Давид Ливингстон (Жизнь исследователя Африки)

Маленькая палатка Ливингстона стала ветхой и дырявой, при каждом порыве ветра на одеяло падали брызги дождя. Лишь на короткое время прорывалось солнце. Только 14 января выдался солнечный день и можно было просушить вещи.

И вот навстречу экспедиции прибывают гонцы от Шинте и привозят вяленую рыбу и две корзины маниоки. Они с удивлением разглядывают белого человека, особенно гладкие белокурые волосы. Ливингстон снял головной убор, чтобы дать им возможность как следует рассмотреть их. "Настоящие ли это волосы? Я думаю, это парик". Сами-то они носят парики из окрашенных в черный цвет растительных волокон. "Это вовсе не волосы, а львиная грива". - "Этот белый человек, наверно, из тех, кто обитает в море". Они, очевидно, слышали о людях, которые на своих судах выплывают, как им кажется, из глубин океана. Спутники Ливингстона хорошо запомнили эти слова и в дальнейшем выдавали его за представителя людей, обитающих в море: "Посмотрите только на его волосы, они прямые и отбеленные морской водой!" Во время последующих встреч с местными жителями они часто заявляли Ливингстону: "Эти люди хотели бы поглядеть на твои волосы". Но он уже знал, что, забавляясь, его друзья рассказывали жителям сказки о морском человеке.

На шестой день экспедиция наконец добралась до деревни, где проживал Шинте. Напротив места, где расположились путешественники, уже разбили свой лагерь два африканских купца, которые, однако, называли себя португальцами. У них было несколько молодых невольниц, закованных в цепи. Многие спутники Ливингстона впервые увидели цепью скованных людей и возмущались: "Кто поступает так со своими детьми, тот не человек!" Дело в том, что купцы приобрели этих девушек здесь в окрестности.

Шинте торжественно принял гостей: устроил военный парад, гремело множество барабанов, звучала музыка и неслась громкая речь. В заключение раздался дикий треск ружейных выстрелов, для этого были собраны все ружья. Во время аудиенции, состоявшейся на следующий день, Ливингстон спросил Шинте, видел ли он прежде белого человека. "Никогда, - ответил тот, - ты первый человек с белой кожей и гладкими волосами, которого я вижу. И такой одежды, как на тебе, я тоже никогда раньше не видел". Следовательно, делает вывод Ливингстон, тут не бывал ни один европеец.

Однажды в деревню с громкими воплями приходит женщина, живущая с мужем и двумя детьми в хижине на окраине: оба ее ребенка в возрасте семи и восьми лет вдруг исчезли. Они ушли за дровами. Родители исходили весь лес, но следов детей не обнаружили. Хищных животных вблизи нет, поэтому можно предполагать, что кто-то захватил и спрятал детей, чтобы затем тайно продать их в неволю. Похищение детей с такой целью случается нередко. После одного события подобного рода Ливингстону стало ясно, что родителям нечего ожидать помощи от своего вождя.

Однажды ночью его позвали к Шинте, хотя он неоднократно говорил вождю, что предпочитает вести переговоры честно и откровенно в дневное время. Когда Ливингстон вошел в его хижину, Шинте предложил ему девочку лет десяти и заявил, что он имеет обыкновение каждому посетителю отдавать ребенка в качестве подарка. Ливингстон учтиво поблагодарил за доброе к нему отношение, однако добавил, что отбирать детей у их родителей он считает подлостью и очень хотел бы, чтобы вождь бросил это занятие. Но Шинте, кажется, не понял: "Любой важный человек держит у себя ребенка, только у тебя нет. Он хоть воду тебе принесет, когда нужно". "У меня четверо детей, - ответил Ливингстон, - и я был бы крайне возмущен, если бы какой-либо вождь отобрал у меня мою маленькую дочку и подарил ее другим, и поэтому я предпочитаю, чтобы подаренная мне девочка оставалась у своих родителей и носила воду матери". На сей раз, казалось, наступило "просветление" у вождя: тогда Шиите велел позвать девушку постарше: он счел, что белый человек желает еще одну служанку. Тогда Ливингстон заявил без обиняков, что у него и его соотечественников любой вид рабства вызывает отвращение.

Однажды вечером Ливингстон приглашает Шинте и его придворных на показ диапозитивов с помощью "волшебного фонаря". Это были большей частью картины из жизни праотцев, какими их представляет Ветхий завет; они ведь были такими же скотоводами, как и африканцы. На сей раз он начал с показа картины из жизни Авраама, который по требованию бога приносит в жертву своего сына Исаака. Зрители видели фигуры людей во весь рост, прародителя с занесенным над жертвой мечом в приподнятой руке. Ливингстон поясняет им: Авраам, мол, родоначальник племени, которому бог даровал Священное писание, Библию, а при потомках Авраама появился спаситель мира. Зрители слушали терпеливо. Когда Ливингстон оканчивает пояснение картины, он вытаскивает ее из аппарата, но при этом Авраам как бы делает движение, и кажется, будто меч в приподнятой руке направляется прямо на зрителей. Раздается пронзительный крик ужаса! Все вскакивают со своих мест и бросаются бежать. Никого не осталось, за исключением Шинте, который спокойно подходит к проекционному аппарату и просит объяснить принцип его действия.

Наконец ливни прекращаются, и экспедиция готовится в дальнейший путь. В последний день Шинте навещает своего гостя в его крошечной палатке и внимательно рассматривает зеркало, щетку для волос, книги, часы. Затем вытаскивает нитку бус и конусообразную раковину и в знак дружбы вешает эти украшения Ливингстону на шею. Раковина - большая ценность: за две такие раковины можно купить раба, а за пять - слоновый бивень внушительных размеров.

Шинте еще раз щедро обеспечивает своих гостей продуктами и устраивает пышные проводы. Когда Ливингстон выходит в путь, вождь дает ему проводников, которые должны сопровождать его до самого моря, и обещает свою поддержку на всем пути. Однако Ливингстон понимает, что это всего-навсего лишь пожелание успеха. В действительности же проводники возвратятся, как только экспедиция достигнет владений следующего верховного вождя, ибо далее власть Шинте теряет свою силу. "Мы расстались в надежде, что бог ниспошлет на него свое благословение..." На него-то, на рабовладельца Шинте!? И снова Ливингстон чувствует душевный разлад, который не может преодолеть собственными силами: да, "язычник" Шинте работорговец, и в то же время он ведь неплохой человек. Нельзя же осуждать его за то, что бог оставил его прозябать в невежестве. Однако недолго мучит Ливингстона эта дилемма: решение вопроса он оставляет на волю бога.

Далее путь идет по редколесью между зелеными холмами. Местность заселена довольно густо: в каждой долине ютится деревня из двадцати тридцати домов. Жители возделывают маниоку, бобы и земляные орехи, обрабатывают железо, которое получают из руды, в большом количестве встречающейся в здешних холмах.

Долина реки Либа повсюду залита водой. Под густой травой вода едва видна, но копыта волов постоянно хлюпают в воде, и от летящих вверх брызг не просыхают ноги у Ливингстона и двух знатных макололо, едущих верхом на волах. В свою очередь люди, идущие пешком, жалуются, что их мозолистые ступни покрылись язвами от постоянного пребывания в воде. Ночью лагерь разбивали обычно на островках или в деревнях, но даже там надо было насыпать кучу земли и рыть канавы, чтобы прилечь на сухом месте.

Двигаясь в северо-западном направлении, путники преодолевали многочисленные реки и ручьи. Целыми днями люди шли насквозь мокрые. Некоторые реки были так глубоки, что при переходе их из воды торчали лишь головы волов, а одеяла, использовавшиеся как седла, были совсем мокрые. "Подмышечная впадина - единственное место, где можно было сберечь часы и от дождя сверху, и от воды снизу. Преодолевая такие реки, люди поднимали поклажу над головой".

Теперь уже деревни под властью другого верховного вождя. В городе, где он сам живет, состоящем, собственно, из нескольких слившихся деревень, гостей приняли так же радушно, как и в резиденции Шинте. Ливингстон и сопровождающие его люди снова пользуются исключительным гостеприимством. Такой прием оказывают обычно лишь близким друзьям.

Некоторые притоки Либы вытекают из озера Дилоло, длина которого лишь шесть - восемь миль, а ширина самое большее две мили. Изучая его, Ливингстон обнаружил, что воды озера текут не только на юго-восток, но и на северо-запад: частично в Либу и тем самым в Замбези, а отчасти и в Касаи, приток Конго. Следовательно, воды озера питают и Атлантический, и Индийский океаны. Неожиданно для Ливингстона это неприметное озеро и его затопленные окрестности оказались водоразделом между речными системами Замбези и Конго. Таким образом, ему посчастливилось сделать замечательное открытие, что послужило важным вкладом в познание орографии внутренних районов Африканского материка.

К сожалению, по ту сторону маленького озера Дилоло экспедиция обнаружила изменения не только в направлении рек, но и в отношении к ним местных жителей. Они не проявляют радушия к прибывающим, не обмениваются с ними подарками: они пристрастились к торговле, причем и цены они знают хорошо. В обмен за товары или за услуги они просят прежде всего патроны, которые ценятся очень высоко. В крайнем случае они уступят свой товар за миткаль или бусы. Но деньги и золото здесь не в моде. А у Ливингстона нет ни боеприпасов, ни иных подходящих для продажи вещей. И путешественникам ничего не оставалось, как потуже затягивать пояса, потому что даже дичи в этих местах не найдешь. Один из местных проводников добыл себе на ужин крота и двух мышей. В деревнях не раз можно было видеть, как дети выкапывают из нор грызунов. Ливингстон вынужден был променять на муку и маниоку оставшиеся еще бусы.

Чем ближе экспедиция к цели, тем труднее и опаснее путешествие. То и дело приходится переправляться через затопленные долины. Кое-где вода доходит до подбородка, а иногда путники переправляются вплавь, при этом они умело держатся за хвосты плывущих волов. Однажды Ливингстон спрыгнул со своего вола в глубоком месте; сильное течение помешало ему вновь взобраться на спину вола, и так в одежде и обуви ему пришлось вплавь добираться до противоположного берега. Как только его спутники увидели, что их начальника относит течением, чуть ли не двадцать человек бросились в воду, чтобы спасать его. Но он и без их помощи добрался до берега. Тут они, сияющие от радости, окружили его, притащили его вещи, выловленные в воде; он растроганно благодарил их за готовность оказать помощь. Пришедшие к вечернему костру путников жители ближайшей деревни старались запугать их предстоящей опасной переправой через глубокую реку. Однако это предостережение вызвало лишь смех у сидевших путников: "Все мы умеем плавать, белый человек совсем один только что переплыл глубокую реку". Полусерьезно, полуиронически заканчивает Ливингстон запись в дневнике в этот день: "Такая похвала вызвала у меня чувство гордости".

В марте экспедиция вступила на земли народности чибокве. В многочисленных деревнях люди не испытывают недостатка в необходимом, и жители охотно предлагают всевозможную еду, но взамен они хотят получить хлопчатобумажные ткани, а их у Ливингстона уже не осталось, и, разочарованные, они уходят.

В деревне, где правит вождь чибокве Нжамби, Ливингстон, поскольку все запасы иссякли, велит забить самого слабого вола. Пару кусков мяса он посылает вождю. Нжамби благодарит и обещает прислать продукты. Утром человек передает обещанную посылку, но, к сожалению, очень скудную, и вдобавок требование вождя отдать ему за проход чужеземцев по его земле одного человека, одного вола или одно ружье с боеприпасами. Если белый уклонится от уплаты, то не получит разрешения на дальнейший путь. Ливингстон велит передать вождю: никто не имеет права требовать дань у людей, не являющихся работорговцами. Когда посланники уходят, один из них замечает: "У них [у Ливингстона] всего пять ружей".

Около полудня чибокве кучками окружают лагерь. Спутники Ливингстона хватаются за свои дротики. Воины чибокве начинают угрожать, яростно размахивая мечами, целятся из ружей в Ливингстона, чтобы запугать его.

Ливингстон спокойно садится на свой раскладной стул, кладет ружье на колени и предлагает вождю тоже сесть. Хладнокровие исследователя вызывает неуверенность у Нжамби, и он вместе со своими советниками садится лицом к Ливингстону. Этим уже многое сделано. На вопрос, почему чибокве пришли сюда вооруженными, Нжамби указывает на одного из людей Ливингстона и заявляет: когда тот человек плюнул, его плевок попал на одного чибокве; эту вину надо искупить - выдать им как минимум одного человека из сопровождающих Ливингстона и одного вола или одно ружье. Виновный не отрицал своего проступка, но сказал, что это произошло случайно. Ему, несомненно, можно было верить, ведь он проявил желание уладить инцидент и только что преподнес "пострадавшему" кусок мяса в качестве подарка, а плевок свой он еще тогда же вытер. Вождь использовал этот пустяковый и давно улаженный казус как предлог для своих требований. Ливингстон возразил ему: "Вы хотите взять одного из нас? Мы все предпочтем скорее умереть, чем позволить стать одному из нас рабом. Мы крепко стоим друг за друга, ибо все мы свободные люди". - "Тогда дайте мне по крайней мере одно ружье, которым вы убили здесь вола". Но Ливингстон твердо отказывает вождю, так как ружье лишь побудит чибокве к агрессивности. Нжамби настаивает на своем требовании, Ливингстон решительно отвергает его. Ради достижения мира спутники Ливингстона просят его разрешения отдать что-нибудь вождю, и он снова жертвует своей рубашкой. Однако это не задобрило чибокве, и они воинственно размахивали мечами. Ливингстон добавил тогда бусы и платок, но и этого оказалось мало.

Поведение чибокве становилось все более угрожающим.

"Мне хотелось во что бы то ни стало избежать кровопролития. Правда, я был убежден, что с моими макололо, обученными Себитуане, отбил бы и вдвое больше нападающих, хотя их и без того было множество, вооруженных копьями, мечами, луками и даже ружьями, но тем не менее я пытался предотвратить стычку. Мои люди к подобному столкновению не были готовы, но сохраняли полное спокойствие.

Когда вождь и его советники последовали моему предложению и присели, они оказались в незавидном положении. Мои люди тем временем совершенно спокойно окружили их и дали понять, что им не удастся избежать наших копий. Затем я заявил чибокве: поскольку вам ничем не угодишь, то мне ясно, что вы сами лезете в драку, хотя мы намереваемся мирно пройти через ваши земли. Итак, развязать битву придется все же вам и тем самым взять на себя всю вину перед богом; мы не ввяжемся в борьбу, пока вы не предпримете первый удар. Затем я еще некоторое время сидел спокойно, присматриваясь к чибокве... Вождь и его советники поняли теперь, что они оказались в большей опасности, чем я. У них пропало желание взять на себя инициативу, и, возможно, спокойная решимость моих людей также отрезвляюще подействовала на них.

Наконец они заняли явно примирительную позицию и заявили: "Вы ведь прибыли к нам совсем не так, как это принято: заявляете, что вы пришли как друзья, а сами, например, не делитесь с нами своей пищей. Дайте нам одного вола, и мы дадим вам все, что вы пожелаете. Тогда станет ясно, что вы действительно наши друзья"".

Ливингстон, посоветовавшись со своими спутниками, отдает этим людям одного вола. Вечером Нжамби присылает ему полную корзину съестного и два или три фунта мяса от подаренного им вола и одновременно передает извинение: птицы у него нет, а других продуктов очень мало.

"Такое проявление великодушия после всего происшедшего не могло не вызвать улыбки. И, несмотря на это, я благодарил бога: мы ведь так долго шли и так далеко и благополучно пробрались, не пролив ни капли ни чужой, ни своей крови, хотя всегда были полны решимости: лучше всем умереть, чем уступить кого-нибудь из нас в качестве раба".

Местные проводники утверждали, что работорговцы навещают племена, живущие между страной чибокве и побережьем Атлантического океана, и в результате установившихся здесь порядков Ливингстон может потерять так много своих попутчиков, что ему придется добираться до побережья в одиночку. Поэтому он решил идти обходным путем и вначале повернул на север.

Не раз еще пришлось Ливингстону встречаться с враждебными настроениями племен, препятствовавших его проходу через их земли; однако всякий раз благодаря мужеству и дипломатическому такту ему удавалось избегать кровопролития. Он знал, что именно работорговля породила алчность у вождей и других представителей местного населения. Африканские работорговцы вынуждены были всячески угождать местным вождям, ибо им при возвращении из внутренних областей приходилось переходить их земли, и в один прекрасный день они могли лишиться всего живого товара. И пока процветавшая работорговля приносила португальцам солидный доход, они спокойно относились к такому положению. "Мы столкнулись с такими порядками, - пишет Ливингстон, - которые совсем не известны на родине моих спутников... Мои люди почувствовали какую-то неуверенность и выразили желание вернуться домой. Перспектива повернуть назад, когда мы уже приблизились к португальским колониальным владениям, меня крайне обеспокоила. Исчерпав все способы уговорить их, я заявил, что, если они направятся в обратный путь, я все равно пойду вперед, даже один. И после этого я ушел в свою палатку". Спустя некоторое время один макололо просунул туда голову и сказал: "Мы никогда тебя не оставим. Не теряй мужества! Куда бы ты нас ни повел, мы последуем за тобой". Другие, присоединившись к его словам, заверили Ливингстона "просто и сердечно", что они все его дети и, если будет необходимо, пойдут за него и на смерть.

Приступы лихорадки не прекращаются. От истощения Ливингстон почти не может идти и чаще всего едет верхом на воле. Но в конце марта путники попадают в местность, где приходится преодолевать глубокие и тесные долины, а подъем иногда так крут, что Ливингстон, хотя он и очень слаб, предпочитает идти пешком, чем свалиться с вола. "Эта беспомощность в высшей степени несвоевременна и производила даже на меня самое неприятное впечатление, как если бы я видел мужчину, будь он болен или здоров, проявляющего женскую слабость".

Край земли!

4 апреля у какой-то реки{6} путешественники наконец встретили молодого португальского солдата, метиса. Он назвал себя Чиприано; живет на том берегу с двумя подчиненными ему солдатами; переплыл сюда, чтобы набрать здесь пчелиного воска. Он охотно приглашает к себе путешественников.

Все солдаты передового поста, которым командует Чиприано, - метисы. Они выстроились перед своим приятным на вид и весьма опрятным домиком и приветствовали пришельцев. Власти Анголы послали их сюда, чтобы подчинить местное племя, которое доставляло немало хлопот торговцам. Теперь эти солдаты живут среди покоренных людей и перебиваются кое-как торговлей и земледелием, ибо правительство им ничего не платит.

Перед домиком Чиприано Ливингстон разбивает свою ветхую и дырявую палатку. А португалец, принимая чужестранцев, опустошил весь огород, забил даже вола, о вознаграждении же и слышать не хочет. Он лично приглашает Ливингстона к столу, на завтрак подает земляные орехи, поджаренную кукурузу, отваренные клубни маниоки, на десерт - гуаву и мед, а на обед птицу. Перед едой и после ее рабыня поливает господам воду на руки. К такому этикету, надо полагать, Ливингстон должен будет привыкнуть в Анголе: у каждого португальца имеются свои рабы.

После трех дней перехода экспедиция прибыла в Касанже (Шасенге) португальское поселение, наиболее удаленное от западного побережья. Дома, плетеные каркасы которых обмазаны глиной, окружены огородами и деревьями. В Касанже проживает около сорока португальских купцов - или, как здесь говорят, "офицеров". Да, они одновременно и то и другое. Некоторые из них обогащаются тем, что снаряжают и отправляют с товарами внутрь страны своих торговых агентов из местного населения.

Португальцы оказывают Ливингстону всяческое гостеприимство. Местный комендант приглашает его к себе на ужин и на ночь дает ему приют в своем доме, а утром преподносит ему приличную одежду. Не забывает он проявить заботу и о голодных макололо, не требуя за это платы. Другие жители Касанже также очень гостеприимны, хотя Ливингстона они считали английским агентом, который исследует эти места для борьбы с работорговлей. Он же всегда представляется как миссионер, ведь он и является им на самом деле или по крайней мере все еще верит, что это так. Португальцы лишь понимающе ухмыляются: как может миссионеру прийти в голову заняться определением географической долготы и широты? "Вы доктор медицины и одновременно математик? Вам подобает быть больше чем просто миссионером, вы ведь знаете, как исчисляется долгота. Скажите-ка лучше, какой чин у вас в английской армии?" Очень странным для них, католиков, кажется и то, что этот человек считает себя священником, хотя у него есть жена и дети.

Португалок здесь нет. Мужчины прибывают в Африку только затем, чтобы делать деньги, а потом возвращаются в Лиссабон. Поэтому они редко берут с собой жен, и, следовательно, из них не получается настоящих колонистов. Так как эту страну они не рассматривают как свою новую родину, то и не возделывают здесь землю, не разводят скот, а только торгуют местной продукцией - воском и слоновой костью. Продовольственные и потребительские товары получают из Португалии, Америки и Англии.

До недавнего времени португальские купцы в отдаленных от побережья местах вместе со слоновой костью и пчелиным воском открыто покупали и рабов, по две-три сотни в каждую поездку, чтобы те на своих спинах доставляли товары к побережью. Оттуда товары вместе с носильщиками вывозились в заморские страны. С тех пор как берега Анголы начали патрулировать английские крейсеры, препятствовавшие вывозу рабов, португальцы нашли другие способы транспортировки грузов: по приказу губернатора правители здешних деревень должны были выделять купцам за небольшое вознаграждение носильщиков, а купцы в свою очередь вносили соответствующий налог правительству.

Когда Ливингстон отправился в дальнейший путь, купцы Касанже снабдили его рекомендательными письмами к своим друзьям в Луанде с просьбой принять его у себя дома: гостиниц там не было. Некоторое время португальцы торжественно сопровождали Ливингстона, а их рабы несли его в гамаке. Сколь ни было сильно у него чувство отвращения к рабству, с рабовладельцами он расстался "с чувством глубокой благодарности за их бескорыстную доброту".

До конечной цели путешествия - побережья - оставалось еще 300 миль. Двигаясь от одного португальского поста к другому, Ливингстон приближался к побережью медленно; измученный частыми приступами лихорадки, он сильно ослаб, иногда вынужден был делать длительные остановки. В доме одного коменданта он даже выпил для подкрепления первый с тех пор, как прибыл в Африку, бокал вина; впрочем, от употребления алкоголя и табака он всегда воздерживался. Однако лихорадка подорвала и его духовные силы: "Хотя я не прекращал своих наблюдений, однако не очень-то ориентировался ни во времени, ни в пространстве, не мог даже твердо держать в руках инструменты и производить простейшие вычисления; поэтому определение географического положения многих мест пришлось отложить до того времени, когда буду возвращаться из Луанды. Просыпаясь по утрам, я нередко обнаруживал, что моя одежда так пропитана потом, как если бы меня только что окунули в воду. Напрасно я напрягал силы, чтобы изучить наречие, на котором говорят в Анголе, или составить словарик новых для меня слов. Я забывал даже дни недели и имена моих спутников; были моменты, когда я едва ли мог бы назвать собственное имя, если бы меня вдруг спросили".

В конце мая 1854 года сопровождающие Ливингстона люди впервые в своей жизни увидели океан. Онемев от удивления, долго оставались они недвижимы. Позже они делились с Ливингстоном своими думами, возникшими у них при взгляде на море: "Мы, как и наши предки, верили, что мир бесконечен, но вдруг мир заявляет нам: тут мой конец, меня больше нет".

Ливингстон же глядел на море с чувством глубокого успокоения: его радовало, что первую часть своих планов он выполнил, не пролив ни капли крови, не потеряв ни одного человека. В целом путешествие прошло успешно, задача выполнена, доказано, что из глубинных районов материка можно добраться до западного побережья, хотя путь этот пока труден.

Португальцы утвердились на западном побережье Африки еще в конце XV столетия, в тот период, когда они занимались поисками морского пути вокруг Африки в Индию, славившуюся своими богатствами. Этот путь они искали, чтобы захватить в свои руки торговлю с азиатскими странами, которой до того занимались почти одни арабы, и тем самым заполучить огромные барыши. Вначале они обосновались на Гвинейском побережье и вблизи устья реки Конго. Местные властители кое-где приняли христианство, навязанное им португальскими миссионерами. Главной побудительной причиной к этому было желание заполучить в португальцах, вооруженных огнестрельным оружием, сильного союзника в борьбе против враждебных соседей. Стремясь укрепить здесь свое господство, португальцы охотно оказывали им помощь.

В XVI столетии наблюдается упадок могущества португальского королевства, и африканцы предпринимают попытки сбросить чужеземное господство. В результате португальцы были вынуждены покинуть район Конго. Теперь они сосредоточивают свои силы в Анголе, где утвердились давно, с 1490 года{7}; а столетием позже один из завоевателей, уполномоченный короля, а затем губернатор этой местности, основал город Луанда, ставший административным центром колонии. Как и на Гвинейском побережье, в Анголе португальцы ставили своей задачей завладеть прибрежной полосой и заселить ее. Они неоднократно посылали экспедиции в глубь материка, чтобы установить связь со своей колонией Мозамбик, лежащей на восточном побережье материка. Но эти попытки оказались тщетными. В результате португальцы отказались от мысли исследовать и покорить глубинные районы Южной Африки. Все сведения об этих местах они получали лишь от "помбейруш" - местных торговцев, которых отправляли в глубь материка с эскортом, набранным из жителей побережья. Главная их цель - захват или покупка рабов. Живой товар свозили в португальские фактории на побережье, а затем грузили на суда и отправляли в обезлюдевшие колонии европейских держав на американской земле. В результате слабо организованные племена глубинных областей материка за несколько столетий были обессилены и деморализованы.

И лишь в XIX столетии португальские работорговцы попали в затруднительное положение. В 1833 году в британских колониях рабовладение было отменено законом. Правда, рабовладельцы не подвергались экспроприации, ведь они принадлежали к господствующим классам. Правительство выкупило у них рабов, выплатив владельцам 20 миллионов фунтов стерлингов. Но положение рабов едва ли улучшилось: поскольку у них не было земли, они вынуждены были работать за нищенскую плату на плантациях бывших господ.

Да и в XIX столетии даже в колониях самой крупной тогда Британской империи рабский труд местного населения оставался основой хозяйственной деятельности, принося сказочные богатства господствующим классам Великобритании. Но в конце XVIII и в начале XIX века то и дело вспыхивают восстания рабов. Кроме того, социально-экономическое развитие шло к тому, что наемный труд оказался выгоднее принудительного. Все это привело к отмене рабства. Разумеется, британское правительство не упустило случая представить миру отмену рабства как благородное и человеколюбивое дело, и Давид Ливингстон, как всегда простодушный и доверчивый, принял слова за истину.

В интересах британских промышленников и купцов было позаботиться о том, чтобы и другие европейские державы запретили поставку африканских рабов в свои колониальные владения. Прежде всего необходимо было прекратить вывоз невольников в Америку. Хотя другим колониальным державам ничего не оставалось делать, как присоединиться к требованию запретить торговлю рабами, - Франция, правда, приняла такой закон с оговорками, - но на практике это доходное занятие еще долго продолжало процветать. Закрывая глаза на все нарушения и втайне даже потворствуя им, португальское правительство лицемерно заявляло о согласии со своим могущественным союзником. И только когда у побережья Анголы появились британские крейсеры, чтобы силой подкрепить намерения Великобритании, работорговля стала приходить в упадок. Как раз в это время и прибыл Ливингстон в Анголу. Однако нелегально работорговля продолжалась вплоть до конца XIX столетия.

В Луанде, главном городе Анголы, проживало тогда двенадцать тысяч человек; примерно 3/4 их составляли африканцы, из них около пяти тысяч рабы; 1/5 приходилась на метисов, остальные - португальцы. Последние жили в каменных домах, местное же население обитало в глинобитных лачугах.

Единственный в городе англичанин, некий Габриэль, находился здесь в качестве уполномоченного британского правительства по борьбе с работорговлей. Больного путешественника он принял очень радушно и предоставил ему кров в своем доме. "Никогда не забуду того блаженства, которое ощущал, засыпая на настоящей английской постели, после того как я шесть месяцев вынужден был спать на голой земле".

Несмотря на покой и заботливый уход, которым окружили Ливингстона в доме Габриэля, он день ото дня слабел. Вскоре после его прибытия в гавань Луанды зашли британские крейсеры. Морские офицеры не преминули навестить соотечественника, который первым из европейцев прибыл в Луанду из неведомых глубин материка. Они любезно предлагали при первой же возможности отправить его в Англию.

Предложение было заманчивым: съездить на родину, после столь длительной разлуки снова увидеть Мэри и детей, отдохнуть, прийти в себя... Но как ни велик был соблазн, он не вправе ему поддаться. Ведь он выполнил пока лишь первую часть своих планов; предстояла вторая: из внутренних областей материка пробиться к восточному побережью Африки. К тому же у него есть долг перед спутниками - проводить их на родину.

Неутомимые заботы Габриэля и медицинская помощь английских судовых врачей в конце концов помогли восстановить силы и здоровье Ливингстона. Прежде всего он счел нужным позаботиться о своих спутниках. Габриэль подарил им новые хлопчатобумажные костюмы и красные шапки. Ливингстон водил их по городу. Полные изумления, внимательно рассматривали они церковь, приемный зал губернаторского дворца и многоэтажные каменные дома португальцев. Они и представить себе не могли, что люди могут жить в многоэтажном доме друг над другом. Теперь они увидели: это не хижины, а "горы со многими пещерами".

Командиры крейсеров пригласили спутников Ливингстона посетить военные суда. На борту, указывая на матросов, Ливингстон говорит: "Это мои земляки. Королева послала их сюда, чтобы воспрепятствовать торговле черными невольниками". Первоначальный страх макололо постепенно исчезает, и они смешиваются с толпой матросов и без всякого смущения берут предлагаемые им хлеб и говядину. Командир корабля разрешил даже выстрелить из пушки - это может, как он полагал, поднять уважение черных и коричневых парней к англичанам, которые так любезны с ними! Ливингстон пояснил им, что и пушки предназначены для того, чтобы воспрепятствовать работорговле, - для доверчивых африканцев это хорошее основание для дружбы с англичанами! Не ускользает от их внимания и то, с какой почтительностью встречают Ливингстона офицеры и матросы. "Мой престиж крайне поднялся в их глазах, ибо то, о чем они могли лишь предполагать, теперь подтвердилось: среди своих земляков я был уважаемым человеком, и с тех пор они всегда относились ко мне с очень глубоким почтением".

В начале августа Ливингстон снова перенес тяжелые приступы лихорадки. Прошло несколько недель, он отдохнул, пришел в себя и тут обнаружил, что его люди тем временем выполняют подвернувшиеся работы: собирают в окрестности дрова и продают их в городе, а когда прибыло судно с грузом угля, предназначенного для крейсеров, они работают на разгрузке. На заработанные деньги макололо покупают одежду и различные предметы, которые намереваются взять с собой на родину.

До недавнего времени Луанда была перевалочным пунктом работорговли. В гавани "черную слоновую кость", как называли рабов, грузили на суда. Сборы от работорговли были главной статьей дохода Португалии в этой колонии. И хотя в Луанде она стала приходить в упадок, однако при господствовавших в Анголе порядках вряд ли можно было ожидать полной ее ликвидации. Небольшое жалованье, которое выплачивалось чиновникам, вынуждало людей искать любые другие побочные доходы, а поскольку торговля невольниками давала наибольший доход, то они не брезговали заниматься ею. Глубоко укоренившаяся коррупция открывала бесчисленные лазейки, чтобы обойти правительственный запрет.

Ливингстон вскоре понял, что для Португалии Ангола - своего рода штрафная колония. Солдаты, офицеры и чиновники отправлялись сюда для отбывания наказания за разного рода проступки, совершенные на родине. Поэтому благосостояние страны и проживающего здесь населения ни в малейшей мере не интересовало "белых невольников". Им хотелось как можно скорее обогатиться, чтобы потом припеваючи жить на родине.

И местный епископ, исполнявший в то время должность губернатора, и купцы Луанды всецело поддержали намерения Ливингстона установить мирную торговлю Анголы с внутренними районами. А когда Ливингстон готовился в обратный путь, они послали для Секелету подарки: коня, полную форму португальского полковника, двух ослов - это животное имеет иммунитет против укусов мухи цеце, - а также образцы всевозможных предметов португальской торговли. Из всех подарков лишь конь не достиг места назначения: он пал в пути. Кроме подарков Ливингстон взял с собой запас хлопчатобумажной ткани, боеприпасы и бусы для меновой торговли, а каждого из своих людей снабдил ружьем, чтобы внушить уважение к экспедиции у разного рода встречающихся племен. Для транспортировки грузов епископ предоставил в его распоряжение двадцать носильщиков.

ПЕРВЫЙ ЕВРОПЕЕЦ ПЕРЕСЕКАЕТ АФРИКУ

Возвращение макололо

20 сентября 1854 года Ливингстон со своими спутниками отправился в обратный путь, в Линьянти. Для него это путешествие было одновременно и началом осуществления второй части плана исследований - пройти от западного побережья к восточному. Если удастся, он будет первым европейцем, пересекшим Африканский материк.

Что же в большей степени толкало его на это далеко не легкое дело: стремление к славе или намерение открыть пути для торговли? На этот вопрос он и сам, пожалуй, едва ли мог бы дать ответ. Ливингстон, как известно, не лишен был некоторого тщеславия. Он знал, что от Анголы до Мозамбика уже удалось пройти двум местным работорговцам, посланным португальскими купцами{8}. В январе 1815 года они вернулись в Анголу с письмами от губернатора Мозамбика. Но сознание долга перед верными ему спутниками было, несомненно, сильнее тщеславия: надо было помочь им вернуться на родину.

Стремясь лучше изучить местность, он не раз отклонялся в сторону от намеченного пути. Сначала экспедиция продвигалась вдоль океанского побережья до впадения реки Бенго, а далее следовала вверх по течению реки.

Земли здесь очень плодородны, но используются мало; искусственное орошение не применяется; орудия труда примитивны: в руках раба - мотыга. Когда-то здесь хозяйничали иезуиты. После их изгнания все пришло в упадок: церкви, монастыри, госпитали пустуют; мебель, предметы домашнего обихода, книги переправлены португальцами в Луанду. Устаревшие и, вероятно, уже негодные пушки, установленные в небольших фортах, своим видом все еще наводят страх на местных жителей и тем самым подкрепляют португальское господство в Анголе.

В Пунго-Андонго, лежащем на южной границе португальских колониальных владений, Ливингстон несколько недель, пользуясь гостеприимством полковника и купца Пиреса, наслаждался отдыхом в его уютно обставленном домике. Рабовладение, как известно, вызывало у него отвращение, и он понимал, что честным трудом не наживешь такого состояния; тем не менее, воздавая должное гостеприимству хозяина, Ливингстон отзывается о нем доброжелательно.

Во время пребывания у Пиреса до него дошло сообщение: погибло все, что он доверил людям британского почтового парохода, - его донесения, топографические карты, путевой дневник; пароход утонул вблизи Мадейры. Не откладывая на будущее, он начинает восстанавливать утраченное: еще раз записывает прошлое, чертит проделанные маршруты. И это продолжается в течение месяцев, проведенных в пути.

1 января 1855 года Ливингстон со своими спутниками покидает Пунго-Андонго; полковник обеспечил его на дорогу маслом и сыром. Несколько дней спустя они снова вышли на свой путь и больше уже не отклонялись от намеченного маршрута. Время от времени его мучила лихорадка, а иногда муравьи предпринимали такие атаки, что живого места не оставалось на теле. Но Ливингстон не прекращал вести наблюдения над природой и жизнью людей, делал записи в дневнике, картографические наброски местности, устанавливал географические координаты отдельных пунктов.

Страну чибокве на сей раз Ливингстон пересекал в обществе местных торговых агентов, называемых португальцами помбейруш; они должны были доставить подарки и товары португальских купцов легендарному повелителю царства Лунда. Ливингстон охотно побывал бы вместе с помбейруш в главном городе этого государства, но оно находилось далеко в стороне, а припасов оставалось мало. Длительные приступы лихорадки и необходимость пополнять продовольственные запасы замедляли движение.

Ливингстон отказывается платить пошлину чибокве за проход через их страну, а от вождей отделывается мелкими подарками; помбейруш же платят боеприпасами, ситцем, водкой. Они объясняют это тем, что сопровождающие их люди - рабы; если им не удастся добиться благосклонности вождей, то они могут потерять все при стычках с местным населением в глухих лесах, а ждать поддержки от рабов не приходится.

Спутники Ливингстона никак не походили на людей, сопровождающих помбейруш. "В то время как мои люди все наши припасы рассматривали как общее достояние и оберегали их, те же, напротив, лишь радовались, когда, например, волы работорговца не могли идти дальше: в таких случаях их забивали на мясо; для владельца - это потеря, а для рабов - желанная пища". В глухих местах помбейруш побаивались даже уличать провинившихся рабов, ибо в результате те могли сбежать.

Один помбейруш вел с собой прикованных к цепи восемь красивых девушек, которых намеревался продать в царстве Лунда. "Они всякий раз смущались, когда я проходил мимо них, - пишет Ливингстон, - и, по-видимому, болезненно переживали свое несчастье и унижение". А его спутники возмущались работорговцами: "Помбейруш бессердечны". Но свободные макололо не понимали и рабов: "Почему же невольники мирятся с этим?" "Они думают, - пишет Ливингстон, - будто рабы имеют возможность избавиться от столь жестокого обращения".

Когда экспедиция приблизилась к границе страны чибокве, ливни стали ежедневными. Равнина оказалась затопленной.

Ливингстона снова свалила лихорадка; приступ был очень сильный, как никогда прежде. Наконец, почувствовав себя немного лучше, он выразил желание продолжить путь, но спутники стали уговаривать его повременить: они считали его слишком слабым для путешествия.

Как только экспедиция покинула земли чибокве и сошла с дороги работорговцев, поведение населения заметно изменилось. Жители встречают путников дружелюбно, приносят им продукты и сами вызываются быть проводниками.

Ливингстон зачастую останавливается у знакомых, вручает им обещанные в свое время подарки и вместе со своими спутниками пользуется их щедрым угощением. Он навестил и старого вождя Шинте, который принял его очень дружелюбно и щедро снабдил продуктами. Кроме того, Шинте посылает человека к своей сестре Нямоане, чтобы та предоставила участникам экспедиции лодки для проезда вниз по течению рек Либа и Лиамбай.

27 июля Ливингстон со своими спутниками прибывает в Либонту - первое поселение в царстве макололо. "Нас встретили с такой радостью, какая не проявлялась еще нигде. Женщины вышли нам навстречу в своеобразном танце, издавая громкие возгласы восторга. Некоторые тащили циновки и шесты, которые должны были изображать щиты и копья. Другие восторженно целовали своих знакомых. На нас смотрели так, будто мы прибыли с того света, а искуснейшие прорицатели давно уже объявили нас погибшими. После того как были излиты чувства дружбы, я поднялся, поблагодарил всех и объяснил им, почему мы так долго отсутствовали, затем предложил их землякам самим рассказать о нашем путешествии. Первым из макололо выступал Пицане. Он говорил более часа и картину всех наших приключений в пути нарисовал в очень приукрашенном виде... Свой рассказ он закончил словами, что я своим путешествием, дескать, сделал больше, чем макололо могли ожидать: открыл им путь к другим белым людям, а также наладил дружеские отношения со всеми вождями племен, встречавшихся в пути...

Мои спутники принарядились в европейское платье. Правда, часть приобретенных ими в Луанде вещей была использована для обмена на продукты во время пути, но у них еще остались красные шапки и кое-какие другие предметы европейской одежды. Теперь они выделялись среди земляков и попытались даже важно промаршировать перед ними, как солдаты, которых им приходилось видеть в Луанде. Мои спутники сами именовали себя "храбрецами". Во время богослужения они не расставались с ружьями, висевшими у них за плечами, и были предметом восхищения женщин и детей. Макололо привели нам двух хорошо упитанных быков для убоя; женщины принесли молоко, муку и масло. Все это было преподнесено нам в качестве подарков; и я очень сожалел, что не мог предложить им ничего взамен. Мои люди объяснили им, что у нас все на исходе, и жители вежливо отвечали: "Это неважно. Ведь вы открыли нам путь к морю и наладили дружбу с другими племенами". Толпами прибывали люди издалека, чтобы повидать нас, и редко с пустыми руками. Полученные подарки я распределял среди своих людей.

То же повторялось на всем нашем пути по долине бароце. Каждая деревня давала нам быка, а нередко и двух. Люди здесь исключительно любезны. Я чувствовал да и сейчас чувствую себя обязанным им... Покидая Луанду, мы взяли с собой немало вещей и надеялись, что этого хватит, чтобы расплатиться с чибокве при проходе через их земли, и, кроме того, думали преподнести подарки дружественным балунда, и еще больше великодушным макололо. Но из-за частых болезней ушло так много времени на стоянки в пути, что пришлось использовать все запасы, как мои личные, так и приобретенные моими людьми в Луанде на свой заработок; в результате к макололо мы вернулись такими же бедными, как и при отъезде отсюда".

В последний день июля Ливингстон и его спутники прощаются со своими друзьями в Либонте и продолжают путь.

"22 августа. Зима подходит к концу. Деревья вдоль реки начали пускать почки... Оранжевые молодые листья так ярки, что я принял их за распустившиеся цветы. Листва переливается всевозможными оттенками: желтым, пурпурным, медно-красным, коричневато-красным и даже черным, как чернила".

Удивительно богат мир птиц, наполняющий жизнью эти берега. "Песчаные отмели днем выглядят совершенно белыми от пеликанов - однажды я насчитал их три сотни; другие отмели кажутся сплошь коричневыми от уток - одним выстрелом мне удалось убить четырнадцать штук... Чайки и другие птицы стаями парят над водной гладью".

Наконец экспедиция прибывает в Линьянти. Здесь в целости стоит фургон Ливингстона, как и другое имущество, оставленное им еще в ноябре 1853 года.

В присутствии множества людей на большом народном собрании он передает Секелету подарки, присланные губернатором и купцами Луанды, а его спутники держат отчет о своем путешествии. Слушатели воспринимают рассказы недоверчиво. Как и до этого, путешественники повторяют, что они достигли края земли и повернули в обратный путь только тогда, когда впереди уже не было земли. "Наконец один старик хитро поинтересовался: "Значит, вы, пожалуй, доехали до Ма-Роберт (матери Роберта, т. е. жены Ливингстона)?" Тут им пришлось выходить из положения, указывая, что она живет еще дальше края земли. Подарки были приняты с радостью. А в воскресенье, когда Секелету явился на богослужение в форме полковника, никто уже не слушал проповедь: все внимание было приковано к нему. Обо мне было сказано так много лестного, что лучше бы и не слушать. И сразу же среди макололо оказалось много желающих сопровождать меня к восточному побережью. Они заявляли, что им тоже хотелось бы по возвращении иметь возможность рассказать о чем-либо удивительном, как это сделали мои спутники. Секелету тут же заключил соглашение с одним арабом, неким Беном Хабибом, по которому тот обязался сопровождать в Луанду новую группу макололо с грузом слоновой кости. Секелету хотелось, чтобы его люди обучились торговле, причем им пока что вменялось в обязанность лишь прислушиваться и присматриваться, но не принимать участия в продаже товаров. Прежние мои спутники останутся дома, будут отдыхать до возвращения тех, а затем в свою очередь отправятся в Луанду".

Ливингстону казалось, что этот поход явится первым шагом в развитии торговли с прибрежными районами. Но, к сожалению, в отсутствие Ливингстона сложилась неблагоприятная обстановка. Макололо дважды устраивали набеги на соседние племена и захватили много скота. В одном из этих набегов Секелету якобы лично участвовал, чтобы "покарать" Лечулатебе, который, заполучив огнестрельное оружие, стал слишком заносчивым. Другой набег макололо даже и не пытались оправдывать. Ливингстон высказал суровые упреки вождю, но при этом учел мудрый совет, данный ему одним родственником Секелету: "Крепко побрани его, но так, чтобы другие не слышали".

От арабов из Занзибара, встретившихся в пути, Ливингстон узнал, что они пришли с восточного побережья через земли миролюбивых людей; по их словам, Ливингстону нечего опасаться: местные вожди беспрепятственно пропустят его. Арабы рассказали ему также о большом озере Танганьенка, или Танганьика, через которое переправляются в челноках на пути к восточному побережью. Ливингстон предполагал, что это озеро лежит на водоразделе между Замбези и Нилом, подобно тому как озеро Диололо находится на водоразделе между Замбези и Конго. В путевом дневнике Ливингстон не раз возвращается к этому вопросу. Все больше и больше занимает его загадочная, с трудом поддающаяся расшифровке речная система центральной Африки.

Несмотря на благоприятные сообщения, он все еще колеблется, идти ли сухим путем на Занзибар или предпочесть водный путь по реке Лиамбай, или Замбези. Макололо хорошо знали Замбези вплоть до впадения Кафуэ, поскольку они жили там прежде, и советовали ему идти водным путем. Правда, здесь придется преодолевать два серьезных препятствия: на самой реке - огромные водопады, о которых Ливингстон уже слыхал, а на берегах - муха цеце, присутствие которой делало непроходимыми для волов многие места южного берега; а о северном береге вообще не может быть и речи, там не пройдешь: берега скалистые и изрезанные ущельями. Ливингстон предвидит и третью трудность: вниз по Замбези ему предстоит пересекать земли, заселенные батока, для которых макололо - исконные враги. И все же он решил плыть в челноках: водный путь казался ему более перспективным для будущего.

Секелету все время проявлял великодушную заботу о своем белом друге, как и его отец Себитуане. Он велел ежедневно доить нескольких коров, выделенных для Ливингстона и его спутников, а когда уходил на целый день на охоту, то приказывал забивать для них вола. Секелету выделил двух людей, Секвебу и Каньятта, для того, чтобы возглавить отряд, который будет сопровождать Ливингстона к восточному побережью. Секвебу еще мальчиком попал в плен к матабеле, много странствовал с ними по обоим берегам Замбези вплоть до Тете и хорошо знал наречия, на которых там говорили. Ливингстон пишет о нем как о "толковом человеке с трезвыми суждениями".

Мози оа тунья - "гремящий пар"

3 ноября 1855 года Ливингстон с новыми спутниками покидает Линьянти. Две с половиной недели Секелету примерно с двумя сотнями людей сопровождал экспедицию, которая все это время полностью находилась на его обеспечении. Повсюду паслись стада крупного рогатого скота, принадлежавшие вождю; по мере надобности он выделял часть скота для убоя.

Между Линьянти на Чобе и Сешеке на Замбези господствует муха цеце. Поэтому большая часть отряда днем уходит вперед, чтобы приготовить место для ночлега. Секелету и Ливингстон обычно оставляют при себе около сорока человек и, опасаясь цеце, ждут, пока стемнеет, а затем догоняют передовую группу. Бушевали тропические грозы. Шум сильного ливня время от времени заглушался громом, а резкие вспышки молний рвали небосвод и слепили спутников. "После необычайно жаркого дня мы вскоре сильно прозябли, и когда наконец увидели вдали огонь, то направились прямо туда. Какие-то путники разожгли костер... И так как мое одеяло было отправлено вперед, я прилег на холодную землю и готов уже был провести безрадостную ночь, однако Секелету дружески прикрыл меня своим покрывалом, а сам лег спать непокрытым. Эта доброта безмерно тронула меня...

В Сешеке Секелету дал мне двенадцать волов - три из них приучены к верховой езде, - а также мотыги и бусы, на которые я вполне смогу купить себе челнок, когда мы будем спускаться по Замбези вниз от водопада. Он снабдил нас также маслом и медом и вообще делал все, что было в его силах, чтобы я был обеспечен всем необходимым в пути. Я полностью зависел от его великодушия, ибо все запасы, захваченные мной еще из Капской области, были уже израсходованы во время пути от Линьянти к западному побережью. Правда, мной было захвачено семьдесят фунтов стерлингов из моего миссионерского денежного вознаграждения, что дало мне возможность оплатить труд моих спутников и купить кое-что необходимое на пути к Линьянти. Но и эти закупки также были использованы. В результате макололо на свои средства снова снабдили меня и отправили к восточному побережью. Только благодаря их великодушию, а также помощи других африканских народностей мне удалось предпринять два крупных путешествия из Линьянти - к западному, а затем и к восточному побережью, и я очень благодарен им за все, что они сделали для меня. Деньги здесь бесполезны, а золото и серебро как средства обращения совсем неизвестны". Ведь вначале Ливингстон путешествовал, не имея на то поручения своего правительства и, естественно, не получал от него никаких средств, как в следующей экспедиции. Все это он делал по собственному побуждению и на свои средства; лишь незначительную поддержку оказывало ему Королевское географическое общество, которое он информировал о ходе своих исследований, насколько это было возможно в тех условиях.

Себитуане уже спрашивал его: "Встречается ли в вашей стране гремящий пар?" И только после долгих расспросов Ливингстон наконец понял, что вождь имеет в виду водопад огромных размеров, образуемый Замбези ниже впадения в нее Чобе. Макололо не отваживались подойти к водопаду и называли его "мози оа тунья", что означает "бушующий пар" или "гремящий пар".

Секелету очень хотелось поехать вместе с Ливингстоном к водопаду; но так как вместо двух заказанных челноков пригнали только один, он остановился на одном из островов вблизи водопада в ожидании возвращения Ливингстона, который перед отправкой в дальний путь намеревался съездить вниз по глубокой и широкой Замбези вплоть до водопада. "После двадцатиминутного плавания нашим взорам сначала открывались гигантские столбы пара, поднимавшиеся в пяти-шести милях от нас... На большой высоте эти пять столбов сливались с облаками. Внизу они казались белыми-белыми, поднимаясь же, становились темными, как дым. Весь пейзаж был поразительно красив".

В полумиле от водопада Ливингстон пересаживается в более легкий челнок, в котором на веслах сидели люди, хорошо знающие водопад. До этого водная поверхность была спокойной и челн спокойно скользил вниз. Направляясь к острову, лежащему у самого края водопада, лодочники держались середины потока. Приближаясь все быстрее и быстрее к гремящей пучине, испытываешь жуткое ощущение, ведь, чем ближе к водопаду, тем более стремительным и бурлящим становится поток. На поверхности появляются волны, а у скальных выступов и около быстро несущихся деревьев, вырванных с корнем, клокочут водовороты. Передний гребец выкрикивает рулевому, чтобы тот своевременно отклонялся от встречающихся препятствий. Малейший промах - и лодка опрокинется, тогда не миновать гибели. Во время половодья вообще не отважишься на такую поездку; хотя быстрины тогда скрыты глубокой водой, но сила потока так велика, что если и удастся достигнуть острова, то вернуться оттуда будет невозможно до следующего спада. К тому же есть опасность, что мощное течение, огибающее остров с обеих сторон, может утянуть вас в бушующую пучину водопада.

Однако гребцы подгоняют лодку к острову, и Ливингстон сходит на землю. И вот лишь несколько шагов отделяют его от кромки уступа, через который огромные массы воды широким фронтом, разрезаемым скальными выступами, низвергаются в бушующую бездну. Ливингстону не видно, куда же падает вода; с острова кажется, что она теряется в скалистой расселине, противоположный край которой, по его мнению, находится в каких-то 80 футах. Чтобы решить загадку, он подползает к самому краю острова и видит под собой длинную трещину, в которую на сотню футов низвергается вода так оценивает он высоту водопада*.

_______________

* Замбези, достигающая в ширину 1808 метров, низвергается с уступа высотой 119 метров в узкую - шириной от 40 до 100 метров - трещину в базальтах, которая продолжается в сторону от реки еще на 50 километров. Примеч. авт.

"Это было самое чудесное зрелище, виденное мной когда-либо в Африке. Когда смотришь в глубь расселины направо от острова, не видишь ничего, кроме густого белого облака, на котором, когда мы там были, сверкали две яркие радуги. От облака поднимался столб водной пыли на 200 или 300 футов вверх, там он принимал окраску густого темного дыма и падал вниз проливным дождем, от которого мы промокли до костей". Налево от острова видно, как в глубине бурлит вода - сплошная пенисто-шипучая масса, устремляющаяся дальше в длинное скалистое ущелье.

Как первооткрыватель этого величественного чуда природы, Ливингстон дал ему английское название - имя королевы Виктории.

Возвратившись на остров, где его ожидали Секелету и спутники, Ливингстон рассказал об увиденном зрелище. Вождь тоже пожелал полюбоваться этим "грохочущим паром", и на следующий день они вместе поплыли туда. Вечно влажный, поросший травой остров, лежащий у самой пучины, навел Ливингстона на мысль посадить там плодовые деревья, и он воткнул в почву около сотни персиковых и абрикосовых косточек, а также несколько бобов кофе. Но затем с сожалением заметил вблизи следы бегемота - надежды на успех затеи оставалось мало.

"Закончив посадку, я вырезал на одном дереве свои инициалы и дату 1855 год. Это был единственный случай, когда я поддался тщеславию".

Вблизи места, где когда-то Ливингстон любовался "грохочущим паром", ныне ему стоит памятник - простая бронзовая статуя. В 1905 году у водопада основан город, названный именем Ливингстона; до 1935 года он был административным центром Северной Родезии*.

_______________

* Бывшая британская колония Северная Родезия - ныне независимое африканское государство Замбия. - Примеч. пер.

От водопада Виктория к Индийскому океану

20 ноября Секелету прощается с Ливингстоном и дает ему в помощь еще сто четырнадцать человек для доставки слоновой кости к побережью. Там Ливингстон должен ее продать и на вырученные деньги закупить для вождя подходящие товары. В качестве носильщиков использовали людей из подвластных макололо племен. А для такого множества людей требуется немало и продовольствия. Пока экспедиция движется по землям царства макололо, подданные Секелету по его приказу вместо дани, поставляемой обычно в Линьянти, должны обеспечивать теми же продуктами - кукурузой и земляным орехом - экспедицию.

Но вот экспедиция обходит водопад Виктория и пороги Замбези и в конце ноября выбирается из лесной местности на слабо волнистую, очень живописную, но безлюдную травянистую равнину. Она подходит к местам прежнего обитания макололо. Безлюдная местность стала теперь настоящим раем для крупных животных. Кое-где путникам встречаются развалины поселений, где разбросаны каменные ступы и кварцевые песты, служившие когда-то для размола зерна, - явно следы опустошительной войны, иначе, переселяясь, жители взяли бы с собой эти хозяйственные предметы.

Сейчас, когда читаешь его дневники, кажется, что он забыл о своем миссионерском долге. В путевом дневнике все больше и больше места занимают описания ландшафтов, встречающихся в пути, зоологические, ботанические, геологические наблюдения и описания народов, проживающих там. Выразительно показаны жизнь и быт людей, способы их охоты на зверей, виды причесок и украшений различных народностей и племен. И только из кратких пометок в дневнике узнаем, что Ливингстон еще соблюдает воскресные дни и при случае в своих проповедях и беседах стремится донести до африканцев слово божье. Неудачи в Колобенге и Линьянти побудили его по-новому взглянуть на миссионерскую деятельность. Проповедование христианства теперь уже не кажется ему единственной и неотложной задачей миссионера: гораздо важнее привить людям чувство дружбы и дух гуманизма, изжить вражду племен и искоренить охоту за невольниками. Сначала необходимо добиться того, чтобы утвердился мир между народами и племенами, а затем уж можно браться за распространение христианства.

Но Ливингстон все же опасался, что миссионерское общество не сразу и не безоговорочно примет его точку зрения; поэтому он постарался изложить ее пространно и мотивированно в своем письме правлению миссионерского общества, сочиненном еще во время пребывания в Линьянти.

Через Кафуэ, северный приток Замбези, экспедиция переправилась на лодках. Далее, идя вниз по течению реки, путники держались левого берега Замбези. Между холмами повсюду вдоль долины ютились многочисленные деревушки, окруженные огородами, садами и полями. Однако участники экспедиции питались преимущественно мясом убитых бегемотов, буйволов и слонов.

"Равнинный левый берег реки Кафуэ, лежащий у наших ног, богаче крупными животными, чем любая другая часть Африки. На прогалинах в лесу щипали траву сотни буйволов и зебр, там же паслись и величественные слоны, шевеля своими хоботами. Мне очень хотелось запечатлеть на фотоснимках картины здешней природы, какие редко встретишь, а как только появятся ружья, вообще не увидишь". Слоны без всякой опаски стояли почти на самой дороге, беззаботно помахивая большущими ушами. "По мере приближения к Замбези все чаще появлялся густо разросшийся широколиственный кустарник, где было много животных. Нам не раз приходилось криками сгонять с дороги слонов. В одном месте сбежалось целое стадо буйволов, привлеченных видом наших волов. И только выстрел, сделанный мной, заставил их удалиться".

У жителей, обитающих в этой холмистой местности, нет огнестрельного оружия, и они лишь изредка нарушают покой животных. И когда Ливингстону или его людям, вооруженным метательными копьями, удавалось убить какого-нибудь слона, жители близлежащих деревень торопились сюда, чтобы принять участие в пиршестве.

Появление множества водоплавающей птицы подсказывало отряду, что Замбези уже недалеко. И наконец перед глазами людей блеснула, как зеркало, величественная широкая водная гладь, усеянная множеством островов. Путь вдоль берега стал невозможен: колонна может следовать только по тропам, протоптанным дикими животными в буйно разросшемся кустарнике.

В деревнях, встречающихся на пути, обитают миролюбивые земледельцы и садоводы. Повсюду есть желающие указать подходящую тропу и довести путников до следующей деревни. Старосты дружелюбны и очень щедры, они сами несут гостям зерно и другие продукты. Один принес полную чашу риса, который он называет "зерном белого человека". В этих местах Ливингстон впервые увидел рис и выразил большое желание оставить его у себя впрок. К удивлению Ливингстона, взамен продуктов староста потребовал одного раба. Это показывало, что работорговля проникла и в восточную часть Южной Африки. Вскоре путешественникам, вероятно, придется столкнуться с ее неблагоприятными последствиями. Здесь, как и при подходе к западному побережью, не встретишь уже прежнего миролюбия и гостеприимства.

Однажды экспедиция зашла в одну деревню, казавшуюся почти вымершей: все женщины и девушки бежали, а оставшиеся мужчины отнеслись к путникам с подозрением. Вот уже собралась группа вооруженных воинов соседнего племени. Что все это могло означать?

Постепенно Ливингстон узнает, что недавно вверх по Замбези проезжал один европеец - как потом оказалось, итальянец - с двадцатью вооруженными рабами; он вез с собой невольников и слоновую кость. Но когда он прибыл вторично, вожди деревень, собрав людей, разогнали охрану и убили работорговца. И вот в это примерно время прибывает сюда Ливингстон с многочисленными африканскими спутниками, и естественно, что жители приняли меры предосторожности. Через своих гонцов они вызвали подкрепление из соседней деревни.

Вождь соседней деревни, возглавлявший отряд, имел ружье. Ливингстон впервые видит за время пути к восточному побережью, чтобы у местного населения было огнестрельное оружие. Путешественник рассказал жителям о своих намерениях и объяснил, что они могут спокойно возвращаться к себе домой. Его одарили мукой и зерном, однако жители относились к путникам с некоторым недоверием. Они подходили к лагерю экспедиции лишь большими вооруженными группами.

Так экспедиция достигла устья Луангвы, притока Замбези, без каких-либо инцидентов. Но здесь создалась обстановка, вызвавшая опасение у Ливингстона. Вокруг лагеря экспедиции собралось множество вооруженных местных жителей. Женщин и детей, толпившихся тут же из любопытства, воины отгоняли. Хотя на берегу стояли три привязанные лодки, Ливингстону удалось получить лишь одну. Переправляться предстояло небольшими группами. Ширина реки, пожалуй, добрых полмили. Что и говорить, положение отнюдь не из приятных! Ливингстон велит сначала отправить багаж, затем скот, а потом перевезти его людей. Сам он будет отплывать последним, оставаясь в окружении чужих вооруженных людей. Чтобы как-то занять их, он показывает им свои часы, лупу и другие вещи, совершенно неизвестные им. Когда наконец очередь доходит до него, он, прежде чем отплыть, поблагодарил их за дружелюбие и пожелал им мира. Однако оказалось все проще. У них, вероятно, вообще не было никаких плохих намерений. "Они хотели лишь быть готовыми на всякий случай, чтобы я не сыграл над ними какую-либо дурную шутку, и имели все основания не доверять белым".

По утверждению местных жителей, на берегах Замбези, ниже впадения Луангвы, когда-то жили базунга (португальцы). Кое-где еще видны развалины каменных строений, уже заросшие деревьями и кустарником.

В общем жители берегов Замбези - миролюбивые и гостеприимные люди. Лишь однажды экспедиция натолкнулась на препятствие: путь ей преградил вождь по имени Мпенде. Еще до встречи с ним местные жители советовали Ливингстону переправиться на южный берег Замбези, так как Мпенде, во власти которого находится северный берег, не разрешает белым проходить через его территорию. И, боясь навлечь на себя гнев Мпенде, никто не отважился предоставить чужеземцам лодки для переправы, а для покупки их у Ливингстона не было средств; итак, вопреки советам он вынужден был идти наперекор воле опасного вождя.

Мпенде, разумеется, через своих лазутчиков давно уже осведомился о приближении экспедиции. Посланники, отправленные Ливингстоном в деревню, подверглись унижению: вместо зерна или муки, о чем они просили, им бросили отходы. Вокруг стоянки экспедиции всегда толпились вооруженные воины Мпенде.

Как тут поступить? Продолжать путь вопреки всему - это может быть истолковано и как самоволие; уход назад выглядел бы как проявление страха. И Ливингстон решил немного выждать, а на случай нападения приготовился к защите. Его спутников радовала возможная стычка; им хотелось иметь пленных, которых можно было бы использовать как носильщиков; можно было бы, пожалуй, кое-чем и поживиться - зерном, новой одеждой, так как их собственная одежда превратилась в лохмотья и их задевало, что жители берегов Замбези встречали их презрительными взглядами. И наконец, они дали понять Ливингстону, что он должен будет передать им всех жен Мпенде.

Ливингстон велел людям убить одного вола. Это им понравилось. Себитуане тоже имел обыкновение так поступать перед боем. Живо зажарили мясо. У людей поднялось настроение.

Время от времени появлялись лазутчики Мпенде. Их окликали, но они не отзывались. Наконец Ливингстону удалось двум из них передать для вождя солидный кусок мяса забитого вола. А с двумя другими пожилыми людьми завязался разговор. Ливингстон пытался объяснить им, что он не базунга, а макоа, англичанин. Оба они, оказывается, уже наслышаны об одном "белом племени, которое благожелательно относится к черным людям". "Так вот, к этому-то "дружественному вам племени" и принадлежу я", - заверяет Ливингстон. Так непреднамеренно он становится пособником британских колонизаторов.

Позже Ливингстону стало известно, что эти два старика вступились за него перед Мпенде, и в результате вождь разрешил Ливингстону беспрепятственно пройти по его земле. Он выразил даже сожаление, что так недружелюбно обошелся с этим белым человеком, и в дальнейшем оказывал ему посильную помощь. Момент прощания с деревней выглядел совсем не так, как встреча. В знак благодарности Ливингстон посылает своему новому другу одну из двух оставшихся у него ложек и рубашку: большего он дать не мог. Ему было обидно преподносить столь жалкие подарки, особенно когда хозяева оказались щедрыми к нему.

"Та благожелательность, - пишет Ливингстон, - с которой чуть ли не все племена внутренних областей материка, не соприкоснувшиеся еще с европейцами, давали нам продукты, как-то избавляла нас от неловкости при получении их. Снова и снова извинялись они, что приносят столь незначительные дары, и выражали сожаление, что заблаговременно не знали о моем прибытии, чтобы иметь возможность намолоть зерна. Мы сказали им, что не можем дать что-либо взамен, и они были удовлетворены нашим объяснением; им ведь известно, говорили они, что во внутренних областях материка нет тех предметов, которые производит белый человек.

Мне всегда хотелось одаривать их чем-либо полезным. Шинте и другим я делал подарки, каждый из которых стоил мне 2 фунта стерлингов. Для меня было непостижимо, как это путешественники дарят иногда местным людям, скажем, три пуговицы или другие пустяковины, имея при этом возможность подарить какие-нибудь полезные вещи. И если они об этом еще хвастливо упоминают в своих книгах, то, наверное, совсем не понимают, что тем самым роняют честь англичан. Африканцы чувствуют себя даже неудобно, принимая столь пустяковые дары. "Среди белых есть такие сквалыги, а некоторые из них просто бессердечные". Один белый купец, подаривший какому-то вождю совсем устаревшее ружье, стал объектом насмешки: "Белый человек подарил ружье, которое было новым, когда его прабабушка кормила грудью его дедушку". Когда теперь местные жители встречаются с такого рода скупостью, то полагают, что таким неразумным людям стоит напоминать о приличии, поэтому они говорят заранее, что им хотелось бы получить в подарок, путешественники же истолковывают это по-своему, считают, что жители попрошайничают".

То, что Мпенде изменил свое отношение к путешественникам, оказалось полезным впоследствии. Он здесь довольно известен и влиятелен, поэтому и другие деревенские старосты и вожди в дальнейшем равнялись по нему. Макололо, правда, были разочарованы тем, что им приходится уходить отсюда с пустыми руками, но от Ливингстона не ускользнуло, что его авторитет поднялся в их глазах.

Берега нижнего течения Замбези заселены так густо, что трудно достать даже сухих дров для лагерного костра. Плохо обстоит здесь и с охотой: она регулируется сложными и строгими законами. Но слоны причиняют немалый вред посевам, и жители деревень не раз обращались к Ливингстону с просьбой убить животное. Однако он всегда был рад, когда слон, не дождавшись такого исхода, сам покидал поле и избавлял его от необходимости нарушать существующие охотничьи законы.

Переправиться через Замбези оказалось исключительно трудно: наступил паводок, и течение быстро несет вниз вывороченные с корнем деревья. Ливингстон принимает решение покинуть реку и уйти в сторону. Позже он, правда, сожалел об этом, ибо, снова выйдя к Замбези у Тете, первого португальского поселения, услышал о существовании порогов Кебрабоса (Кабора-Басса), находящихся как раз на том участке реки, который он обошел стороной, и теперь не мог судить о проходимости их для судов.

Совершая короткие дневные переходы, путешественники в течение многих недель странствуют по суше. Чрезмерная жара не позволяет им одолеть за день больше десяти - двенадцати миль. К тому же они вынуждены удлинять путь. Ливингстон старается обходить деревни, чтобы избежать необходимости обмениваться подарками: у него уже ничего не осталось.

3 марта около двух часов утра навстречу экспедиции прибыли два португальских офицера с отрядом солдат, чтобы сопровождать ее последние восемь миль пути до Тете. Они принесли с собой "цивилизованный" завтрак. "Наслаждение, какое я получил от этого завтрака, можно сравнить лишь с тем удовольствием, какое мне доставила постель в доме Габриэля по прибытии в Луанду".

Тете походит скорее на большую деревню. Хотя там проживает, вероятно, около 4,5 тысячи человек, среди них едва ли наберется десятка два португальцев. Около трех десятков домов выстроены из камня и крыты тростником и травой. Ил, применявшийся в качестве раствора при кладке камня, во многих местах вымыт дождями, и дома выглядят обшарпанными и запущенными. Хижины африканцев сооружены из ветвей и глины. На прибрежной скале возвышается небольшой форт с несколькими орудиями. Солдаты получают жалкое довольствие, поэтому основное для них - доходы от садов, за которыми ухаживают их жены из местных женщин. Офицерам выдается жалованье, выплачиваемое нерегулярно, поэтому они охотно женятся на дочерях или вдовах богатых купцов и таким образом приобщаются в дальнейшем к работорговле.

Комендант Тете, майор Сикард, депешей британского министра иностранных дел был уже уведомлен о намерении Ливингстона пересечь Африку. Он принял Ливингстона очень дружелюбно, предоставил его людям немало проса и временно, пока те не выстроят себе хижины, разместил их в своих домиках. Вскоре Ливингстон выразил желание продолжить путешествие до портового города Келимане, но Сикарду удалось уговорить его отдохнуть и остаться недели на две, ибо погодные условия в Келимане в это время года очень неблагоприятны для здоровья.

Ливингстон согласился и целых семь недель провел в Тете. Он был занят приемами, визитами и экскурсиями в окрестные места - на заброшенные кофейные плантации и золотые прииски, к местам выхода угольных пластов, известных португальцам, но не разрабатываемых ими, к горячим источникам, к заброшенным иезуитским поселениям.

Утвердившись в Анголе накануне 1500 года, португальцы вскоре появились и на восточном побережье Тропической Африки, находившейся под властью арабов. Со временем они отняли у арабов многие города и к концу XVII столетия подчинили себе почти все побережье. Но когда португальское королевство пришло в упадок, арабы неоднократно восставали против европейского господства; в результате нескольких войн португальцы к 1730 году потеряли многие прибрежные города. Они сумели удержаться лишь в низовьях рек Рувума и Замбези, в колонии Мозамбик. В то время иезуиты были ярыми поборниками колониального господства Португалии. Они сумели проникнуть довольно далеко в глубь материка, проповедуя христианскую религию и обращая местных жителей в свою веру, всячески вмешивались во внутренние дела местного населения, чтобы подчинить его своей власти. Иезуиты пристрастились и к торговле, занимались даже работорговлей. Словом, их интересовало не столько спасение душ "жалких язычников", сколько золото и слоновая кость, и тем самым они навлекли на себя гнев своих светских земляков. Когда лиссабонское правительство в 1759 году изгнало иезуитов из Португалии, в Мозамбике жители взяли иезуитов под стражу и затем доставили их на побережье, а накопленные ими богатства государство конфисковало.

Внутренние области материка португальцам так и не удалось захватить: немало их солдат погибало от тропических болезней, многие же, ослабленные лихорадкой, стали жертвами местных воинов.

В Мозамбике во времена Ливингстона еще процветала работорговля. Хотя она здесь и была запрещена законом, но велась все же в открытую; у побережья Мозамбика даже не патрулировали британские крейсеры, чтобы препятствовать вывозу рабов. Работорговля была и причиной упадка, который повсюду наблюдал здесь Ливингстон. Вывоз в Бразилию рабов, трудившихся ранее на золотых приисках и плантациях, оказался более доходным делом для предпринимателей, чем медленная и трудоемкая промывка рабами золота или выращивание кофейного дерева и сахарного тростника. Когда спрос на рабов в заморских странах возрос, владельцы забросили плантации и добычу золота. В результате пришло в упадок и господство португальцев в Мозамбике, их немногие владения оставались лишь в нижнем течении Замбези и на побережье. Местным агентам португальских купцов - помбейруш вожди пограничных племен разрешали доступ во внутренние области материка только за "подарки".

До Ливингстона глубинные места Африки для европейцев были так же неизвестны, как и Северный полюс; географы имели о них очень смутное представление. Зная, что такие крупные реки Африки, как Лиамбай на западе и Луапула, текущая севернее, каким-то странным образом несут свои воды не к побережью, а в глубь материка, они пришли к заключению, что эти реки теряются там в огромной песчаной пустыне, подобной Сахаре. Только благодаря Ливингстону мир впервые узнал, что Лиамбай - это верховье Замбези и что в Центральной Африке нет никакой пустыни. Однако Ливингстон не смог решить загадку, связанную с Луапулой, и все последние годы жизни посвятил ее решению.

Португальцы, с которыми он встретился теперь, не имели никакого представления о характере мест, примыкающих к их колонии. Они не в состоянии были дать сведений ни о среднем, ни о верхнем течении Замбези, ни тем более о ее истоках. Но они рассказывали о каком-то огромном озере, известном под названием Ньянья*, в сорока пяти днях пути на северо-северо-запад от Тете. Из этого озера вытекает река Шире, впадающая в Замбези ниже местечка Сена. Впрочем, название Ньянья означает просто "большая вода".

_______________

* Речь идет об озере Ньяса; ныне оно называется также Малави, по названию живущей там народности. - Примеч. пер.

Неизведанное озеро, конечно, манило Ливингстона. Однако решение этой задачи он отложил на будущее. А теперь он будет готовиться к отъезду на родину.

Многие из людей Ливингстона должны были остаться в Тете да его возвращения из Европы, поэтому майор Сикард отвел им участок земли, где они могли бы выращивать зерно, а пока снабжал их необходимыми продуктами. Он разрешил им вместе с его слугами охотиться на слонов. На добытую слоновую кость и на вяленое мясо они могли выменять себе все необходимое. "Люди были очень довольны его щедростью, и 60 или 70 человек вскоре собрались на охоту. В то время в Тете трудно было достать ситца, но комендант все же ухитрился одеть моих людей. Мне же нечем было ему отплатить за доброту, и, хотя я просил его в знак благодарности взять слоновую кость, он наотрез отказался".

В дальнейший путь по Замбези Ливингстон отобрал шестнадцать человек, искусных в управлении лодками. Комендант дал ему отряд солдат под командованием лейтенанта, который должен будет присматривать, чтобы экспедиция безвозмездно получала пищу и приют в пути. Кроме того, Сикард отправил к друзьям в Келимане гонца с рекомендацией. Как бы резко ни осуждал Ливингстон португальскую колониальную систему, о самих португальцах здесь, как и в Анголе, он до сих пор мог лишь сказать: "Каждый из этих господ проявил ко мне бескорыстную доброту, и я всегда буду благодарить португальское гостеприимство".

22 апреля в трех больших лодках Ливингстон со своими людьми отправляется в дальнейший путь. Он укрывается от солнца в своего рода "каюте". Подгоняемые сильным течением, лодки быстро плывут по широкой усеянной островами реке - ширина ее здесь свыше двух миль. Попытаться проложить на карте возможный фарватер было бессмысленно: паводки каждый год размывают одни острова и образуют другие.

Даже здесь, в Мозамбике, португальское господство было весьма непрочным. Когда путешественники однажды причалили к берегу и стали завтракать, вдали вдруг раздался глухой бой барабанов. Лейтенант вскочил и, обращаясь к местным жителям, прибежавшим сюда из любопытства, спросил, что бы это могло означать, но те молчали. "Звуками барабанов жители деревень чаще всего вызывают подкрепление", - делится уже своими мыслями лейтенант, который, разумеется, знает здешние обычаи. Он отдает приказание своим людям приготовиться к бою, и его бдительность, видимо, предотвратила нападение. На южном берегу Замбези признанными хозяевами оставались до сих пор зулу.

Пять дней спустя экспедиция прибывает в Сену. "До этого я смотрел на Тете как на жалкую дыру, но оказалось, что Сена в десять раз хуже. В Тете все же теплится какая-то жизнь, здесь же царит полное запустение. Форт выстроен из кирпича, высушенного на солнце; стены, подпертые кое-где кольями, поросли травой. Периодически эту деревню навещают зулу и собирают с жителей дань; португальцев они рассматривают как одно из покоренных ими племен". Хотя португальский комендант запретил эти поборы зулу, жители, особенно метисы, все же предпочитают от них откупаться.

11 мая отряд Ливингстона продолжил путь; комендант Сены снабдил его на дорогу продуктами.

Примерно в 30 милях по течению видно широкое устье впадающей в Замбези реки Шире. Ниже ее впадения вся территория, похоже, находится под властью зулу, а не португальцев. Ливингстону, однако, не удалось встретиться с ними.

И вот путешественники достигают наконец дельты Замбези, всюду поросшей тростником и травой. Ливингстон предпочел бы плыть по главному руслу реки, чтобы поглядеть на то место, где могучая водная масса вливается в море. Но он слышал, что вверх по главному руслу уже шел английский капитан Паркер, он разведал и описал этот путь. И Ливингстон сворачивает в один из северных рукавов. Сливаясь с многочисленными притоками, этот рукав носит название Келимане; при впадении его в Индийский океан лежит одноименный портовый город. В пути ему повстречался португалец, предложивший воспользоваться большой парусной лодкой с каютой на корме. Ливингстон с благодарностью принял лодку, ибо на берегу москиты представляют собой настоящий бич, а на середине реки, где лодку можно держать на якоре, легко от них избавиться.

20 мая 1856 года Ливингстон прибывает в порт Келимане, который также оказывается большой деревней. Келимане лежит на илистом берегу, вокруг болота и рисовые поля. Берега реки в мангровых зарослях, сплетение их корней обнажается всякий раз во время отлива. "Келимане, - заключает Ливингстон, - возник лишь в результате работорговли, ибо никому и в голову не пришло бы строить поселение на таком низком месте, топком, зараженном лихорадкой, кишащем москитами, не будь здесь хорошей наживы от работорговли".

Через шестнадцать лет - на родину

Три года уже Ливингстон не имел никаких вестей о семье. В Луанде, на западном побережье, к своему глубокому разочарованию, он не получил ни единого письма, хотя родственники и друзья обычно часто писали ему. Только в Келимане он узнает, что на родине и в Капской колонии с напряженным вниманием и участием следили за его судьбой. Письма и газеты, ожидавшие его здесь, снова пробудили в нем страстное желание повидать близких и побывать на родине после шестнадцатилетнего отсутствия. Но пребывание в Англии он заранее представляет себе лишь как кратковременный отпуск, чтобы отдохнуть в кругу семьи, укрепить здоровье перед новым нелегким походом.

Одно письмо из Лондона вызвало у него озабоченность - это было послание Лондонского миссионерского общества. Много лет назад общество одобрило его намерение расширить миссионерскую деятельность в Африке, распространив ее на "не освоенные" еще внутренние области. Но, как сообщалось в послании, оно не согласно с теперешним пониманием им роли миссионера.

Сам же он был доволен проделанной работой. Он уже разведал путь из внутренних областей материка к западному побережью; теперь ему удалось проделать то же в восточном направлении, причем он оказался первым европейцем, которому довелось пересечь Африку. Выполняя эту трудную задачу, Ливингстон вопреки всем опасениям все же не потерял ни одного человека, что особенно радовало его. "Что касается меня, то на открытие внутренних областей я смотрю как на важное событие, с которым мы можем себя поздравить, поскольку оно дает нам надежду на прогресс местного населения. Как я уже говорил в другом месте, в географических исследованиях я вижу прежде всего предпосылку для миссионерской деятельности. Это последнее понятие я толкую в самом широком смысле, имея в виду любые усилия, направленные на улучшение рода человеческого".

Под миссионерской деятельностью Ливингстон понимал, с одной стороны, все то, что способствует развитию науки, техники, мореплаванию и торговле, улучшает благосостояние народа, с другой же - любые усилия по распространению христианского учения. Сам Ливингстон давно уже ведет "миссионерскую деятельность" в этом ее понимании.

И тут, видимо, сбылись его опасения: такое толкование миссионерской работы Лондонскому миссионерскому обществу показалось слишком широким. Правление, как говорилось в письме, не может оказать поддержку его планам, имеющим лишь отдаленное отношение к распространению христианства. "Финансовые возможности общества, - сообщает правление, - не дают основания надеяться, что в ближайшем будущем мы сможем обеспечить такое длительное и нелегкое путешествие".

Если он не откажется от своих планов - а об этом и речи быть не может, - то эти слова, сказанные с намеком, ему следует принять как недвусмысленное предостережение со стороны общества. Разрыв с ним, разумеется, приведет к утрате даже той мизерной денежной поддержки, которую он теперь имеет; однако для осуществления даже его ближайших задач все равно не обойтись этими деньгами. Возможно, появится какая-либо иная возможность в Англии, когда он изложит свой проект.

Географическое общество давно уже принимало живое участие в исследованиях Ливингстона, а 2 октября 1855 года его президент Родерик Мёрчисон{9} направил Ливингстону письмо, полное восхищения. В нем выражалась "сердечная благодарность всех британских географов за неимоверные усилия и выдающийся успех в географических исследованиях". "Я рад, - говорилось далее в этом письме, - что мне выпала честь выступить с предложением на последнем заседании Совета Британского географического общества о присвоении вам нашей первой Золотой медали, и едва ли надо говорить, что предложение было встречено с большой радостью и принято единогласно".

Для Ливингстона, конечно, важна была не столько благодарность, сколько помощь географов. Но для успешного завершения планов ему надо было заинтересовать и привлечь к этому делу также английских предпринимателей и купцов. Такой проект оказался вполне созвучным с тогдашней экспансионистской колониальной политикой Великобритании, направленной прежде всего на захват новых рынков сбыта и источников сырья для высокоразвитой британской промышленности.

Ливингстон предусматривает создать во внутренних областях материка торговые фактории, куда могла бы поступать местная продукция, предназначенная для вывоза, а оттуда по стране расходились бы импортные промышленные изделия. Цепь таких торговых факторий в климатически благоприятных районах в среднем течении Замбези должна быть связана с побережьем через португальские поселения в низовьях реки. Это дало бы возможность поддерживать непрерывный товарооборот, и тогда работорговля быстро исчезла бы. Эта новая система торговли "стала бы истинным благословением как для Африки, так и для Англии", полагает Ливингстон и чувствует себя поборником лучшего будущего, когда африканец, поддерживаемый рукой его отзывчивого английского собрата, сможет достичь вершин цивилизации. Эта заманчивая идея, вдохновившая его, придает ему новые силы. Он твердо верит, что его земляки призваны выполнить эту миссию.

Шестнадцать лет провел Ливингстон на чужбине. Тоскуя по родине, он сквозь розовые очки видел англичан и Англию, где провел свое безрадостное детство, - реальность и грезы слились воедино. Сумеет ли он разглядеть лицо истинной Англии, когда снова окажется среди земляков?

В течение шести недель вынужден Ливингстон жить в Келимане, в этой вредной для здоровья, зараженной лихорадкой местности, в ожидании прибытия английского судна, на котором предстояло отправиться на родину.

В ожидании судна Ливингстон проводил время в заботах о спутниках. Их нельзя было просто отпустить домой, ведь путь туда шел через местности, где обитали враждебно настроенные к ним племена. Поэтому он твердо решил возвратиться сюда и помочь им вернуться домой. Макололо еще в Тете сказали, что будут ожидать его возвращения. Прибывшим вместе с ним в Келимане он советовал после своего отъезда тоже вернуться в Тете и там вместе с другими устроиться, пока он вернется, ведь в Келимане продукты дороги и их с трудом можно достать.

Чтобы помочь своим спутникам приобрести ткань для одежды и другие необходимые предметы быта, он продал десять небольших слоновых бивней. Двадцать больших бивней, принадлежавших Секелету, он передал на хранение полковнику, у которого остановился. Товары для Секелету он намеревался купить в Англии на свои деньги, а позже, когда вернется, продать оставшуюся слоновую кость для покрытия дальнейших расходов. Если же он умрет по пути или в Англии, тогда полковник должен будет продать эти бивни и выручку передать макололо. Конечно, было бы куда проще продать сейчас бивни, а деньги взять с собой в Англию. Но как быть, если все же какая-то непреодолимая сила помешает ему вернуться сюда. Тогда люди, ожидающие его в далекой Африке, могут подумать, что он удрал с деньгами и просто надул Секелету. Он всегда вел себя так, чтобы ни в малейшей степени не запятнать свое имя или свою нацию. Все принятые им меры он обстоятельно разъяснил своим людям, и они поняли и одобрили его действия.

Наконец в Келимане пришла весть, что английский бриг уже десять дней стоит на якоре у песчаной косы, в семи милях от Келимане. Разбушевавшаяся стихия мешает ему подойти к гавани. Судно готово взять на борт исследователя; деньги и все необходимое для него в пути привезено.

Макололо Секвебу выразил желание ехать с ним в Англию.

"Секвебу оказал мне добрую услугу; без него, обладающего острым умом, чувством такта и знающего местные языки, мы, возможно, и не добрались бы до побережья. Я очень благодарен ему. Его вождь хотел, чтобы все мои спутники ехали со мной в Англию, и, конечно, он был бы весьма огорчен, если бы никто из них не поехал туда. Я полагал, что на Секвебу благотворно подействует все, что он увидит в цивилизованном мире; потом он расскажет об этом землякам; к тому же мне хотелось как-то вознаградить его за те важные услуги, которые он мне оказал. Другие также просили взять их с собой, но я отговаривал их, указывая на опасность для здоровья, сопряженную с переменой климата и пищи".

Ливингстон не упоминает о том, что и финансовые возможности не позволили бы ему принять своих спутников в Англии как гостей, ведь их надо и одеть, как положено для того времени, и обеспечить питанием и кровом.

Он утешает себя заверением, что только смерть помешает ему возвратиться к ним.

12 июля 1856 года Ливингстон, взяв с собой Секвебу, покинул Келимане. Дул крепкий ветер. Бот, на котором они плыли к судну, с трудом пробивал себе путь навстречу катящимся волнам, и Ливингстон, глядя на задумчивое лицо спутника, всячески старался подбодрить его. Волны со страшной силой бились о борт, и на палубу им пришлось подниматься на чем-то вроде стула, опущенного на канате.

12 августа они прибыли к острову Маврикий. Секвебу мог уже кое-что сказать на ломаном английском; он стал любимцем команды, матросов и офицеров, но медленно и с трудом приспосабливался к новой для него обстановке: "И что же это за странная местность - кругом только вода!"

И вот паровой буксир уже тянет судно в гавань Маврикия. В этот момент что-то странное произошло с макололо: не выдержав напора все новых и новых потрясающих зрелищ, Секвебу сошел с ума. Он убежал от Ливингстона и попытался броситься за борт. "Секвебу, ведь мы едем к Ма-Роберт (матери Роберта)!" - взывал к нему Ливингстон. Но это не успокоило его.

"Офицеры предлагали надеть на него цепи, но, так как в своей стране он был человеком знатного рода, мне не хотелось поступать так. Я знал, что помешанные часто надолго сохраняют в памяти плохое с ними обращение; и потом в стране Секелету меня могли бы упрекнуть, что одного из их знатных людей я заковал в кандалы, как раба. Я пытался взять его с собой на берег, но он отказался. Вечером у него начался новый приступ. Сначала он намеревался заколоть копьем одного матроса, а потом сам выбросился за борт. Он умел хорошо плавать, но, перебирая руками якорную цепь, потянулся за нею вглубь. Нам не удалось найти тело несчастного Секвебу".

По приглашению коменданта Маврикия Ливингстон остается некоторое время на острове, чтобы отдохнуть здесь и, наслаждаясь приятным климатом и удобствами цивилизации, поправить свое здоровье после неоднократно перенесенной болотной лихорадки. Лишь в ноябре судно находилось в Красном море. В Каире Ливингстону стало известно, что умер его отец. Ливингстон очень тяжело перенес эту весть, ведь ему частенько рисовалась милая его сердцу картина, как он, сидя у пылающего камина, рассказывает о своих странствиях отцу, с которым перед отъездом у него установилось хорошее взаимопонимание, и он знал еще, как страстно хотелось старику снова увидеть сына.

9 декабря 1856 года, через пять месяцев после своего отъезда из Келимане, Давид Ливингстон прибыл в Англию.

ЗНАМЕНИТОСТЬ

Никто не ждал его с таким нетерпением, как Мэри, его жена. Сырая и холодная Англия так и не стала для нее родиной. Кроме детей и семьи Ливингстонов, у нее ведь не было здесь ни близких родственников, ни хороших друзей, да нет и настоящего домашнего очага. Многие годы живя в этой стране, она чувствует себя все же чужой; иногда долгое время не получает никаких вестей от мужа; страх и беспокойство за него стали ее вечными спутниками. Образ жизни в этой стране также непривычен ей; тут нет такого поприща, где она могла бы приложить свои силы и проявить способности. Там, в Южной Африке, в своем воловьем фургоне или в нехитром домашнем хозяйстве скромного миссионера, она могла показать, какие дарования таятся в ней. Там она была полна жизни и деятельности, славилась умелой и экономной хозяйкой, которая несла всю тяжесть забот не только о своей семье, но и о женщинах и детях бечуана, не теряя при этом бодрости и чувства радости; к тому же ей нередко приходилось принимать и европейских гостей.

И вот в Саутгемптоне супруги вновь встретились. Вместе едут они в Лондон. В глубине души госпожа Ливингстон давно уже дала себе клятву в дальнейшем быть всегда рядом с мужем, чтобы он ни намеревался делать и куда бы он ни ехал.

Уже через шесть дней после того, как он вступил на английскую землю, Королевское географическое общество во главе с президентом Родериком Мёрчисоном собралось на специальное внеочередное заседание; оно было созвано, чтобы приветствовать известного путешественника, отдать должное его заслугам и в торжественной обстановке вручить ему Золотую медаль. Вскоре Ливингстону становится ясно, что с задуманным им спокойным отдыхом в кругу семьи у него ничего не получится.

За первым заседанием следует нескончаемая вереница встреч, завтраков, обедов и всевозможных чествований.

Как только у него появилось время, он посетил свою престарелую мать и сестер. Первое время он живет у друзей, пригласивших его вместе с семьей; затем переезжает в собственную квартиру в Челси, одном из районов Лондона.

Вначале он намеревался лишь немного погостить на родине - три-четыре месяца, а затем вернуться на берега Замбези, где его ожидали макололо. Но потом понял, что надо закончить книгу о своих путешествиях, тем более что уже нашлись предприимчивые издатели, готовые даже без его согласия опубликовать описания его путешествий, то есть воспользоваться его славой как источником дохода. По настоянию Мёрчисона, на которого в свою очередь оказывал давление один крупный издатель, предвкушавший приличный куш, Ливингстон в январе 1857 года садится наконец за рукопись. Первую половину года он проводит большей частью за письменным столом. В материалах нет недостатка; не хватает, пожалуй, времени и терпения, чтобы отобрать их, придать им какую-то стройность, отделить важное от второстепенного, сделать речь выразительной - словом, создать книгу. Тогда он не раз говорил: я бы предпочел еще раз пересечь Африку, чем написать еще одну такую книгу.

Ему, конечно, не удавалось спокойно, не отрываясь посидеть над работой. То и дело навещали посетители, желанные, а чаще нежелательные, и ежедневно почта доставляла пачки писем с поздравлениями, излияниями чувств восторга и с массой вопросов. Вначале он пытается отвечать на все письма, но недели через две отказывается от этого: ведь над ответами надо просиживать целый день. Он выезжает с семьей за город, гуляет по лугам и лесам, наслаждается прелестями весны и лета, играет с детьми в прятки в высоком папоротнике.

Время от времени ему приходится откладывать перо, чтобы выполнить какой-либо более или менее приятный долг. Принц-консорт устраивает для него аудиенцию; многие города присвоили ему звание почетного гражданина, и надо туда ехать, чтобы принять грамоту, выслушать торжественные речи за праздничным столом и ответить на них.

Осенью 1857 года, как только рукопись была передана издателю, посыпались приглашения делать доклады в разных городах, выступать перед самыми разными слушателями. На его родине, в Шотландии, всюду хотят его видеть и слышать. В Глазго от имени всего населения ему воздали почести магистрат, университет в целом и медико-хирургический факультет в отдельности, объединенные пресвитериане, союз фабричных рабочих и рабочих хлопкопрядильных фабрик Шотландии. И снова Ливингстону предстояло выступать с речами, выражать благодарности, выслушивать застольные тосты, держаться официально и улыбаться, хотя чувствовал он себя усталым и измотанным. Но отклонить подобные приглашения он не мог, потому что не хотел казаться недружелюбным и неблагодарным.

Доклады же, с которыми он выступал в промышленных и торговых центрах - в Лидсе, Ливерпуле, Бирмингеме, в торговой палате Манчестера, отвечали его собственным планам. Ливингстон искусно приспосабливал доклад к тому кругу слушателей, которых он хотел бы увлечь своими проектами. Он рассказывает об африканских растительных маслах и красящих веществах, о волокнах и древесине, о меде, сахарном тростнике, пшенице, просе, хлопке, железе - обо всем, чем богаты земли вдоль Замбези. Он привез с собой двадцать пять образцов различных видов плодов и показал их своим слушателям.

С удивлением узнают промышленники и купцы вслед за географами, что там, где, полагали, должна простираться обширная песчаная пустыня, на самом деле находится плодородная и довольно заселенная страна. Да и о тамошних жителях у них теперь создавалось совсем иное представление. Из поступавших прежде многочисленных сообщений о "кафрских войнах" и из рассказов бывавших в Африке охотников на крупную дичь следовало, что африканцы дики и жестоки. И вот англичанин долгие годы дружно жил с этими "дикарями" и теперь тепло и сердечно рассказывает о них. Да и климат там не везде такой уж "невыносимый" и "пагубный для здоровья", как казалось раньше.

"Во время следующей экспедиции я намерен, - говорил Ливингстон, побывать на берегах Замбези, попытаться примирить вождей враждующих племен, побудить их возделывать хлопчатник и отказаться от работорговли. Они уже торгуют слоновой костью и золотым песком и полны желания расширить торговые связи. Взаимные интересы, наши и их, сулят большие возможности, а это приведет к развитию африканских стран".

Владельцы промышленных и торговых предприятий быстро сообразили, для чего этот простой человек рассказывает им обо всем увиденном. Они единогласно принимают решение, в котором выражают желание, чтобы правительство ее величества совместно с правительством Португалии поддержало дальнейшие исследования доктора Ливингстона в глубине Африки, и прежде всего в районе Замбези и ее притоков, поскольку это место больше всего подходит для поселения там английских купцов и миссионеров.

Ливингстону очень хотелось уладить свои отношения с Лондонским миссионерским обществом. Тот радушный прием, который оказала ему вся Англия, кажется, побудил правление общества предать забвению свой безапелляционный отказ поддержать его будущие планы, который содержался в послании вместе со скрытой угрозой оставить его без жалованья. При первой же встрече с Ливингстоном оно вдруг проявило полное понимание и благосклонно отнеслось к его затеям. Но теперь уже, наоборот, он выражает несогласие с замыслами руководителей общества.

"Вновь ожило во мне стремление к независимости, - пишет Ливингстон, которым я всегда руководствовался до того, как связал себя с миссионерским обществом". Что же привело его к таким мыслям? Конечно, не только обида, нанесенная ему руководством, хотя он и не мог забыть ее и простить тот факт, что однажды оно уже оставило его без средств к существованию и заинтересовалось им лишь тогда, когда к нему пришла известность. Как на причину своего отхода от общества он указывает на крайне ничтожное денежное вознаграждение миссионера: "Для язычников я кое-что сделал, но старушке матери, которая имеет священное право находиться на полном моем обеспечении, я пока ничем не мог помочь; сохранение связей с миссионерским обществом лишило бы меня возможности и в дальнейшем проявлять заботу о ней, даже в ее преклонном возрасте... А поскольку открылся новый источник дохода без всякого нажима с моей стороны, то, не колеблясь, я принял предложение, дающее мне возможность выполнить свой долг перед матерью, так же как и перед язычниками".

Рассудительные друзья все же не советовали Ливингстону порывать с миссионерским обществом: они предвидели, что общественность может ложно истолковать этот шаг. Но если уж ему что-то однажды вздумается осуществить, то отговорить его невозможно. Он указывал и на моральную сторону этого дела: нельзя же получать миссионерское довольствие, а заниматься научными исследованиями.

Однако не только уход с миссионерской службы, но и его книга вызвали неодобрение англичан; у них создалось впечатление, что писал ее не миссионер: уж слишком много места отведено в ней географическим и вообще естественнонаучным исследованиям, а также просто светским размышлениям. И он отвечает на это: "Мое понимание долга миссионера вовсе не ограничено узкими рамками, как у тех, чьим идеалом является человек с постным видом и Библией под мышкой. В жизни все необходимо - и кирпич и раствор, и кузнечные меха и верстак, и я управлялся с ними так же, как и с проповедью, одновременно мог оказать и необходимую врачебную помощь... Я служу Христу даже в том случае, когда провожу астрономические наблюдения или забиваю буйвола для моих людей".

Но "стремление к независимости", которое привело его к разрыву с миссионерским обществом, не помешало ему, однако, взять на себя новое и весьма щекотливое обязательство. Британское правительство, осаждаемое с разных сторон просьбами о поддержке планов Ливингстона, в феврале 1858 года назначило его консулом на восточном побережье и в независимых областях внутренней Африки с местом пребывания в Келимане и одновременно начальником исследовательской экспедиции в Восточную и Центральную Африку. Он принимает это назначение и при каждом удобном случае с гордостью носит форменную фуражку с золотым околышем, как знак своей новой должности; надевает ее даже во время путешествий по Африке и придает большое значение своему служебному положению; он надеется, что отныне еще более возрастет к нему уважение и со стороны местных жителей, и со стороны португальцев, а также поднимется его авторитет среди членов экспедиции.

Пятьсот фунтов стерлингов в год приносит ему новая должность. Теперь вполне можно отказаться от жалкого миссионерского жалованья. Однако перенести эту вторичную утрату дорогой его сердцу независимости помогли ему не деньги, которые он теперь получает, и не фуражка с золотым околышем, а скорее всего благоприятные возможности осуществления своих планов. Теперь он не обходится только жалованьем. Уже в первые дни его пребывания в Англии было собрано и передано ему в дар 2 тысячи фунтов стерлингов. А когда вышла в свет книга, имевшая большой успех, она принесла ему хотя и маленькое, но все же какое-то состояние. Значительную часть своих доходов он предназначил для исследовательских работ, себе же оставил столько, чтобы хватило на скромную жизнь, на то, чтобы оказать поддержку матери и дать образование детям. Теперь он может даже позволить себе отказаться от гонораров за прочитанные им доклады или пожертвовать какую-то сумму на какое-либо общеполезное дело.

Последние месяцы пребывания в Англии Ливингстон посвящает главным образом подготовке к следующему путешествию. Лорд Кларендон, первый государственный секретарь министерства иностранных дел, лично заботится о новой экспедиции: "Приходите к нам и говорите, что вам требуется, и я дам все возможное". "Необыкновенно любезный" и поразительно деятельный, лорд поручил одному капитану из адмиралтейства, не ограничивая себя в расходах, заняться организацией экспедиции крупного масштаба. В нее должны войти кроме Ливингстона как начальника и одного его помощника еще несколько офицеров и ученых.

Но Ливингстона это беспокоит. До сих пор он привык путешествовать один или в обществе случайно встретившихся европейцев - миссионеров или охотников на крупную дичь. А теперь снаряжается целая экспедиция. И он знает, что, чем больше прибудет туда европейцев, - да к тому же еще новичков, не знающих ни страны, ни языков местных народностей, - тем труднее будет ориентироваться в обстановке и обеспечивать одинаковое поведение всех участников по отношению к местным жителям. Поэтому вряд ли можно будет избежать ошибок, бестактных поступков и просто промахов со стороны европейцев. Это как раз и может помешать выполнению его планов и даже расстроить их. Он не привык командовать такими людьми, какие отданы теперь ему в подчинение. Ливингстон знает также, как раздражительны могут стать европейцы под воздействием тропического климата, лихорадки, мучений, доставляемых насекомыми, или при малейших лишениях и неудобствах. Втайне он, возможно, даже опасался, Что при участии офицеров руководство экспедицией может перехватить кто-то другой, обладающий нежелательными чертами характера. Во всяком случае его очень тревожило непомерное усердие министерства иностранных дел, и он прилагал все усилия, чтобы затормозить работу капитана, уполномоченного на это министерством. Ему, по сути дела, нужен лишь небольшой пароход для плавания по рекам и маленькая группа ученых, и в конце концов он настоял на своем.

В качестве помощника и секретаря его сопровождает родной брат Чарлз, живший длительное время в Северной Америке, а врачом и ботаником назначен некий доктор Джон Кёрк, человек почти на двадцать лет моложе Ливингстона; кроме того, в экспедицию включены судовой инженер Рей, художник и интендант Бейнс, один морской офицер и один геолог. Эти шесть англичан в соответствии с подписанным ими контрактом обязались быть в подчинении у руководителя экспедиции. Для плавания по рекам приобретен небольшой разборный колесный пароход.

"Любезный" лорд Кларендон вручает исследователю письма для "уважаемого друга Секелету, вождя макололо", а также и для других вождей. Эти письма составлены по совету Ливингстона и с его помощью. "Мы покупаем хлопок и делаем из него ткани, - говорится в письмах, - и, если ты пожелаешь возделывать хлопчатник и другие необходимые нам культуры, мы охотно будем закупать их. И сколько бы ты ни собрал, наши люди все закупят. Объясни своему народу и соседним племенам, что англичане - ваши друзья, сторонники любой дозволенной торговли, но враги работорговли: они выступают против охоты за невольниками... Мы надеемся, что представители нашего величества и наши люди смогут навещать тебя время от времени, чтобы закрепить нашу дружбу..."

Ливингстон знал обстановку в Мозамбике, он хорошо понимал, что даже самое лучшее снаряжение и поддержка экспедиции со стороны британского правительства не смогут обеспечить ее успех, если к ней доброжелательно не отнесутся также и португальские власти в колонии. И он решил съездить в Лиссабон, чтобы самому добиться соответствующих указаний губернаторам Мозамбика со стороны их правительства или короля. Однако по разным причинам этот план расстроился, и лорд Кларендон провел переговоры по этому вопросу с португальским посланником в Лондоне. Тот, оказывается, знает Ливингстона, относится к нему с уважением и готов всегда оказать любую помощь. Он даже предложил Ливингстону несколько человек в качестве сопровождающих. Однако "помощь" такого рода не входила ни в планы Ливингстона, ни в планы министерства иностранных дел Великобритании, и пришлось приложить немало усилий, чтобы избавиться от этой услуги. Приятно, однако, что португальское правительство согласилось дать указание губернаторам оказывать Ливингстону необходимое содействие. Больше того, оно снабдило его рекомендательными письмами к губернаторам.

Ливингстон был твердо убежден, что ему удалось добиться своего: он привлек к своим планам внимание промышленных и торговых магнатов и даже правительства. Ему и в голову не приходила мысль, что все получилось как раз наоборот: власть имущие используют его как инструмент для осуществления своих намерений. У него ведь было, немало качеств, подходящих для этого. Он слыл "освободителем рабов", "другом черных", которому так доверяли африканцы и не раскаивались в этом, потому что у него слово не расходилось с делом и всюду он искренне заявлял: "Я верю, Англия полна сознания своего долга стать поборником цивилизации и христианства среди язычников".

Вот этот-то человек и пришелся кстати для британских политических деятелей, которым прямо-таки мерещилась распростершаяся на весь мир колониальная империя. Поскольку он глубоко верил в то, что говорил, и был увлечен этим, то можно считать, что Ливингстон, несомненно, был хорошим пропагандистом. А то, что его намерения создать английские поселения в Центральной Африке выглядели слишком уж наивными и утопичными, нисколько не мешало политикам осуществлять свои замыслы: пусть он только проложит путь, а уж они сумеют им воспользоваться. И если этот человек еще недостаточно знаменит и популярен, тем более его надо показать всему миру: вот, дескать, посмотрите, каковы мы, англичане!

Возможно, наиболее дальновидные из друзей Ливингстона, которые предостерегали его от разрыва с миссионерским обществом, предвидели уже, что утрата независимости, на которую он пошел, вела к злоупотреблению личностью и достоинством исследователя, но он был слишком доверчив, чтобы понять глубокий смысл их предостережений или хотя бы подумать об этом на досуге.

Промышленники тоже скоро уяснили, что бывшего фабричного рабочего можно хорошо использовать и в собственной стране. Однажды он был приглашен на собрание в родной Блантайр. Председательствовал один из фабрикантов. И что же посоветовал своим землякам бывший рабочий прядильной фабрики? Предоставим слово Блэйки, биографу Ливингстона:

"Он рассказал им о своих путешествиях и по их просьбе о приключении со львом в Маботсе. Тут же он высмеял мнение госпожи Бичер-Стоу, автора знаменитой "Хижины дяди Тома", будто фабричные рабочие фактически являются рабами. Он настоятельно советовал своим собратьям проявлять к честным и добрым намерениям своих хозяев больше доверия... Когда хозяевам оказывают больше доверия, они в свою очередь проявляют больше доброты к рабочим". Такой совет понравился "господам" больше, чем тот лозунг, с которым десять лет назад обратился К. Маркс в "Коммунистическом Манифесте" к пролетариям всех стран. По мнению Ливингстона, выходило, что рабочие, выражая недоверие своим "господам", себе же наносят вред и обрекают себя на нужду и нищету! Вышло так, что те человеческие качества Ливингстона, которые были Полезны и важны во время его пребывания в Африке, оказались непригодными для рабочих в капиталистической Англии. Непосредственность, наивность породили ограниченность его взглядов, неспособность глубоко вникнуть в суть сложившихся социальных отношений: доброта вылилась в кротость и покорность там, где они неуместны, а миролюбие, подкрепляемое ложными аргументами, стало успокоительным, снотворным средством для эксплуатируемых. "Господа", конечно, предоставили ему полную возможность выступать с такими проповедями, а доверчивость его их вполне устраивала.