Давид Ливингстон (Жизнь исследователя Африки)

"Под пальмами Уджиджи дни проходят мирно и счастливо, - писал Стэнли. - Мой друг окреп, настроение у него улучшилось". Стэнли по сути дела оказался хозяином, и довольно гостеприимным. Его повар готовил обеды для обоих; из багажа достали хорошие столовые приборы и посуду: вилки, ножи, блюда, чашки, серебряные ложки, серебряный чайник; пригодился и персидский ковер, на нем сервировал стол хорошо вымуштрованный слуга.

Вскоре к Ливингстону вновь вернулась жажда деятельности. Этого только и ждал Стэнли - его сокровенный план был давно готов. Он как бы невзначай спрашивал, бывал ли доктор на северной оконечности Танганьики. Его интересовало, соединяются ли Танганьика и расположенное севернее озеро Альберта, открытое Бейкером. Ливингстон высказал сомнения по этому поводу, но наверняка он не знал, так как в свое время ему не удалось туда добраться.

- Господин доктор, на вашем месте я попытался бы исследовать эти места еще до того, как я покину Уджиджи. Географическое общество придает большое значение такому исследованию. Там полагают, что вы единственный человек, способный провести его. Если я хоть в малейшей мере могу пригодиться вам, то, пожалуйста, можете располагать мной. Правда, в Африку я прибыл не как исследователь, но охотно согласился бы сопровождать вас. У меня есть все необходимое для этого: гребцы, ружья, ткани, бусы...

Такое путешествие вместе с Ливингстоном для Стэнли было бы великолепным случаем разузнать у доктора все, что хотел Беннет, а заодно в географических исследованиях связать свое имя с именем Ливингстона, пользовавшегося уже мировой известностью.

В тот момент Ливингстона не очень интересовало, соединяются ли Танганьика и озеро Альберта или нет, у него были свои планы. И тем не менее он принял предложение готового к услугам молодого человека, который как бы отдавал себя в распоряжение старшего и более опытного. Но на самом деле Стэнли лишь навязывал ему свою волю. "Жду ваших приказаний, - заверял он Вы ведь слышали, даже мои люди называют вас "великим господином", а меня "малым господином". Было бы неприлично, чтобы "малый господин" отдавал приказы". Действительно, приказывал только "большой господин", но, разумеется, то, чего желал "малый господин"! Позже Ливингстон понял, что этот молодой американец отобрал у него поводья руководства Но он, разумеется, смолчал. Нравилось ли ему это? Возможно. Ведь он был уже не тот человек, которого раньше спутники считали вспыльчивым, настойчивым, неуступчивым, поскольку он всегда подчинял их своей воле. К тому же материально он полностью зависел от Стэнли, и Ливингстону не хотелось оставаться в долгу перед человеком, которого он считал своим спасителем, надо было хоть чем-то отплатить.

И они поплыли на север по озеру Танганьика в огромном челне, вместившем обоих путешественников, шестнадцать гребцов, двоих проводников, повара Стэнли и молодого араба. На северной оконечности озера оказалась бухта, в которую вливалась река Рузизи; реки, вытекавшей из озера, они нигде не обнаружили. Следовательно, воды Танганьики не вливаются в озеро Альберта и Танганьика не имеет связи с Нилом Тем самым предположение, что Нил якобы берет свое начало из Танганьики, отпало, задача была выполнена Спустя месяц путешественники возвратились в Уджиджи.

За что примется теперь Ливингстон? У него не было никакого снаряжения для новой экспедиции.

Стэнли предлагал ему съездить сначала в Англию, воспользоваться заслуженным и настоятельно необходимым отдыхом, а потом со свежими силами вернуться в Африку, чтобы завершить свои планы. Стэнли приводил всевозможные доводы, чтобы побудить Ливингстона съездить на какое-то время на родину. Ему, разумеется, очень хотелось привезти в Европу не только сообщение, что пропавший исследователь жив, но и показать его там. Знаменитый Ливингстон, национальный герой Англии, рядом со спасителем Генри Стэнли, высоко ценимым своим шефом, но пока еще не признанным миром! Захватывающая перспектива. Правда, прямо этого он не высказывал, но эти мысли ясно сквозили между строк дневника Стэнли. Это было бы венцом его трудов по спасению Ливингстона и вместе с тем началом собственной славы. Только ради этого стоило приложить старания, чтобы уговорить Ливингстона.

Однако сама идея побывать на родине показалась Ливингстону нелепой. Ехать в Англию, чтобы потом опять вернуться сюда? Это же глупо! В глубине души он, вероятно, чувствовал: если уедет на родину, то никогда уже не отважится на такой рискованный шаг. "У меня, правда, есть страстное желание повидать семью. Письма моих детей растрогали меня... Но чувство долга твердит другое: все твои друзья не хотят, чтобы ты возвращался, не завершив своего долга, не закончив исследования истоков Нила". Он ведь обещал Мёрчисону решить эту географическую загадку, и чувство долга неотступно повелевало им. Он, конечно, не сознавался, что у него и у самого было горячее желание в споре об истоках Нила, длившемся тысячелетия, сказать последнее и окончательное слово и тем самым обеспечить себе не только бессмертие, во что он верил, но и земную славу. Ну а если бы он стремился вернуться на родину, разве он, британец до мозга костей, позволил бы себе, чтобы какой-то молодой американский газетчик доставил его в цивилизованный мир в качестве живого трофея?

"Если уж его не удастся уговорить вернуться на родину, - думал Стэнли, - то в Уньяньембе по крайней мере он согласится ехать, чтобы забрать там товары, присланные ему доктором Кёрком". К тому же Стэнли мог дать ему и свои, лежавшие там на складе. Сам он, направляясь к побережью, в Багамойо, все равно идет через Уньяньембе. Там, возможно, ему удастся достать и носильщиков.

Это предложение Ливингстон принял. Он тотчас взялся за письма и расшифровку пометок в дневнике, переписал все в большую тетрадь, чтобы передать ее через Стэнли.

27 декабря два больших челна были укомплектованы гребцами и загружены продуктами. На корме каждого развевался флаг: у Ливингстона, ехавшего со своими спутниками, - английский "Юнион-Джек", над челном Стэнли звездно-полосатый американский флаг. Большая часть людей Стэнли шла вдоль берега Танганьики; при впадении рек в озеро, чтобы не удлинять путь пешеходов, их переправляли в челноках.

Но пришло время покинуть лодки: весь отряд, соединившись, стал пробираться пешком на восток, в направлении Уньяньембе. Во главе колонны шел Стэнли, не выпуская компаса из рук. Местные проводники не раз выражали удивление: с какой точностью определяет он путь, держа этот маленький амулет в руке. Ливингстон был не в состоянии угнаться за ним, шел с большим трудом: его ноги натерты до крови и изранены, обувь износилась. Руководство на марше он полностью передал Стэнли. Хотя в его распоряжении был осел, он шел пешком, тогда как Стэнли время от времени ехал верхом, чтобы как-то сохранить силы, так как ему приходилось заниматься еще и охотой. Обыкновенно он брал с собой несколько человек и уходил вперед. Однажды после длительного марша, сделав привал, он выслал навстречу отставшему доктору китанду (носилки). "Однако мужественный старый герой наотрез отказался от носилок и весь путь до лагеря, более двадцати восьми километров, преодолел пешком".

Прошло тридцать пять дней после отъезда из Уджиджи, и вот оба путешественника с развевающимися флагами, под залпы ружей спускаются в долину, приютившую Уньяньембе. Вскоре Ливингстон, "идя рядышком" со Стэнли, вошел в очень удобный дом, "выглядевший настоящим дворцом в сравнении с его хижиной в Уджиджи".

Из своих запасов Стэнли передал Ливингстону не менее сорока поклаж: ружья, боеприпасы, инструменты, ткани, бусы, медную проволоку, лекарства и многое другое. Товары Ливингстона, хранившиеся на складе, составили еще тридцать три места. По расчетам Стэнли, этого снаряжения должно было хватить на четыре года для экспедиции в шестьдесят человек. Теперь дело за носильщиками. Где их достать? Война между арабами и вождем Мирамбо в окрестностях Уньяньембе уже утихла, но жители не отваживались пускаться в путь за пределы своей родины. Носильщиков можно было раздобыть только на побережье или на Занзибаре, да и то с трудом. "С такой поспешностью, как будто дело шло о жизни и смерти", Стэнли взялся за решение этой проблемы, чтобы Ливингстон как можно скорее смог отправиться в экспедицию, которая должна завершить его исследования. Решили, что Стэнли немедленно отправится на побережье и навербует там людей.

14 марта Стэнли вышел в путь. Ливингстон сопровождал его до тех пор, пока Стэнли не обратился к нему с просьбой вернуться.

"Мы пожали друг другу руки, - писал Стэнли, - и я вынужден был поскорее уйти, чтобы совсем не расчувствоваться".

Он торопил своих людей, шедших форсированным маршем. "Я заставлю их идти так, что они будут помнить меня. За сорок дней проделаю путь, который до этого отнял у меня три месяца".

Но, конечно, это ему не удалось. Прошло только четыре недели, а сильные ливни так переполнили ручьи и реки и заполнили каждую впадину, что приходилось двигаться с большим трудом. Нередко люди брели по пояс, а то и по шею в воде. Однажды пришлось переправляться через реку вплавь: сложив ноши, по двое гнали небольшие плотики.

Минуло пятьдесят четыре дня, и наконец 6 мая Стэнли прибыл в Багамойо.

Вначале поиски Ливингстона казались просто очередным, правда самым трудным, поручением Стэнли, какое только выпадало на долю этого зарубежного корреспондента крупной газеты. Но он справился с задачей успешно: разыскал затерянного, выручил его из беды. И это событие оставило глубокий след в его душе: Стэнли пережил глубоко взволновавшую, незабываемую встречу с действительно великим человеком. Стэнли был очарован им.

Неутомимо восхвалял он добрые качества Ливингстона: душевность, "непринужденное дружелюбие", безграничное чувство долга, оптимизм, жизнерадостность, "непомерное терпение и беспредельную храбрость", а также "неисчерпаемый юмор" и заразительный смех. "В его поведении не заметишь чего-либо неестественного, нет никакой фальши, таков его душевный мир... Я прожил с ним с 10 ноября 1871 года по 14 марта 1872 года, наблюдал за его жизнью в лагере, на стоянках и на марше, и все его поведение вызывало во мне лишь беспредельное восхищение". Стэнли припоминал намеки доктора Кёрка на якобы тяжелый характер Ливингстона, ссоры и стычки его со многими участниками экспедиции на судне. "Я знаю, он очень уязвим, но у многих людей это результат высоких духовных стремлений и благородства характера. Он проявляет особую чувствительность, когда выражают сомнение и недоверие к его помыслам и критикуют его". И несомненно, восхищение Стэнли в данном случае искренне, не наигранно. Ему как журналисту, разумеется, повезло, что знаменитый исследователь оказался не просто уживчивым, но даже дружелюбным и обходительным, однако еще более выгадал от этого Стэнли как человек. Встреча с Ливингстоном явилась поворотным пунктом в его жизни, она изменила судьбу Стэнли. Не будь этой встречи, едва ли он стал бы знаменитым исследователем реки Конго.

Он был первым белым человеком, которому довелось увидеть неутомимого исследователя после шестилетнего отсутствия и одновременно последним, кому посчастливилось повидать его. Интересны впечатления Стэнли от первой встречи: "...его волосы еще сохранили коричневатый цвет, лишь виски побелели, но борода и баки совсем белые; карие глаза поразительно ясные, как у сокола. Лишь зубы выдают его возраст. Роста он немного выше среднего, полнеет на теперешних харчах, слегка сутулится: шаг у него твердый, но тяжелый, как у утомленного, надрывающегося под грузом человека. Носит он обычно матросскую фуражку морского образца с круглым козырьком, по которой узнают его во всей Африке. Одежда у него поношенная, в заплатках, но чистая до педантичности".

Так до мельчайших подробностей рисует Стэнли портрет Ливингстона для современников и будущих поколений. Ну а какой же след оставил сам Стэнли в душе Ливингстона?

С удивлением узнают обычно, что, чем дольше Ливингстон находился в обществе Стэнли, тем односложнее становились записи в его дневнике. О первой встрече и первых днях, проведенных вместе, Ливингстон сообщает довольно обстоятельно. Во время поездки по Танганьике записи за день вмещались уже лишь в несколько строк, а затем на марше к Уньяньембе сократились до одного-двух предложений телеграфного стиля:

"15 декабря. В Уджиджи. Готовлюсь в поход на восток за своими товарами.

16 декабря. Вербую гребцов и проводника для похода в Тонгве".

17 декабря записей нет.

"18 декабря. Занят письмами.

21 декабря. Сильный дождь, наступило время обработки полей.

22 декабря. Стэнли заболел лихорадкой.

23 декабря. То же самое; очень болен. Дождливо, неприятно".

О рождественском празднике он написал лишь несколько слов: "26 декабря. Вчера прошел у меня грустный рождественский праздник".

В новогодний день 1872 года, отправившись из Уджиджи в последнее путешествие, он записал следующее: "Да поможет мне всемогущий бог завершить мой труд!" Да! Именно в этом году! Он, видимо, уже чувствовал, что надолго его не хватит.

Записи января и февраля - это уже сообщения о красоте ландшафта, характере погоды, богатстве животного мира. Имя Стэнли в них появлялось лишь изредка в виде кратких замечаний, вроде таких: "Мистер Стэнли подстрелил хорошо упитанную зебру... Стэнли уложил буйвола... У Стэнли лихорадка... Стэнли болен... Стэнли стало лучше... Стэнли так болен, что нам пришлось в течение трех часов нести его в гамаке по равнине, покрытой редколесьем, с низкой травой на прогалинах..."

Даже 14 марта, день их расставания, несомненно глубоко растрогавшего Стэнли, в дневнике Ливингстона было отмечено лишь коротенькой, чисто деловой записью: "Уезжает мистер Стэнли. Я отдаю ему на попечение мой дневник, скрепленный пятью печатями". (Далее следует даже перечисление различных монет, использованных в качестве печаток.) В добавок предписание: "Не вскрывать!" И ни слова сожаления, ни капли печали, никаких сетований на возобновившееся одиночество. Нигде не найдешь упоминаний о личных переживаниях и тех впечатлениях, которые произвел на него Стэнли.

Ливингстон несомненно был очень благодарен Стэнли за великодушную помощь в трудное для него время. Прибытие Стэнли помогло ему восстановить силы и испытать душевный подъем. В письмах Ливингстон иногда выражал эту благодарность. "Он предоставил в мое распоряжение все, что у него было, писал он о Стэнли. - Всю имевшуюся у него одежду он разделил поровну и прямо-таки навязал мне. Так же он поступил и со своими запасами лекарств, товаров и всего другого, что у него имелось. Чтобы возбудить у меня аппетит, он лично готовил лакомые блюда... Он проявил настоящую американскую щедрость. При новом проявлении доброты у меня появлялись даже слезы". Постоянная готовность помочь и почтительность Стэнли, забота о здоровье доктора, живой интерес к прежним исследованиям Ливингстона и его новым замыслам тронули этого очень одинокого человека и наполнили его чувством благодарности. "Он относился ко мне как сын к отцу", - писал он в письме к Уоллеру спустя много времени после отъезда Стэнли. Стэнли же снова и снова подчеркивал совпадение их мнений и дружбу. Однако в своем дневнике он не скрывал, что между ними всегда сохранялась отчужденность, которую едва ли можно было объяснить только разницей в возрасте. Ливингстон сам сообщал о некоторых событиях, из которых можно заключить, что он хорошо понимал духовные различия между ним и молодежью, даже старался держаться подальше от чрезмерно усердствовавших молодых почитателей.

Временами Стэнли заставал его погрузившимся в тяжелые раздумья: взор устремлен куда-то вдаль, брови сомкнуты, губы беззвучно шевелятся. Но вот Стэнли нарушил молчание: "О чем задумались, доктор?" "Эти мысли не стоят и ломаного гроша, мой юный друг. И если бы я имел хоть такую сумму, то, пожалуй, предпочел бы сохранить скорее ее, чем эти мысли"

Но нигде не проявлялось различие между ними так сильно, как в отношении к местному населению. Стэнли прямо-таки поражали снисходительность и терпимость, проявляемые Ливингстоном к какому-либо нерадивому подчиненному; он удивлялся тому спокойствию и добродушию, с которым тот шел навстречу кучке враждебно настроенных местных жителей. И он сознавался, что у него не хватило бы для этого ни выдержки, ни желания: "Мне приходилось не раз слышать, как люди, беседуя между собой, отзывались о нас "Ваш господин, - говорили мои люди спутникам Ливингстона, - добрый, очень добрый, он не бьет вас, у него ведь золотое сердце, но наш - о! - он резок и горяч как огонь".

Однажды Стэнли сказал повару доктора, что кастрюли, в которых тот готовил, грязные. Повар на это ответил, что для его "большого господина", как и для него, они достаточно чистые. "Полуобезумевший от чрезмерной дозы хинина" - так Стэнли оправдывал свое поведение, - он сбил с ног повара. Тот вскочил и бросился на него. Стэнли все же удалось вырваться. В неистовой ярости искал он, нет ли поблизости "какого-либо подходящего предмета". Но тут вмешался Ливингстон. "Я наведу порядок", - сказал он и спокойно пояснил повару, что истинный хозяин здесь Стэнли, а он, по сути дела, его гость; весь караван, продукты, товары и все другое принадлежит, мол, Стэнли, поэтому к нему надо относиться с послушанием. "Ты изрядный дурень. Пойди и попроси у Стэнли прощения".

Во время поездки к северной оконечности Танганьики во многих местах жители встречали их недружелюбно. Однажды, когда они плыли вдоль густонаселенного берега, жители забросали их камнями. Один из камней чуть было не угодил в Стэнли. "Я предложил сделать один выстрел, так, чтобы пуля легла вблизи них. Ливингстон, правда, промолчал, но всем своим видом довольно ясно показал, что он не одобряет этого".

В другой раз путешественники вынуждены были покинуть подготовленный для ночлега лагерь, так как в темноте к ним то и дело подкрадывались подозрительные фигуры. Когда лодка отчалила, появилась группа вооруженных людей, выкрикивавших угрозы вдогонку им. "Снова мою руку сдержало лишь присутствие доктора. Так хотелось послать в эту толпу парочку прицельных выстрелов, чтобы в будущем они остерегались докучать иностранцам".

После этих приключений путники высадились на пустынном песчаном берегу. Повар Стэнли разжег огонь и приготовил кофе. "Несмотря на все опасности, подстерегавшие нас всюду, принявшись за еду, мы все же были счастливы, ибо свою трапезу слегка приправили морализирующей философией, породившей у нас чувство превосходства над этими бесчисленными язычниками вокруг нас. Под влиянием кофе мокко и этой философии теперь мы взирали на них свысока, со спокойным презрением, к которому немного примешивалось и чувство сострадания". Сказано откровенно, но корреспондент газеты "Нью-Йорк геральд", несомненно, был бы ближе к истине, если бы он личное местоимение применил в единственном числе: вместо "мы" - "я"! Ибо во взглядах на местных жителей и в своих отношениях к ним Ливингстону чуждо было такое понятие, как презрение.

По поводу этих эпизодов свои чувства изливал только Стэнли. Ливингстон молчал. Но, несомненно, такие события порождали у него совершенно иные чувства.

Весьма вероятно, что постоянная зависимость от столь напористого, нетерпеливого, вспыльчивого спутника и необходимость как-то приспосабливаться к нему вызывали у Ливингстона весьма неприятные чувства. Расставаясь со своим юным другом, он, видимо, сожалел об этом, но, проводив его, вздохнул все же облегченно: он снова мог планировать и проводить исследования по своему усмотрению, не оглядываясь на другого, так и оставшегося ему чуждым человека.

За неделю до того, как Стэнли прибыл в Багамойо, там высадилась британская экспедиция, собиравшаяся на поиски Ливингстона. Кроме официальных лиц в нее входил также младший сын Ливингстона, двадцатилетний Осуэлл. Экспедицию организовало Географическое общество после того, как стало известно о войне, возникшей в местности к востоку от озера Танганьика, в результате чего база снабжения Ливингстона в Уджиджи оказалась отрезанной от побережья. На эту вспомогательную экспедицию возлагалась задача установить связь с Ливингстоном и оказать ему необходимую помощь. Примечательно, что правительство отказалось выделить на это деньги. В результате Географическое общество вынуждено было прибегнуть к сбору пожертвований. За несколько недель в фонд поступило более четырех тысяч фунтов стерлингов. Само общество выделило пятьсот фунтов. Это уже дало сумму, которая позволяла начать экспедицию.

Однако едва она вступила на африканскую землю в Багамойо, как туда прибыли люди, посланные Стэнли с письмами и телеграммами для "Нью-Йорк геральд". От них стало известно, что с Ливингстоном все благополучно, что он находится в безопасном месте и получил все, что ему могло понадобиться в ближайшие годы. Теперь ему нужны были лишь носильщики. Таким образом, необходимость во вспомогательной экспедиции отпала.

На Занзибаре Стэнли завербовал для Ливингстона пятьдесят семь носильщиков. В большинстве это были его же люди. Три недели спустя они отправились в Уньяньембе.

Хотя, по словам Стэнли, Ливингстон был теперь обеспечен всем на четыре года, Географическое общество не успокоилось на этом и изыскало возможности оказать ему дополнительную помощь. В 1872 году общество снаряжает две новые экспедиции.

Одной из них предстояло пройти вдоль реки Конго от ее устья до истоков. Английские географы все больше склонялись к тому, что крупные реки Центральной Африки - Луалаба и Ломами являются притоками скорее Конго, чем Нила, как это предполагал и Ливингстон. Если это так, то могло случиться, что Ливингстон, если бы он поплыл вниз по Луалабе, оказался в устье Конго. Допустим, этого не произошло бы, но и тогда была бы польза от экспедиции: она собрала бы по крайней мере новые сведения об этой малоизвестной реке. В первые месяцы 1873 года экспедиция двигалась от Луанды внутрь материка и в октябре достигла нижнего течения Конго, где на многие месяцы засела в "зимних квартирах". Здесь и застало ее известие о смерти Ливингстона, а вскоре экспедиция получила приказание вернуться.

Другая экспедиция также была послана Географическим обществом. Руководителем ее был назначен офицер военно-морского флота Камерон, ставший затем известным исследователем. В январе 1873 года он высадился на Занзибаре, а в марте отбыл из Багамойо. Вместе со своими людьми он должен был поступить в распоряжение Ливингстона. В августе экспедиция прибыла в Уньяньембе. Англичане разместились в том доме, где в последние дни проживали Ливингстон и Стэнли. О Ливингстоне ничего не было слышно уже несколько месяцев; где он находился в то время, никто не знал. Камерон заболел малярией и из-за этого задержался на несколько недель в Уньяньембе. В один из октябрьских дней ему передали письмо, принесенное неизвестным африканцем. Камерон не мог прочесть его: из-за болезни у него очень ослабло зрение. Он велел позвать человека, доставившего письмо. Это был Чума. Он принес весть о смерти Ливингстона.

Последний поход

С отъездом Стэнли для Ливингстона снова наступило время ожидания терпеливого, мучительного. Снова и снова он скрупулезно подсчитывал дни до прибытия обещанных Стэнли носильщиков. Переход от Уджиджи в Уньяньембе еще раз показал Ливингстону, как сильно подорвано у него здоровье и что ни питание, ни лекарства, оставленные Стэнли, уже не помогут его восстановить. Но ведь ему предстояло только одно, последнее путешествие, которое, может быть, даст ему возможность открыть истоки реки. И тогда все: он вернется на родину и навсегда останется в Англии. Правда, и там его ожидали большие, неотложные задачи...

В конце марта зарядили дожди, вначале только по ночам, а затем они лили непрерывно каждый день. Ливингстону ничего не оставалось, как сидеть дома, писать или предаваться раздумьям. Записи в дневнике были краткими или совсем отсутствовали. Иногда это была просто молитва, иногда покорные просьбы, чтобы господь даровал ему счастье открыть так называемые истоки Геродота.

Ведь истоками Нила интересовался еще древнегреческий историк Геродот. Он поведал грядущим поколениям о чудесном открытии, почерпнутом им у одного египетского книжника: в Африке возвышаются две конусообразные горы - Крофи и Мофи. Между ними выбиваются четыре ключа. Два из них устремляются на север - это и есть истоки Нила; два других текут на юг. Это, по мнению Ливингстона, несомненно истоки Замбези. "Сообщение о двух конусообразных горах, как и их названия, очень похоже, выдумка", - полагал Ливингстон. Однако он верил, что существуют такие четыре истока, и стремился их разыскать. Они, полагал Ливингстон, находятся где-то между озером Танганьика и областью Катанга. Если он разыщет их, то будет решена вековая загадка.

Он прекрасно обдумал свои планы, но, хотя цель и путь к ней ему были ясны, его постоянно грызло сомнение: "Мне хотелось бы иметь какую-то уверенность, но меня угнетает сомнение: в конце концов может оказаться, что я спускаюсь вниз не по Нилу, а по Конго. И кто пожелал бы рисковать, когда перед тобой маячит перспектива попасть в котел каннибалов?" Но сомнение не покидало его, шуткой здесь не отделаешься, неуверенность сохранялась. "Я знаю слишком хорошо и то и другое, что не способствует уверенности". Луалаба могла оказаться притоком Нила с той же вероятностью, как и притоком Конго.

Находясь долгие месяцы в одиночестве в Уньяньембе, Ливингстон снова вспоминал начало своей деятельности в Африке, когда его целью были не географические открытия и исследования, а "высшая миссия" в самом широком смысле этого слова - помощь африканцам в искоренении рабства.

Тогда он впервые внял зову совести: всю свою жизнь посвятить этой борьбе. Теперь она снова заговорила в нем, и даже громче и настойчивее, чем когда-либо прежде.

Какое-то время он пытался забыть все. "То, что мне пришлось тогда видеть, - хотя это лишь обычное побочное явление работорговли, - столь отвратительно, что я постоянно старался вычеркнуть это из своей памяти". Однако ему все же не удавалось это. "Отвратительные сцены охоты за невольниками снова непрошенно всплывают в памяти, и я в ужасе вскакиваю среди ночи; они и сейчас стоят перед моими глазами, как живые".

Совершался последний перелом в этом одиноком человеке, последнее очищение и озарение, можно сказать, даже преображение. И если он все еще горел желанием увенчать крупным открытием дело своей жизни, то теперь уже совсем не ради славы. Не честолюбие гнало его на это трудное дело, нет. Этот успех усилил бы его влияние в обществе и дал бы ему силу искоренить в конце концов рабство. Уже в одном из писем, переданном им Стэнли, он писал: "Если мои географические открытия действительно приведут к ликвидации работорговли на восточном побережье Африки, то я считал бы это куда большим свершением, чем открытие всех истоков рек, вместе взятых". В своем письме в "Нью-Йорк геральд" в мае 1872 года им были написаны слова, высеченные затем на его надгробии: "Вот все, что я могу сказать в моем одиночестве: пусть небеса ниспошлют великое благословение на каждого, будь он американец, англичанин или турок, кто поможет излечить эту открытую рану человечества".

Мучительно медленно тянулось время в Уньяньембе. Новые люди, по расчетам Ливингстона, могли прибыть самое раннее в середине или в конце июля. Но проходил июль, а их все не было. "Бесполезно тратить на ожидание самое лучшее время для путешествий", - писал Ливингстон 30 июля. Но на следующий день он получил радостную весточку, что люди его давно уже в пути. И наконец 9 августа прибыла первая группа из трех человек, а 15 числа пришли и остальные. Ливингстон отпустил им десять дней на отдых, а затем экспедиция тронулась в путь.

"В этом году есть еще пять месяцев, подходящих для путешествия, и весь 1873 год будет использован для этого же, а в феврале или марте 1874 года, если всемогущему будет угодно, моя работа будет окончена, и я смогу возвратиться на родину".

Экспедиция насчитывала шестьдесят два человека, не считая самого Ливингстона: пятеро надежных, проверенных за последние годы, в том числе Суси, Чума и Амода, и пятьдесят семь человек прислал Стэнли. В людях из его старого отряда Ливингстон был уверен, а остальные - парни из Насика, прибывшие из Бомбея, участники распавшейся поисковой экспедиции. От них в первое время для Ливингстона было мало проку. Поскольку они еще не привыкли, им давали лишь половинную ношу, по двадцать пять фунтов. Кроме того, на них возлагалась забота о коровах, которых экспедиция вела с собой. Один из них, Джекоб Уэйнрайт, очень способный, хорошо говоривший и писавший по-английски, позже впервые описал последние месяцы жизни Ливингстона.

Так же как и Стэнли, Ливингстон шел в обход области военных действий, в юго-западном направлении. Он двигался по засушливой равнинной местности, покрытой кустарником. Вначале все шло хорошо, но вскоре под палящими лучами солнца, висевшего на безоблачном небе, Ливингстон начал быстро утомляться. Земля под ногами превратилась в огромную раскаленную плиту, обжигавшую ступни. Пришлось уменьшить дневные переходы.

На седьмой неделе они достигли озера Танганьика. Путь был тяжелый, с беспрерывным чередованием крутых спусков и подъемов. У Ливингстона постепенно иссякли силы. Уже в конце третьей недели похода, 15 сентября, он занес в свой дневник одно короткое, но выразительное слово: "Болен". На сей раз это была не надоевшая малярия, а давнишняя кишечная болезнь дизентерия. Отдых в течение нескольких дней немного улучшил его состояние, но сказывалась слабость. Когда он не шел, а ехал верхом, состояние его ухудшалось: тряска на ухабистой горной дороге причиняла ужасную боль. Его постоянно одолевала слабость Однако у него, видимо, никогда даже мысли не появлялось, что это предприятие ему уже не под силу и что было бы лучше вообще отказаться от него.

В ноябре начались дожди. Лишь изредка сквозь тучи проглядывали палящие лучи солнца, но вскоре ливни стали сплошными. К тому же экспедиция испытывала серьезные затруднения с продовольствием. Продукты доставались с трудом даже по дорогой цене. "Люди, посланные нами разыскать какую-нибудь деревню, вернулись ни с чем и мы вынуждены остановиться. Я болен и потерял много крови".

Ливингстона влекло озеро Бангвеоло. "Если Луалаба, текущая через это озеро, и есть Нил, то истинные истоки Нила, - размышлял Ливингстон, - надо искать где-то южнее озера. - Обходя его с юга - а это как раз и намеревался сделать Ливингстон, - неизбежно натолкнешься на нильские истоки Геродота".

К несчастью, в низменные окрестности озера Бангвеоло путники прибыли в очень неблагоприятное для них время года - в период дождей. На много миль вокруг все было затоплено водой. Это могло сломить любого, даже здорового и выносливого человека. Но только не Ливингстона. Его воля и его вера, что всевышний все же дарует ему силы и приведет к цели, если только сам он не убоится напрячь последние свои силы, никогда не были столь сильны, как теперь.

Путешественники навещают знакомые места и всюду встречают хороший прием. Но им попадаются и обезлюдевшие, разоренные, сожженные дотла деревни, где, видно, недавно побывал охотник за невольниками. Некоторые деревни, правда, оказались нетронутыми, но жители покинули их: они бежали, узнав о приближении экспедиции. Продуктов тут не достанешь.

Весь декабрь был дождливым. Многочисленные реки и ручьи с каждым днем становились все глубже и выходили из берегов. Теперь уже путешественникам надо было доставать лодки для переправы, а это вело к задержке. Дожди шли днем и ночью, не переставая; бурные тропические ливни изредка чередовались с моросящим дождем. Одежда путешественников почти не высыхала, им часто приходилось ложиться во влажную постель.

И снова Ливингстон встречал рождество в Африке. В этот день путешественники отдыхали, забили вола по этому случаю. В день нового года на сей раз в дневнике Ливингстона не появилась даже молитва, взывающая к всевышнему помочь ему добраться до цели: он так болен, что не смог сделать и этой записи. Непрекращающиеся дожди, холодный ветер и плохая, трудно усваивавшаяся пища - худшего и не придумаешь для больного, ослабевшего от постоянного кровотечения человека. Теперь все жизненные силы отважного исследователя, вся его нечеловеческая воля были направлены на упорное сопротивление недугам. Он держался благодаря молоку коз, которых путешественники вели с собой.

Чем ближе цель, воплотившаяся в озере Бангвеоло, тем сильнее бушевали ливни. Весь январь стояла мокрая и холодная погода. На пути возникали все новые и новые препятствия. Продвижению мешали не только разбушевавшиеся реки, но и размокшая, превратившаяся в сплошную грязь почва, затопленная разлившимися реками. Отряд с трудом тащился по липкой грязи.

У Ливингстона уже не было сил преодолевать эту водную пустыню. Когда надо было перейти реку, люди поочередно несли его на плечах. "Прискорбно медленно" приближалась экспедиция к озеру Бангвеоло. Приходилось преодолевать переполненные реки и многочисленные болота, к тому же население относилось к путешественникам с недоверием и встречало недружелюбно. Было невозможно получить от них какие-либо сведения, они даже преднамеренно вводили чужестранцев в заблуждение.

Постоянные дожди и туманы не давали Ливингстону возможности определить местоположение экспедиции. "Дожди, дожди и снова дожди - как будто там, наверху, неиссякаемый источник. Ливни мешают обозревать местность; повсюду сырость и болота... Волей-неволей я вынужден попытаться пробираться дальше без проводника... Трудно здесь еще и потому, что на этой ровной местности не найдешь никаких примет... Целых полмесяца потеряли мы из-за этих блужданий", - читаем мы в дневнике Ливингстона.

13 февраля наконец показалось озеро. Чуть ли не два месяца понадобилось путешественникам, чтобы преодолеть последние восемьдесят миль. Считая по прямой, они делали в среднем не более полутора миль в день.

Однажды ночью Ливингстон подвергся внезапному нашествию целого войска красных муравьев. Едва держась на ногах, он вышел из палатки, но муравьи не отставали от него. Двое из его людей поспешили к нему, чтобы стряхнуть муравьев и развести костер. Тяжело было Ливингстону, но и в таких условиях не угасал в нем дух исследования, он внимательно наблюдал за поведением отдельных муравьев и тщательно описал расстановку их во время нападения на человека, движение их челюстей, положение туловища во время укуса и т. д.

Все мучительнее были боли в кишечнике. И тем не менее даже в конце января Ливингстон успокаивал себя: "У меня потеря крови, но это выполняет роль предохранительного клапана: тем самым избавляюсь от малярии и других недугов". Хотя силы его с каждым днем таяли, он мог еще идти без посторонней помощи, правда только по сухой местности; суждения его были всегда здравыми и он регулярно вносил обстоятельные записи в свой дневник. В это время Ливингстон написал даже несколько писем, которые хранил у себя. Они полны непоколебимой веры, что недалек уж тот день, когда он сможет вернуться на родину. Самое длинное письмо, за которое он дважды принимался с большим перерывом, было адресовано Хорэсу Уоллеру, ставшему его хорошим другом. И удивительно, местами у него проскальзывает шутливый, поразительно задорный тон, как это было в лучшие дни. Попутно он просил Уоллера, не откладывая, поговорить с дантистом, чтобы тот мог поскорее изготовить для него зубные протезы, а также, если можно, подыскать для него и его дочери Эгнес в Лондоне приличную, но не очень дорогую квартиру.

Письмо брату, находившемуся тогда в Канаде, также свидетельствовало о твердой вере Ливингстона, что он сможет многое еще сделать во имя добра и справедливости: "Если господу будет угодно помочь мне положить конец работорговле, этому чудовищному злу, я безропотно готов перенести все эти мучения и голод... Истоки Нила сами по себе не имеют для меня никакого значения, это лишь средство, открывающее мне возможность возвысить свой голос в обществе". Воспоминания о том, что произошло в землях маниева, о кровавой бойне у Ньянгве не покидали его до конца дней. Ливингстон думал, что и на родине он сможет продолжить свою борьбу против бесчеловечности и рабства.

Достигнув северо-восточного берега Бангвеоло, экспедиция остановилась. До устья Чамбеши оставалось еще добрых пятнадцать миль. Но дальше идти пешком было уже невозможно: вся низменность оказалась затопленной. Слой воды достигал четырех - семи футов. Только кое-где над необозримой безмолвной водной гладью торчали еще в виде островков тростниковые заросли, термитники, голые кустарники. Лишь нескончаемый дождь хлестал по камышу, издавая монотонный шум, и время от времени однообразие звуков нарушали пронзительные жуткие крики орланов. А где-то вдали затопленная местность незаметно переходила в озеро.

"Без лодки тут никуда не денешься: всюду вода - и сверху вода, и снизу вода... Произвести какие-нибудь астрономические наблюдения - об этом и думать нечего. Столь пасмурной и дождливой погоды мне не приходилось наблюдать в Африке". Матипа, местный вождь, обещал лодки, но не присылал. Нетерпеливо ждал их Ливингстон, то и дело посылал к вождю узнать, но безрезультатно. Из-за сырости путники не раз были вынуждены менять лагерь.

В начале марта Ливингстон лично навестил Матипу и имел с ним беседу. Вождь встретил его очень дружелюбно, выразил готовность помочь, охотно согласился по воде переправить чужеземцев к своему брату, который, мол, окажет им помощь. Ливингстон спросил его о горах южнее озера, где якобы и находятся те четыре заветных истока, о которых писал Геродот. Матипа твердо знал, что к юго-востоку и к западу от озера есть горы, но он ничего не слышал о горах на юге. В конце беседы вождь еще раз пообещал лодки, и Ливингстон, набравшись терпения, снова ждал обещанного. "Могу ли я надеяться, что добьюсь окончательного успеха? Ведь так много препятствий встречаешь на пути... К жителям я проявляю дружелюбие и искренность. Но я боюсь, что мне все же придется проявить твердость, ибо если они заметят, что нам ничего не остается, как мириться с несправедливостью, то сочтут нас легкой добычей... Смотреть на этих людей как на своих противников, конечно, противоречит моим убеждениям".

В такой обстановке Ливингстон отметил свое шестидесятилетие, и в этот день он как раз и решил предпринять более энергичные шаги в отношении Матипы, который вопреки своим обещаниям снова задержал его более чем на десять дней. Он со своим отрядом из пятидесяти человек занял деревню Матипы и, войдя в его дом, для острастки выстрелил из пистолета в крышу. Перепуганный Матипа убежал, но в то же утро его подданные пригнали три челнока, в которых разместились и отправились на юг Ливингстон и часть его спутников с багажом. Большей части людей пришлось брести пешком.

К концу первого дня путники пристали к островку, лишенному древесной растительности, перевернули лодки, чтобы можно было укрыться хотя бы на ночь от непрекращающегося дождя. Попытались было установить палатку, но сильный холодный ветер вырвал ее из рук и разорвал в клочья. "Ничто на свете не заронит во мне сомнения в моем деле и не заставит меня отказаться от него. В трудные минуты мужество свое я черпаю от бога, господа моего, и иду вперед". Эту запись заносит в тот вечер в свой дневник уже тяжело больной человек.

Связь с пешим отрядом надолго была потеряна, ведь ему нередко приходилось идти в обход. В один из последних дней марта экспедиция переправилась через реку Чамбеши. Все выбились из сил Силы Ливингстона были на пределе, но не от перенапряжения, а из за непрекращающейся потери крови. "Я бледен, обескровлен, во всем теле чувствуется слабость от чрезмерной потери крови начиная с 31 марта. Из одной артерии сильно струится кровь, это уносит мои силы. А как бы хотелось мне, чтобы всевышний позволил мне довести до конца это дело!"

Когда путники высадились из лодок и пошли пешком вместе со всем отрядом, Ливингстон вновь почувствовал себя плохо. "Непрекращающееся кровотечение так подорвало мои силы, что я едва хожу. Пошатываясь, я тащился сегодня почти два часа и, обессилев, опустился на землю. Затем сварил кофе - последние остатки - и пошел дальше, но уже через час вынужден был снова прилечь. Очень неприятно и нежелательно, чтобы тебя несли, но мои люди настаивали, и пришлось согласиться - теперь они несут меня поочередно". Это записано 12 апреля. Последующие странички его дневника не содержат каких-либо жалоб на плохое состояние здоровья; занесены лишь наблюдения за растениями, рассказывается о способах ловли рыбы местными жителями, приводятся описания птичьих голосов - призывных звуков здешних горлиц и петухов, жутких криков орланов: "Кто хоть раз услышал эти странные, неземные звуки, никогда не забудет их, они всю жизнь будут звучать в ушах... Кажется, что орлан взывает к кому-то в другом мире". И все-таки Ливингстону частенько теперь приходится соглашаться, чтобы его несли "какую-то часть пути". Но отнюдь не весь путь! Он всячески старается преодолеть свою слабость.

Погода начала постепенно улучшаться, потеплело. Но однажды ночью полил такой дождь, что ветхие палатки не выдержали. Непрекращающийся дождь и непроглядная темень удручающе действовали на Ливингстона. Он долго не мог заснуть в ту ночь и чувствовал себя одиноким и беспомощным.

Но вопреки всему на следующий день он продолжает идти, хотя чаще и чаще приходится останавливаться для отдыха. 19 апреля в дневнике Ливингстона впервые появляются тревожные слова: "Я непостижимо слаб; не будь у меня осла для езды, наверное, не смог бы продвинуться и на сто шагов... Из-за неодолимой слабости не могу даже вести наблюдения. Едва держу карандаш в руке, а моя палка стала уже непомерным грузом для меня. Палатки теперь нет, и мне строят хорошую хижину, где размещают и багаж". Никаких жалоб, лишь констатация фактов. Но даже в таком состоянии, преодолевая усталость, он шутливо записывает слабеющей рукой: "Исследовательская работа - это не просто удовольствие".

Последние с трудом нацарапанные записи занимают лишь полторы странички в дневнике:

"21 апреля. Пытался ехать верхом, но упал, обессилел Меня отнесли назад в деревню и положили в хижине...

22 апреля. Меня несли на китанде (носилках)".

В последующие четыре дня в дневнике приводится лишь пройденное расстояние в милях*. Последняя запись была сделана 27 апреля: "Совсем выбился из сил и останавливаюсь, чтобы отдохнуть, велел купить дойных коз. Мы находимся на берегу Молиламо".

_______________

* В русском переводе дневников Ливингстона сказано, что в последние четыре дня он записывал в нем только даты. На самом деле, как видно на фотоснимке соответствующей страницы дневника, там против каждой даты есть цифры. Вотте расшифровал их как пройденное расстояние в милях. Но вряд ли это верно. Судя по дополнениям в дневнике, сделанным издателем на основе рассказов спутников Ливингстона, можно прийти к заключению, что эти цифры означают время, проведенное в пути каждый день. - Прим. пер.

То, что произошло потом, издатель дневника Ливингстона Хорэс Уоллер узнал от спутников Ливингстона - Суси и Чумы, которые были приглашены в Англию.

21 апреля Ливингстон ехал верхом на осле, но вскоре, обессилев, упал в полуобморочном состоянии. Ехать дальше он не в силах, идти также не мог. "Чума, - сказал он, - я так много потерял крови, что мои ноги совсем обессилели. Тебе придется нести меня" Осторожно приподняли его на спину Чумы, и он держался, обхватив шею слуги руками. Так донесли его до деревни и поместили в ту самую хижину, которую он только что оставил.

Затем сделали носилки, постелили на них траву, а сверху покрыли одеялом; другое одеяло натянули над носилками, чтобы защитить больного от солнца. Два человека несли носилки на плечах. Им надо было идти медленно, осторожно: малейшее резкое движение причиняло Ливингстону сильную боль. Он то и дело вынужден был просить носильщиков остановиться. Его уговаривали сделать остановку на одну, а то и на две недели, чтобы немного Отдохнуть и набраться сил, но он Отказался.

Все чаще и чаще Ливингстон теряет сознание. Однажды он позвал одного из своих спутников, но, пока тот подошел, силы покинули Ливингстона - он уже не мог вымолвить ни слова. Все поняли, что их руководитель безнадежно болен, но сам он еще верил в благоприятный исход: даже в последние дни апреля он думал о предстоящем переходе от Уджиджи к побережью и приказывал Суси подсчитать пакетики с бусами, которые пригодятся для оплаты.

25 апреля в одной из деревень он спросил местных жителей, не знают ли они гору, дающую начало четырем рекам, - мысль о Геродоте не выходила из головы. Однако те ничего не слыхали о такой горе.

29 апреля Ливингстону стало хуже: любое движение причиняло ему такую боль, что его нельзя было даже снять с кровати и донести до китанды. Так как дверь хижины была слишком узка, разобрали стенку и поставили китанду рядом с кроватью.

В тот день предстояло переправиться через реку. Суси и Чума постелили постель на дне лодки и хотели поднять Ливингстона с носилок и перенести в лодку. Но и это было невыносимо для него. Тогда Чума нагнулся, чтобы больной обхватил руками его шею, и так перенес. Но, даже лежа на китанде, Ливингстон так страдал от боли в спине, что часто просил носильщиков опустить носилки и подождать, пока боль хоть немного утихнет.

Когда показалось какое-то селение, он попросил отнести его туда. Это была деревня вождя Читамбо, лежавшая в четырех милях юго-восточнее озера Бангвеоло. Пока строили хижину для больного, он отдыхал на китанде в тени. Вокруг столпились местные жители, с любопытством разглядывая белого человека, находившегося в полубессознательном состоянии. До них, видимо, уже дошли слухи об этом белом человеке. К вечеру хижина была готова. Ливингстона внесли в нее и уложили в постель. И как обычно, втащили туда ящики и тюки. Перед входом развели костер. Слуга, юноша маджвара, принял ночную вахту около больного: он должен был позвать Суси или Чуму, если Ливингстон проснется и что-нибудь попросит.

Утром прибыл с визитом вождь Читамбо, но Ливингстон попросил его прийти на следующий день, так как у него не было сил говорить с ним. Весь тот день Ливингстон провел в хижине. Наступил вечер, а затем и ночь... Люди, утомленные, спали в хижинах; несколько человек дежурили у костров. У всех было чувство, что Ливингстон уже не поправится.

В одиннадцать часов издали донеслись какие-то громкие крики Суси тут же позвали к господину, и тот спросил его: "Это наши люди тревогу подняли?" "Нет, местные, они прогоняют буйволов со своих полей". Ответив, Суси подождал немного. Вскоре Ливингстон, медленно растягивая слова, спросил с усилием: "Это Луапула?" Суси ответил, что они находятся в деревне вождя Читамбо расположенной вблизи Молиламо. "Сколько дней пути до Луапулы?" - спросил Ливингстон на языке суахили. "Я думаю, еще дня три, господин", - ответил Суси на том же языке. Затем Ливингстон вздохнул и заснул. А Суси ушел.

Примерно час спустя дежурный снова позвал Суси. Когда тот подошел, Ливингстон попросил теплой воды и дорожную аптечку Суси принес все это. Из аптечного ящика Ливингстон взял дозу каломели и попросил затем поставить чашку воды у его постели "All right" (хорошо), - пробормотал он. "You can go out now" (теперь ты можешь идти). Это были его последние слова.

Около четырех утра юноша снова разбудил Суси. "Пойдем вместе, сказал он, - я боюсь один". Перед тем как задремать, юноша видел, что Ливингстон стоял на коленях перед кроватью Проснувшись через короткое время, он увидел Ливингстона в том же положении.

Суси привел Чуму и еще несколько человек. Они подошли к хижине и осторожно заглянули внутрь. При свете свечи, стоявшей на коробке, можно было разглядеть больного, стоявшего на коленях рядом с кроватью; тело было наклонено вперед, голова опущена на подушку, а лицо спрятано в ладонях. Он, казалось, молился. Увидев это, люди заколебались: входить ли? Затем один из них осторожно приблизился и прикоснулся к щеке молящегося - она была совсем холодной. Давид Ливингстон был мертв.

Ливингстон был близок к своей цели, но смерть помешала ему увенчать важными открытиями его многолетние исследования в Африке. Истоки Нила так и не были найдены.

После смерти Ливингстона Стэнли в многочисленных докладах, прочитанных им в Англии, защищал точку зрения Ливингстона о местонахождении истоков Нила. Но эти взгляды встречали возражение географов Англии и Германии, приводивших веские доводы, исключавшие принадлежность Луапулы и Луалабы, открытых Ливингстоном, к бассейну Нила. Джеймс Грант, вместе со Спиком исследовавший Нил, также был противником гипотезы Ливингстона. Могучую Луалабу он считал верхним течением Конго. Надо заметить, что и Ливингстона не раз мучили сомнения в правильности его предположения, но до конца дней своих он все-таки верил, что напал на истинный след истоков Нила.

Этот спор можно было разрешить, если бы нашелся смелый исследователь, который проделал бы путь вниз по течению Луалабы. Эту задачу впоследствии и взял на себя Стэнли. Он был газетным корреспондентом при британском колониальном отряде, который вел войну против государства Ашанти (современная Гана). При поддержке газет "Нью-Йорк геральд" и лондонской "Дейли телеграф" ему удалось снарядить большую экспедицию. В ноябре 1874 года Стэнли со своей партией вышел из Багамойо. Носильщики тащили разборное судно, на котором Стэнли позже объехал озеро Виктория, открытое Спиком, а также озеро Танганьика, впервые описанное еще Бёртоном. Стэнли открыл горный массив Рувензори и озеро Эдуарда и наконец добрался до Ньянгве, где Ливингстону когда-то пришлось быть невольным очевидцем кровавой расправы на рынке. Через два года после ухода из Багамойо целая флотилия лодок Стэнли начала смелое путешествие вниз по Луалабе, в результате чего было установлено, что эта река является верхним течением Конго, а не Нила. Путешествие не обошлось без жертв. В стычках с местными жителями и при несчастных случаях он потерял немало лодок и людей. Только девять месяцев спустя наконец прибыл он в устье Конго. Тем самым была раскрыта последняя большая тайна африканских рек. Правда, работы хватило еще и будущим поколениям; немало труда потребовалось, чтобы разобраться в разветвленной системе многочисленных притоков Конго.

Итак, оправдалось навязчивое сомнение Ливингстона, а смерть лишь избавила его от горького признания, что во время всех последних своих экспедиций, в течение семи долгих лет, он был жертвой собственных заблуждений: как оказалось, он открыл истоки Конго, а не Нила. И тем не менее этот крупный исследователь добился неоспоримых успехов: он открыл озера Мверу и Бангвеоло, а также реки Луапулу и Луалабу и тем самым рассеял мрак неизвестности, окутывавший до того обширное пространство в глубине Африканского материка.

Суси и Чума

Давид Ливингстон скончался, и экспедиция осталась без руководителя. Заместителя он не оставил, и никто не был готов взять на себя ответственность. А положение было критическим! Люди оказались вдали от родины, сотни миль отделяли их от побережья, а это многие месяцы пути. Сумеют ли они, не обладая мудростью и смелостью этого пожилого человека, противостоять всем опасностям, подстерегающим их на этом длинном пути? Ведь Ливингстон был для этих людей не только руководителем, но и опытным защитником.

И как быть с покойным? С инструментами, тетрадями, книгами? Мертвый, да к тому же белый человек - для африканцев это очень опасно. Что скажет вождь Читамбо? Не разумнее ли тайком захоронить где-нибудь Ливингстона и незаметно покинуть эти земли, пока Читамбо не разузнает, что произошло? И как пробираться к побережью: всем вместе или группами?

Но все получилось иначе. Весть о смерти Ливингстона в ту же ночь облетела весь лагерь. На рассвете все собрались, чтобы обсудить, как быть дальше. И тут без колебаний все высказались за то, чтобы Суси и Чума взяли на себя дальнейшее руководство экспедицией. Они были ближе всех к покойному, у них и опыта больше в таком деле: много вместе путешествовали. Единодушно решили взять с собой на Занзибар тело и личные вещи Ливингстона. Поразительное решение! Эти простые люди, отягощенные суевериями, отдавали себе отчет в трудностях такого путешествия: они подвергли бы себя опасности, если бы понесли тело чужеземца от деревни к деревне через огромное пространство, вызывая у жителей страх перед покойником и блуждающими вокруг него призраками. Могло случиться и так, что сам Читамбо преградил бы им путь и отобрал бы у них покойника, все личные вещи Ливингстона и все товары, предназначенные для обмена. То же самое в любое время могло случиться в пути. Поэтому решили утаить от Читамбо смерть Ливингстона.

Чума пошел к вождю и попросил разрешения переместить лагерь подальше от деревни. Читамбо не возражал. Но в тот же день ему стало известно о происшедшем. Он велел позвать Чуму и спросил его: "Почему ты не сказал мне об этом? Я ведь знаю, что вы прибыли в нашу страну не со злыми намерениями. Смерть ведь нередко настигает в пути". Успокоившись, Чума и Суси рассказали вождю о своих намерениях. Но он настойчиво отговаривал их и советовал похоронить Ливингстона здесь, так как доставить тело на Занзибар трудно. Когда же он убедился, что уговорить их невозможно, он разрешил им готовиться к отъезду.

Тело Ливингстона было перенесено на китанде в новую хижину. Один из членов группы, входивший ранее в состав отряда Стэнли, когда-то был слугой у врача на Занзибаре и не раз присутствовал при вскрытии трупов. Он удалил сердце и внутренности, положил их в оловянную банку и закупорил ее. Все это было предано земле. У Джекоба Уэйнрайта, парня из Насика, был молитвенник; он прочитал перед собравшимися молитвы по усопшему. Тело пересыпали солью и выставили на солнце посередине лагеря. День и ночь стоял почетный караул. По прошествии четырнадцати дней высушенный труп обернули ситцем и вложили в цилиндр из цельного куска древесной коры, тщательно отделенной от ствола. Этот гроб из древесной коры обшили парусиной и прикрепили к штанге, чтобы удобно было нести.

На стволе большого дерева, вблизи которого стоял гроб с телом, Джекоб Уэйнрайт вырезал надпись: "Ливингстон, 4 мая 1873 года". (Однако на надгробии Ливингстона в Вестминстерском аббатстве как день его смерти высечено 1 мая, поскольку, по словам Суси и Чумы, на самом деле смерть наступила рано утром первого мая.) Позже дерево это погибло, а на его месте был воздвигнут памятник. Часть ствола, на котором сохранилась надпись, была спилена и в 1900 году доставлена в Англию, где и хранится теперь в музее Географического общества.

В середине мая экспедиция тронулась в обратный путь: впереди барабанщик - молодой маджвара, за ним знаменосец с английским флагом султана, затем длинная цепь носильщиков, а в середине два человека несли останки Ливингстона.

Суси и Чума не пожелали возвращаться по тому пути, которым они шли сюда. Они решили проделать маршрут, намеченный еще Ливингстоном: повернули к Луапуле и двигались на север вдоль западного берега Бангвеоло. Но уже в первые дни движение застопорилось: все подхватили какую-то странную болезнь - чувство слабости, боли в конечностях; некоторые совсем хромали, в том числе и Суси. Две женщины, принимавшие участие в походе, умерли. И лишь месяц спустя люди оправились от этой напасти и смогли продолжить путь.

Наступил наконец сухой сезон - реки вошли в свои обычные берега. Большую реку, которую Ливингстон надеялся найти, они так и не обнаружили истоков Нила здесь не было.

Караван достиг Луапулы, которая намного шире Замбези в нижнем ее течении. Достав лодки, партия переправилась через реку.

Весть о том, что чужеземцы несут с собой мертвого белого человека, неизменно опережала караван, что нередко приводило к нежелательным последствиям: жители встречали их недружелюбно, а иногда даже не пускали в деревню. Не раз приходилось путникам из-за этого располагать свой лагерь в лесу. Однажды дело дошло даже до стычки: отряд силой ворвался в крупное поселение, поскольку вокруг не было сухого места - всюду болота. Применив огнестрельное оружие, они изгнали жителей и досыта наелись, воспользовавшись "трофейными" продуктами: мукой, бараниной, козлятиной и курами. Стычка неприятная; при Ливингстоне, несомненно, до этого не дошло бы. К счастью, это был единственный случай.

Озеро Танганьика отряд обошел с юга. Незадолго до этого путники узнали, что в Уньяньембе находилась английская экспедиция, которая была выслана на помощь Ливингстону и в состав которой якобы входил один из его сыновей. Поэтому Суси и Чума отказались следовать на север вдоль восточного берега Танганьики: путь этот длинный и трудный из-за многочисленных подъемов и спусков. Решили идти напрямик к Уньяньембе.

Джекобу Уэйнрайту было поручено составить отчет о болезни и смерти Ливингстона, а Чума с тремя людьми вышел вперед, чтобы побыстрее передать этот отчет английской экспедиции. Это было то самое письмо, которое передали 20 октября в Уньяньембе тяжело больному Камерону. Слух о том, что в экспедиции находился сын Ливингстона, оказался неверным.

Намерение африканцев доставить тело умершего на Занзибар лейтенант Камерон считал слишком рискованным. Возможно, что исследователь и сам счел бы за лучшее покоиться в той земле, где умерла и погребена его жена. Он ведь не раз заявлял, что предпочел бы, чтобы прах его покоился где-либо в дремучем лесу Африки, а не на каком-то переполненном кладбище в Европе. Камерон предложил похоронить Ливингстона в Уньяньембе. Однако Суси и Чума настаивали на своем, и Камерон наконец сдался.

Еще в деревне вождя Читамбо спутники Ливингстона собрали все его личные вещи, тщательно упаковали их и велели Джекобу Уэйнрайту составить опись. Они хранили их с благоговением и любовью, доставили сюда с риском для жизни, чтобы передать все, до последней мелочи, британскому консулу на Занзибаре. Но, невзирая на это, Камерон бесцеремонно приказал передать ему эти ящики. Он вскрыл их, осмотрел все и забрал оттуда инструменты Ливингстона: барометры, компасы, термометры и секстант - для дальнейшего пользования.

От Суси он узнал, что один ящик с книгами и бумагами Ливингстон оставил когда-то в Уджиджи, а незадолго до смерти сказал: "Если со мной что-нибудь случится, то ящик этот надо доставить в Англию". Поэтому Камерон прежде всего поехал в Уджиджи. А один из его офицеров, лейтенант Мэрфи, должен был вернуться на побережье. К нему присоединился морской врач Диллон, тяжело больной малярией.

Камерон спросил Суси и Чуму, не хотят ли они и их люди отправиться вместе с Мэрфи; в этом случае каждый из них, выполняя роль носильщика, получил бы за это плату. Они согласились.

9 ноября все тронулись в путь: Камерон со своими людьми - на запад; Мэрфи, Диллон, Суси, Чума и их люди - на восток. На пути в Багамойо Диллон в бредовом состоянии застрелился.

В пути между африканцами и лейтенантом Мэрфи произошла ссора, так как Суси и Чума строго придерживались порядков, сложившихся при Ливингстоне, в частности рано утром отправлялись в путь. Но в конце концов обе группы экспедиции вскоре постарались уладить ссору.

Весть о том, что за груз они несли с собой, по-прежнему обгоняла их на много дней вперед, и не всюду местные жители спокойно относились к этому. Чтобы избежать ненужной враждебности, Суси и Чума прибегли к небольшой хитрости. Тайно вынули они труп из прежней оболочки и упаковали его в новую, которую затем обмотали ситцевой тканью таким образом, что вся эта упаковка выглядела как обычный тюк ткани. В старую упаковку из парусины они зашили пук травы. Взяв эту упаковку, шесть человек отправились назад, якобы для того чтобы оставить тело умершего в Уньяньембе. Отойдя немного, в густой чаще они вытащили пук травы, разбросали ее, а затем поодиночке, каждый своим путем, вернулись к отряду. В результате жители успокоились, и путники беспрепятственно продолжали свой путь в Багамойо. Туда они прибыли 15 февраля 1874 года - девять месяцев спустя после выхода из деревни вождя Читамбо.

Чума снова вышел вперед и передал отчет заместителю британского консула: доктор Кёрк в это время находился в отпуске. Британский крейсер, стоявший в гавани, уже 16 февраля принял на борт двухслойный гроб из цинка и дерева, в который положили останки покойного. И в тот же день гроб был доставлен на Занзибар. Там врачи тщательно осмотрели останки. У них не было повода для сомнений, что это останки Ливингстона. Повторный осмотр в Лондоне подтвердил это.

По указанию министерства иностранных дел гроб с останками покойного был погружен на пароход для доставки в Англию. Из всех спутников Ливингстона сопровождал его лишь один Джекоб Уэйнрайт.

ПОГРЕБЕНИЕ В ВЕСТМИНСТЕРСКОМ АББАТСТВЕ

Саутгемптон, среда, 15 апреля 1874 года

...Все присутствующие благоговейно сняли головные уборы, когда гроб с останками Ливингстона опускали с парохода "Мальва" и устанавливали на передней палубе небольшого парового бота "Куин". На этом боте, направлявшемся к Ройял-Пирс, находились близкие Ливингстона и представители Британского географического общества.

Городские власти тем временем предприняли меры, чтобы отдать почести покойному: через весь город к вокзалу за катафалком следовала траурная процессия... На зданиях морских и других официальных учреждений, как и на иностранных консульствах, были приспущены государственные флаги. На пристани и вдоль набережной толпилась масса народа... За катафалком, запряженным двумя парами лошадей, следовала процессия: во главе - мэр города и члены муниципалитета в мундирах со всеми регалиями и траурными повязками на рукавах... а затем судьи, духовенство, священнослужители всех вероисповеданий в мантиях и головных уборах, а также представители всех видов занятий, официальных организаций и корпораций города... далее родные и близкие Ливингстона, президент и члены Королевского географического общества... президент Медицинского общества города Саутгемптон, члены этого общества и коллектив врачей, консулы многих государств...

Джекоб Уэйнрайт не был единственным африканцем, шагавшим за гробом Ливингстона. Когда траурная процессия проходила набережную, в ее ряды встал также еще один, несший белый флаг с черной каймой: "Ливингстону другу рабов!" Над процессией прозвучали пушечные залпы - траурный салют... Протяжно и скорбно гудели колокола всех церквей города... Капелла играла траурный марш из "Савла"... на всем пути с обеих сторон процессию окаймляли толпы, все балконы были переполнены, из каждого окна высовывались люди... Но что производило наибольшее впечатление во время этой процессии, так это спокойное, сдержанное поведение собравшихся людей, проявление ими глубокой почтительности; они, очевидно, были воодушевлены общим желанием выразить преклонение перед человеком, судьбу которого они оплакивали и делами которого гордились... По мнению тех, кто знает хорошо город, никогда еще не наблюдалось здесь столь огромной массы людей и столь благородного их поведения, как сегодня, в этот великолепный апрельский день, залитый солнечным светом...

В половине первого траурная процессия подходит к вокзалу. Катафалк устанавливают на открытую платформу в конце специального железнодорожного состава, который должен доставить в Лондон останки Ливингстона. Его сопровождают родственники и близкие.

В субботу Давид Ливингстон в атмосфере глубокой скорби и искренней почтительности всей нации был приобщен к выдающимся англичанам, которые удостоены чести покоиться в Вестминстерском аббатстве. Люди всех слоев, от высших до низших, стремились отдать ему последние почести...

Организация похорон была доверена специальному комитету Королевского географического общества. По прибытии из Саутгемптона до проведения траурной церемонии гроб с останками покойного был установлен в картографическом зале дома Географического общества на Сейвил-Роуз...

В субботу по приказу ее величества был доставлен большой венок из азалий и других специально подобранных цветов, с надписью: "В знак уважения и восхищения от королевы Виктории". Венков было множество... В картографическом зале полукругом у гроба собрались близкие родственники покойного, представители различных британских научных обществ; из Парижа на похороны Ливингстона приехал президент Французского географического общества. Пресвитерианский священник приходской общины Гамильтон, где жили родственники покойного, отслужил предварительный молебен. Затем траурная процессия из двенадцати карет тронулась вслед за катафалком, запряженным двумя парами лошадей. За траурными каретами следовала длинная цепь частных экипажей, впереди которых экипажи ее величества, принца Уэльского, герцога Сатерленда... На улицах собралось много людей, чтобы проводить покойного; по мере приближения процессии к месту назначения людская стена становилась плотнее и плотнее; видя приближающуюся процессию, люди благоговейно обнажали головы.

Немногие из желающих получили право на вход в аббатство, но тем не менее оно оказалось переполнено. Те, кому удалось получить пригласительные билеты, пришли заранее, чтобы занять место получше... Под фонарями у самого алтаря возвышался покрытый черным бархатом постамент, на котором должен был стоять гроб в начале траурного обряда. Рядом, на церковных сидениях, расположились обе дочери покойного и другие родственники.

Стрелка приблизилась к часу. Раздался звон колоколов соседней церкви святой Маргариты, а минуту спустя в храм Вестминстерского аббатства вступила траурная процессия с гробом впереди... встреченная большим хором Вестминстера, пополненным лучшими голосами капеллы Замка, храма святого Павла и Рыцарского храма. Весь пол центральной части храма устлан черным сукном...

Появилась траурная процессия, и все присутствующие встали, чтобы почтить память покойного. Далее она медленно направилась мимо открытой могилы к алтарю. Восемь человек несут гроб, олицетворяя три различных периода деятельности великого путешественника и исследователя. Впереди генерал-майор Стилл, мистер Осуэлл и мистер Вебб. Осуэлл охотился в Африке и путешествовал вместе с Ливингстоном, а Вебб дал приют Ливингстону в своем гостеприимном доме в Ньюстедском аббатстве, когда тот писал свою вторую книгу об Африке. Оба они представляли первый, миссионерский период его деятельности. За ними шли доктор Кёрк - генеральный консул на Занзибаре, хорошо известный исследователь и борец против рабства, а также Хорэс Уоллер, участник христианской миссии епископа Макензи в 1860 году. Они помогали Ливингстону в борьбе за искоренение рабства в районе реки Шире. К ним примыкал и Янг, морской офицер, служивший на пароходе "Пионер" во время плавания Ливингстона по рекам Замбези и Шире. Третий и последний период олицетворял собой мистер Стэнли, который подготовил и провел спасательную экспедицию. Среди тех, кто удостоился чести нести гроб, оказался и совсем неизвестный человек, возбудивший, однако, у всех наибольшее любопытство, - это Джекоб Уэйнрайт, вызволенный из рабства, крещеный африканский юноша. Его присутствие как бы символизировало благие деяния того человека, которому он остался верен до конца.

Вслед за гробом шли Томас и Осуэлл Ливингстоны, родившиеся в Африке, где навеки осталась покоиться их мать. Они очень походили на своего отца. За ними шел Моффат, патриарх южноафриканской христианской миссии, тесть покойного. Сорок пять лет деятельности в Африке окрасили его доброе худощавое лицо в золотисто-бронзовый цвет, а его пышная борода побелела. За ним двигалась колонна высокопоставленных друзей и знакомых покойного.

Когда гроб с телом покойного установили под висящим фона рем алтаря и родственники заняли свои места, началась траурная церемония... Затем из алтаря его перенесли в середину храма, и траурная процессия последовала за ним в том же порядке. Близ кие покойного подошли к медленно опускающемуся в приготовленную могилу гробу. Взойдя на амвон, настоятель собора прочитал молитву, закончив ее словами, указывающими последнее место покойного: "От земли - к земле, из пепла - в пепел"... В то время как траурный эскорт постепенно удалялся, орган в унисон с угасающими звуками барабанов играл траурный марш из "Савла" После этого тысячам людей была предоставлена возможность пройти мимо новой могилы.

"Таймс", понедельник, 20 апреля 1874 года

Джекоб Уэйнрайт был удостоен чести присутствовать на траурной церемонии и нести почетный караул у гроба. Семьдесят лет спустя Каупланд в своей книге о последнем путешествии Ливингстона писал: "Однако было бы более справедливо, если бы Чуме и Суси, прибывшим в Англию лишь через две недели и представленным Уоллером друзьям Ливингстона, также была предоставлена возможность проводить в последний путь своего господина и нести почетную вахту у его могилы. Они, несомненно, имели большее право присутствовать там, чем любой из тех, кому пришлось участвовать в этой пышной траурной церемонии, больше даже, чем могли на это претендовать Уоллер или Кёрк".

Одна из английских газет так писала после похорон Ливингстона: "Завершить то дело, которое не удалось довести до конца Ливингстону, долг английской нации".

Постоянные разоблачения Ливингстоном нечеловеческой жестокости работорговли привлекали внимание английской общественности, которая требовала от правительства энергичного вмешательства и искоренения этого зла, ранившего человеческую совесть. Но кроме моральных соображений были политические и экономические причины. Работорговля вела к хозяйственному упадку обширных областей.

Свой долг - искоренение работорговли - английская нация исполнила так с гордостью утверждает английская историография. Если понятие "раб" применимо лишь в том случае, когда человек представляет собой юридическую собственность другого, тогда утверждение это и гордость англичан, пожалуй, оправданны: уже в 1875 году официально были запрещены как работорговля, так и вывоз рабов из Восточной Африки и тем самым созданы препятствия для охоты за невольниками и торговли "живым товаром" внутри материка.

Уже в то время, когда Суси и Чума вместе со своими спутниками несли тело Ливингстона в Багамойо, султан Занзибара запретил работорговлю и официально закрыл невольничий рынок. Конечно, эти меры он предпринял с большой неохотой и отнюдь не по собственному желанию.

В январе 1873 года на Занзибар прибыла английская правительственная делегация с целью заключить договор между султаном и британской короной о запрещении вывоза невольников из владений султана и немедленном закрытии всех невольничьих рынков. Два месяца противился султан подписанию договора. Он опасался бунта части своих подданных, промышлявших работорговлей или пользовавшихся трудом невольников на своих плантациях. Но султану не хотелось также портить отношения и с всесильными англичанами - колеблясь, он прибег к тактике затягивания переговоров. В конце концов британской делегации пришлось уехать ни с чем. Тем самым престижу англичан в Восточной Африке был нанесен ущерб. Казалось, британское правительство не обладает достаточной силой, чтобы навязать свою волю правителям этого района.

Но произошло иначе. Доктор Кёрк получил указание потребовать от султана немедленно подписать договор, а в случае отказа пригрозить ему блокадой Занзибара британскими военными кораблями. Кёрк так и сделал. 3 июня он предъявил ультиматум султану. 5 июня 1873 года султан подписал договор, приложил свою печать, и тем самым договор вступил в силу, а рынок невольников был закрыт. Эскадра британских кораблей взяла на себя заботу пресечь регулярную доставку невольников на Занзибар и на соседний остров Пембу.

Разумеется, работорговля исчезла не сразу. Караваны рабов все еще тянулись по суше к гавани Килва, где живой товар грузили в трюмы судов. Правда, теперь судам пришлось изменить маршруты: из Килвы они шли вдоль берега на север, в Сомали. Там торговцы сбывали рабов на рынках прибрежных городов. Иногда живой товар везли обратно и контрабандным путем доставляли на Пембу. Меры, предпринятые в портовых городах, кардинально не могли решить эту проблему; необходимы были какие-то перемены и внутри материка.

Доктор Кёрк был назначен генеральным консулом и вместе со своим штабом отправился в восточноафриканские страны для переговоров с видными местными вождями. В 1875 году он подготовил нечто вроде манифеста, провозглашавшего "полный запрет какой бы то ни было переправки невольников по суше" и незамедлительное освобождение тех, кто был уже доставлен из внутренних районов к портам. Султан подписал и этот манифест. Конечно, и после этого еще многие годы продолжалась, правда уже нелегально, торговля невольниками, но этими мерами был все же нанесен смертельный удар открытой, организованной, регулярной работорговле.

В сущности, ведя переговоры в Занзибаре и во владениях вождей Восточной Африки, британские политики пеклись отнюдь не об освобождении рабов. Эта благородная цель для них была лишь удобным и благоприятным предлогом для вмешательства во внутренние дела государств Восточной и Центральной Африки. Сколь ни были благородными цели Ливингстона, они непосредственно способствовали британской экспансии в Африке. Во времена Ливингстона британский промышленный и торговый капитал в Южной и Восточной Африке довольствовался дешевым сырьем и новыми рынками сбыта. Открытие золотых россыпей Витватерсранда в Трансваале (в 1885 году) и месторождений алмазов в Кимберли разожгли аппетиты промышленников - они стремились овладеть этими областями. Обмен тканей и металлических изделий на хлопок и слоновую кость отошел теперь на задний план. При правительстве Дизраэли Великобритания приступила к захвату обширных территорий в Африке, превращая их в свои колониальные владения. Тут она не стеснялась в средствах: уговоры и давление, навязывание договоров и разрыв их, когда нужно, вооруженные нападения и настоящие войны - все средства были хороши.

Сесиль Родс, по имени которого были названы две колонии (Южная и Северная Родезия), стал затем своего рода прототипом "колониального первопроходца". Он осуществлял здесь собственную экспансионистскую политику, опираясь на грубую силу, и делал это не без благословения английского правительства. Правда, Родс не смог осуществить свою заветную мечту - создать британскую империю в Африке от Кейптауна до Каира. Но Великобритания уже вступила в новую эпоху своей истории - империализм.

Британские агенты лицемерно заключали договоры с африканскими вождями о союзе и дружбе, беря их под свою защиту от бурских "убийц и грабителей". Поскольку местные жители не имели тогда никакого представления о частной капиталистической собственности на землю, "им, - как пишет Ливингстон, - и в голову не приходило, что, допуская к себе чужеземцев, они могут потерять землю", а европейцы беззастенчиво воспользовались этим. Вожди, не имея ни малейшего представления о значении их уступок, в конечном счете теряли свою самостоятельность и право распоряжаться землей своего племени. Но когда перед ними раскрылась суть кабальных договоров, было уже поздно изменить что-либо - они вдруг оказывались "чужеземцами" в собственной стране.

Десятилетия спустя после смерти Ливингстона в Южной и Восточной Африке возникло множество британских колоний и протекторатов. Войну с бурами, длившуюся с 1899 по 1902 год, англичане вели с беспощадной жестокостью; буры оказывали отчаянное сопротивление, но в конце концов вынуждены были покориться. В 1910 году бурские республики - Оранжевая и Трансвааль - были включены в британский доминион Южно-Африканский Союз.

В Восточной Африке Великобритания добилась прежде всего установления своего протектората над Занзибаром и прилегавшими к нему островами, а затем начала проникать в глубь материка. Под флагом борьбы с работорговлей англичане оттесняли арабских купцов все дальше и перехватывали их торговлю. Борьба Ливингстона против арабских работорговцев была в историческом плане лишь ранней стадией британской экспансии в Восточной Африке. Позже эту функцию англичане делили с германскими империалистами.

В Южной Африке на базе дешевой рабочей силы росла добыча золота и алмазов, что приносило Великобритании огромные прибыли. Старое рабовладение, когда хозяин мог распоряжаться душой и телом человека, было заменено новым, более рентабельным - наемным рабством; раб такого вида обладал личной свободой, но вынужден был продавать свою рабочую силу. Он был волен и не торговать своей рабочей силой и, голодая, мог "наслаждаться" полной свободой. Но лучшие плодородные земли, кормившие его, перешли в собственность европейских фермеров и плантаторов, и недавнему рабу не оставалось ничего другого, как снова стать товаром. Новая форма рабства лишь внешне казалась гуманнее старой. Рабовладелец старого типа вынужден был постоянно заботиться о жизни и здоровье своего раба: он ведь инвестировал в него свой капитал. Владельцы же рудников, фабрик и плантаций были озабочены лишь тем, чтобы как можно дешевле купить рабочую силу, поменьше платить работнику и по возможности использовать его до предела, не обращая внимания на преждевременную и безвозвратную потерю его сил.

До этого Ливингстон, к счастью, не дожил. Он ушел из жизни, не узнав, что, путешествуя и исследуя Африку, он тем самым способствовал захвату и колонизации этого материка. Смерть избавила Ливингстона от предстоящих мук узнать трагическую судьбу своих замыслов, стоивших ему жизни.

18 апреля 1874 года в Вестминстерском аббатстве захоронили не просто великого исследователя и удивительно человечного человека - была погребена и целая эпоха открытий и исследований в Африке. С тех пор все исследования в Африке проводились наемниками колониализма и империализма. Наиболее ярким представителем новой плеяды исследователей явился Генри Стэнли, добившийся успеха в своей деятельности отнюдь не в результате любви и доверия африканцев. Бичом и револьвером проложил он дорогу для бельгийского империализма. После своего знаменитого плавания по реке Конго он в качестве представителя бельгийского короля Леопольда II участвовал в создании "независимого конголезского государства", ставшего фактической колонией Бельгии. По территории эта колония в семьдесят с лишним раз превышала саму Бельгию. В течение многих лет, вплоть до 1908 года, это было "частное владение" короля, пока бельгийское государство не выкупило его у своего же короля.

Наступило время дележа Африки между империалистическими государствами Западной и Центральной Европы. Слава Ливингстона померкла, требовался новый тип героя. И им стал жестокий авантюрист Стэнли. О Ливингстоне забыли, а если представители колониализма и говорили о нем, то лишь в пренебрежительном или в лучшем случае снисходительном тоне.

"Ливингстона во многих отношениях переоценили", - говорилось, например, в книге немецкого исследователя Африки и "колониального землепроходца" Пауля Рейхарда, написавшего биографию Стэнли ("Стэнли", Берлин, 1897). "...Если учесть непомерную длительность времени, затраченного Ливингстоном на его африканские путешествия, то эффективность его исследований окажется весьма скромной. Ему не давали покоя страсть к путешествиям и непомерное тщеславие стать открывателем истоков Нила: не будь этого, он вообще ничего бы не совершил при недостатке у него пробивной силы и постоянной заботе о "бедных неграх".

"Как непохож на него Стэнли: не обремененный никакими предрассудками, бесцеремонный до жестокости, этот человек, наделенный неукротимой энергией, смело прокладывает свой путь...

Стэнли шел вперед, ломая все на своем пути... До Стэнли путешественники слишком считались с мнением и капризами местных жителей. А это вело к безмерной потере времени, и дело из-за этого нередко кончалось неудачей. Стэнли впервые ввел иной метод... Он пускался в путь, не обращая внимания ни на что, кроме поставленной цели. Там, где не удавалось уладить спор мирно, ружье прокладывало ему путь"

Да, такой "пробивной силой" Ливингстон действительно не обладал. Там, где ему не удавалось решить разногласия миром, он предпочитал скорее отказаться от своего замысла, чем оружием прокладывать себе дорогу. И вряд ли кто посмеет утверждать, что так поступал он из-за недостатка мужества. Столкнувшись с опасностью, он не хватался тотчас же за ружье, как это делал Стэнли Ливингстон всегда пытался уладить дело мирно, проявляя при этом необходимое спокойствие и терпение, а его неожиданная улыбка в опасной обстановке часто обескураживающе действо вала на "грозного" противника едва ли были такие люди, которые могли бы внушить ему страх. "Ему неведом был страх", говорил о нем его друг и многолетний спутник доктор Кёрк.

На северной окраине озера Ньяса есть город Ливингстония и горы Ливингстона; в Замбии недалеко от водопада Виктория есть город, носящий имя Ливингстона, и если бы не Стэнли первый проехал по реке Конго, то она, наверное, могла бы называться именем Ливингстона. Но в Южно-Африканской Республике до сих пор не чтут Ливингстона. Слишком велики различия между тем, что он проповедовал и к чему стремился до последних дней своей жизни, и тем, о чем мечтают и что вершат сейчас господствующие классы в Южной Африке. В арсенале защитников современных режимов нет ничего, что дало бы им возможность исказить облик неутомимого борца с расовыми предрассудками и расовой ненавистью. Самое большее, что они могут сделать, - это умолчать о выдающемся исследователе, вытравить из памяти людей его имя, что они и делают.

Ливингстон писал об африканцах: "У меня не выработалось никаких предубеждений в отношении их цвета кожи, и действительно, кто долго живет среди них, забывает, что они черные и воспринимает их просто как одну из групп людей". Как известно, вера в благо библейского слова прочно держала Ливингстона в своих тенетах всю жизнь. По сути дела он и не вышел из круга понятий о морали и приличии, господствовавших в то время в странах Европы. Едва ли понял он всю аморальность буржуазного общества, в котором жил. И тем не менее своими взглядами на отношения с африканцами он намного опередил свое время.

Ливингстон был противником неоправданного насилия: подвергшись нападению, он лишь в крайнем случае прибегал к оружию. Но он не раз призывал все племена к единству, к совместному сопротивлению охотникам за невольниками и работорговцам. Именно поэтому никто из тех, кто ратует за отрицание насильственного сопротивления угнетенных завоевателям, не взывает к авторитету Ливингстона.

Если бы Ливингстон дожил до того времени, когда в Южной Африке утвердился апартеид, когда вокруг золотых приисков и вблизи крупных городов там были созданы специальные лагеря для негров-рабочих, где царят нужда и нищета, бесправие и гнет, его совесть, бесспорно, повелела бы ему встать на сторону африканского национально-освободительного движения.

Сколь ни были значительны заслуги Ливингстона в исследовании Африки, одни они никогда не возвысили бы его над такими исследователями, как Спик и Стэнли. Его отличали благородство, преданность высоким идеалам и гуманность, проявившиеся в искренней, неподдельной любви к народу Африки. Именно благодаря этому Давид Ливингстон стал величайшим исследователем Африки.

Послесловие

В этой книге нет вымышленных лиц и событий. Изложение в целом основывается на достоверных источниках. Некоторые факты взяты из справочных изданий, вышедших в последние годы. Цитаты, приведенные без ссылок, взяты из печатных работ и дневников Ливингстона; они даны в переводе автора (Г. Вотте). В отдельных случаях были использованы немецкие переводы. Сокращенные сообщения о похоронах Ливингстона из газеты "Таймс" также даны в переводе автора.

Старые меры длины - футы, ярды, мили - сохранены. Чтобы дать возможность сделать пересчет, приводим таблицу перевода их в метрическую систему:

1 фут = 0,305 метра.

1 ярд = 3 футам = 0,914 метра.

1 английская миля = 1609,3 метра.

Примечания

1. После захвата Капской колонии англичанами прежнее голландское наименование ее главного города - Каапстадт - было заменено английским Кейптаун. Оба эти названия означают одно и то же - "город мыса" (имеется в виду мыс Доброй Надежды). Г. Вотте использует в своей книге соответствующее немецкое название - Капштадт (оно было употребительным также и в русской дореволюционной литературе). В русском переводе настоящей книги принято название Кейптаун, фигурирующее и в трудах Ливингстона, и на наших картах.

2. За последнее столетие озеро Нгами действительно сильно сократилось в размерах, но все же не исчезло окончательно; только западная часть прежней озерной котловины превратилась в болото, в восточной же части еще сохраняется довольно обширное открытое водное пространство.

3. Заслуживает внимания одна любопытная особенность путешествия Ливингстона из района среднего течения Замбези в Анголу, справедливо подчеркнутая советским историком-африканистом И. И. Потехиным: "Это была очень своеобразная экспедиция, совершенно непохожая на все другие экспедиции. За спиной Ливингстона не было никого, кроме Секелету с его народом. Ни одно европейское правительство или какая другая европейская организация не ставили перед Ливингстоном каких-либо задач, и никто его не финансировал. Ливингстон был единственным европейцем в этой экспедиции, все остальные его участники - макололо; основные средства для экспедиции были даны Секелету. По существу это была экспедиция, которую отправил к морю Секелету под руководством Ливингстона" (И. И. Потехин. Бассейн Замбези. Географические исследования и колониальный раздел. - В кн.: Д. Ливингстон, Ч. Ливингстон. Путешествие по Замбези с 1858 по 1864 г. М, 1948, стр. 21)

4. Автор упоминает здесь имена нескольких путешественников, внесших наряду с Ливингстоном наибольший вклад в географическое исследование Восточной и Центральной Африки в 50 - 70-х годах XIX века. Англичане Ричард Фрэнсис Бёртон (1821 - 1890) и Джон Хэннинг Спик (1827 - 1864) первыми из европейцев проникли в 1857 - 1859 годах в глубь материка с восточного побережья напротив острова Занзибар и в 1858 году открыли озеро Танганьика; в том же году Спик в самостоятельном маршруте открыл крупнейшее в Африке озеро Виктория и высказал правильное предположение о его принадлежности к системе Нила. В 1860 - 1863 годах Спик в сопровождении Джеймса Огастеса Гранта (1827 - 1892) совершил новое путешествие в область Великих озер Восточной Африки; он открыл крупнейший приток озера Виктория - реку Кагера (ныне считающуюся главным истоком Нила) и сток того же озера - реку Виктория-Нил. Тем самым издавна занимавшая географов проблема истоков Нила была принципиально разрешена, однако отдельные звенья верхненильской озерно-речной системы еще оставались непрослеженными, ввиду чего ее целостность ставилась многими учеными под сомнение. В 1864 году англичанин Сэмюэл Уайт Бейкер (1821 1893) открыл еще одно звено этой системы - озеро Альберт (ныне значащееся на картах под названием Мобуту-Сесе-Секо, по имени президента Республики Заир). Весьма важной вехой в истории исследования внутренней Африки явилась англо-американская трансафриканская экспедиция 1874 - 1877 годов под руководством Генри Мортона Стэнли (1841 - 1904). Пройдя от побережья Индийского океана к озеру Виктория, Стэнли совершил по нему круговое плавание и тем самым установил целостность этого огромного водоема (до того оспаривавшуюся некоторыми географами); в дальнейшем он открыл еще одно принадлежащее к системе Нила озеро - Эдуард, обследовал часть течения реки Кагера, объехал кругом озера Танганьика и наконец, спустившись вниз по течению незадолго до того открытой Ливингстоном реки Луалаба, выяснил, что она является не чем иным, как верховьем Конго. О более раннем путешествии Стэнли в Африку, в 1871 - 1872 годах, связанном с поисками пропавшего без вести Ливингстона, достаточно подробно рассказано в книге Г. Вотте. Впоследствии Стэнли совершил еще два больших путешествия в Центральную Африку, в 1879 - 1884 и 1887 - 1889 годах, выполняя политические задания империалистических держав и занимаясь географическими исследованиями лишь попутно.

5. Ливингстон считал главным истоком Замбези реку Кабомпо, а Либу ее притоком. Ныне принята противоположная точка зрения: та река, которая была известна Ливингстону под названием Либа, значится на картах как Замбези, Кабомпо же считается ее притоком.

6. Встреча Ливингстона с Чиприану произошла на берегах Кванго крупнейшего левого притока реки Касаи. По пути в Анголу и обратно Ливингстон смог ознакомиться как с самой Касаи в ее верхнем течении, так и с многочисленными ее притоками, через которые ему пришлось последовательно переправляться. Основываясь частично на собственных наблюдениях, частично на рассказах местных жителей, он составил себе принципиально верное представление о конфигурации речной системы Касаи и правильно определил ее принадлежность к бассейну Конго, но ошибся, приписав Касаи роль главного истока этой великой африканской реки: в действительности Касаи является ее крупнейшим левым притоком. Истинное верховье Конго - реку Луалаба Ливингстон открыл позже, в 1871 году.

7. Автор допускает ошибку, утверждая, что португальцы обосновались в Анголе еще в 1490 году. Приблизительно к этому времени относится начало португальского дипломатического, идеологического и торгового проникновения в государство Конго, располагавшееся по обе стороны нижнего течения одноименной реки (первыми из европейцев в столице этого государства побывали участники морской разведывательной экспедиции Диогу Кана 1484 1486 годов, а в 1491 году сюда прибыло большое португальское посольство, которому удалось, в частности, убедить короля Конго принять христианство). Начало же португальской колонизации Анголы было положено только в 1575 году военной экспедицией Паулу Диаша ди Новаиша, главным результатом которой было упоминаемое Г. Вотте основание города Луанда, точнее, укрепленного поселения Сан-Паулу-ди-Луанда, ставшего опорным пунктом для последующих завоеваний и ядром современной столицы Анголы.

8. Речь идет о "помбейруш" (странствующих торговцах, ед. число "помбейру", португ.) Педру Жуане Баптисте и Амару (по другим данным Анастасиу) Жузе. Эти два португальских мулата в 1802 году выступили из Касанже в Анголе в северовосточном направлений, побывали в государстве Лунда (Муата-Ямво), затем в княжестве Казембе, находившемся в вассальной зависимости от Лунды, и в 1811 году добрались до Мозамбика, завершив, таким образом, первое исторически доказанное пересечение Центральной Африки от одного океана до другого; после этого они вернулись в Анголу, повторив тот же маршрут в обратном направлении. Записанные португальскими колониальными чиновниками рассказы неграмотных "помбейруш" содержали перечисление встречавшихся на их пути географических объектов - рек, гор, селений, однако положить эти данные на карту ввиду их запутанности было крайне затруднительно.

Еще одно "доливингстоновское" пересечение Центральной Африки от Анголы до Мозамбика принято связывать с именем португальского купца Антониу Франсишку Феррейры да Силва Порту (1817 - 1890). По сообщению английского географа Дж. Мак-Куина, впервые оповестившего научную общественность об этом путешествии (в 1860 году), Силва Порту проделал его в 1852 - 1854 годах в обществе нескольких арабских купцов из Занзибара, которые возвращались на восточное побережье материка из большой торговой экспедиции, приведшей их в Анголу Переправившись через Замбези ниже места впадения Кабомпо, путешественники двинулись на восток более или менее параллельно среднему течению Замбези (но значительно севернее этой реки), вышли к долине ее левого притока Шире, проследовали между озерами Ньяса и Ширва (не увидев ни того, ни другого) и в конце концов достигли побережья Индийского океана близ устья Рувумы. Подлинность этого трансафриканского путешествия никогда не вызывала сомнений, но существуют сомнения относительно лица, его совершившего: в литературе приводились свидетельства того, что Силва Порту дошел с арабами только до верховьев Замбези, дальнейший же путь проделал вместе с ними его доверенный слуга-африканец. Так или иначе эта экспедиция, как и путешествие "помбейруш", осталась почти бесплодной для науки и не идет ни в какое сравнение с трансафриканским маршрутом Ливингстона, географические результаты которого совершенно преобразили карту внутренней Африки.

9. Родерик Импи Мёрчисон (1792 - 1871) - выдающийся английский геолог, внесший существенный вклад в изучение геологического строения Великобритании, Центральной Европы, а также Европейской России; с его именем связано выделение силурийской, девонской и пермской геологических систем (периодов). Мёрчисон живо интересовался географическими исследованиями и неоднократно избирался на пост президента Королевского географического общества; он принимал активное участие в организации исследовательских экспедиций в Африку, в том числе двух последних экспедиций Ливингстона (в 1858 - 1864 и 1866 - 1873 годах).

10. Открытие озера Ньяса Ливингстоном было по существу открытием вторичным: первым из европейцев это озеро повидал еще в 1616 году португальский путешественник Гашпар Букарру. Однако сведения о его открытии оказались погребенными в португальских государственных архивах, и само имя этого первопроходца было надолго забыто (Ливингстон, например, о нем ничего не знал). За два с половиной столетия, истекших со времени путешествия Букарру, португальцы не только не пополнили, но и в значительной степени утратили имевшиеся ранее географические знания о территориях, непосредственно прилегающих к их владениям в Мозамбике. Свидетельства очевидца, каким был Букарру, смешались с издавна (еще с античных времен!) ходившими смутными слухами о том, что где-то в глубине Африки существуют большие озера. Озеро Ньяса, как и другие восточноафриканские озера, то появлялось на географических картах, то исчезало и только благодаря Ливингстону заняло наконец на них прочное положение.

11. Собранная Ливингстоном информация об "озере Бемба" относилась к озеру Бангвеулу (Бангвеоло), которое было открыто им же позднее, в 1868 году. Бемба - народность, населяющая северную половину современной Замбии (в том числе и район озера Бангвеулу) и соседние районы Заира.