстон повторил приветствие, обращаясь на сей раз к ней. Затем он сел против них на принесенную циновку. Переговоры проходили в духе господствующего здесь церемониала: Ливингстон говорит своему переводчику, тот переводит сказанное переводчику балунда, который сообщает услышанное мужу Нямоаны, а тот наконец воспроизводит все для самой повелительницы. Ответ проходит те же инстанции в обратном направлении. "Я изложил им мои истинные намерения, не желая вводить их в заблуждение или изображать себя в ложном свете, ибо мой опыт постоянно убеждал меня, что с нецивилизованными людьми лучше всего вести себя откровенно и правдиво".

Ливингстон намерен продолжить путь вверх по реке Либа до тех пор, пока будет возможно. Однако Нямоана убедительно просит его навестить ее брата, могущественного Шинте. Но Шинте проживает вдали от реки, поэтому Ливингстон отказывает ей в просьбе. Однако Нямоана не сдается. На пути, предупреждает она, встретится водопад; там живут воинственные балобале, которые, несомненно, предпримут нападение на чужеземцев и перебьют их. Ливингстон говорит, что не раз уже подвергался смертельному риску, и выражает опасение, что скорее вынужден будет сам кого-либо убить, прежде чем убьют его. Однако Нямоана ловко парирует: его самого, возможно, балобале и не убьют, но могут убить его спутников. В результате переводчик и другие сопровождающие проявляют нерешительность и начинают поддерживать просьбу Нямоаны.

Неожиданно в деревне возникает какая-то суета: прибыла Маненко с мужем, их сопровождают несколько подданных. Это крупная здоровая молодая женщина. Ее тело смазано какой-то смесью жира и охры, и вся она увешана всевозможными амулетами и украшениями. В остальном она ничем не отличается от многих женщин народности балунда - ходит совсем голая и отнюдь не из бедности: будучи вождем, она могла бы позволить себе одеться по крайней мере не хуже, чем некоторые из ее подданных, но она считает, что неодетой она выглядит элегантнее. Маненко тотчас же включилась в беседу, и, так как и она принялась советовать Ливингстону навестить Шинте, то в конце концов он сдается.

Впоследствии Ливингстон советовал Нямоане установить дружбу с народностью макололо. Она охотно согласилась с этим и предложила, чтобы чужеземный переводчик из макололо для скрепления дружественного союза выбрал себе в жены девушку из ее племени. Эта умная женщина надеялась иметь посредника, от которого она в любое время могла бы получать сведения о намерениях и планах макололо, ибо он часто приходил бы сюда, чтобы навестить жену; к тому же макололо, пожалуй, не стали бы делать набеги на деревню, в которой живет их близкая родственница. Переводчик согласился и, женившись, оставил экспедицию. Ливингстон был доволен, что внес еще один вклад в дело мира.

Продовольственные запасы экспедиции были на исходе - надежда только на балунда. Нямоана и Маненко, правда, прислали им клубней маниоки, но, так как члены экспедиции привыкли к полным котлам мяса в стране макололо, это для них был очень скудный стол. Маненко тем временем велела позвать людей из своей деревни, чтобы те отнесли багаж гостей к ее дяде Шинте. В ожидании людей снова были бесполезно потеряны несколько дней. Это беспокоило Ливингстона, и он велел доставить багаж к лодкам, чтобы продолжить путь по Либе, не заходя к Шинте.

Но тут вмешивается Маненко и приказывает своим людям отложить багаж в сторону. Повернувшись к Ливингстону, она спокойно объясняет ему, что прикажет нести этот груз к Шинте даже против его воли, ибо ее дядя очень обидится на нее, если она не обеспечит доставку слоновых бивней, которые вождь Секелету вручил своему белому другу для продажи. Удивленный и раздосадованный Ливингстон видит, что его люди беспрекословно подчиняются власти женщины, но Маненко подходит к нему, дружественно кладет руку на плечо и мягким тоном заявляет: "Ну, дорогой, поступай же так, как и другие". Ливингстон не мог больше обижаться на нее и покорился судьбе.

И вот к выходу в путь все готово. Дождь, к сожалению, не прекращался. Маненко сопровождали муж и барабанщик. В пути она прибавила шагу, так что Ливингстон, сидевший верхом на воле, едва поспевал за нею. На вопрос, почему она при такой погоде не накинет на себя что-нибудь, она отвечает: "Вождь не имеет права быть неженкой, он всегда должен выглядеть бодрым и крепким, быть спокойным и хладнокровным, даже в плохую погоду". Спутники Ливингстона восхищались ею и с гордостью заявляли: "Маненко - настоящий воин".

Путь шел по густому, мрачному лесу, иногда попадались прогалины и даже возделанные участки. Приближаясь к деревне, Маненко, чтобы собрать видных людей, подает знак бить в барабаны. А когда караван останавливался на ночлег, жители предоставляли чужестранцам конусообразные крыши своих хижин. Эти крыши путешественники ставили на колья и так проводили ночь, спасаясь от дождя. Деревни были окружены полями спелой кукурузы, но жители не предложили ни белому человеку, ни Маненко чего-либо поесть - путники легли спать голодными. Настроение у всех было подавленным из-за голода и частых грозовых дождей. На одежде и обуви появилась плесень. Постельное белье и упакованные вещи пахли плесенью, хирургические инструменты и оружие покрывались ржавчиной, хотя каждый день их смазывали маслом.