Давид Ливингстон (Жизнь исследователя Африки)

10 сентября он со своими спутниками достиг северного перевалочного пункта работорговцев на озере Ньяса. Он был расположен в бухте западного берега. Ливингстон встретил здесь Джуму бен-Саиди, одного из двух арабов, которые проживали тут постоянно, второй в это время находился в отъезде. После прибытия Ливингстона Джума в сопровождении пятидесяти своих подданных пришел приветствовать его и любезно предложил ему жилье в своей деревне.

Отсюда Ливингстон направился на запад, в глубь материка, по невольничьей дороге. Из огромного грабена, в котором находится озеро Ньяса, экспедиция поднялась на нагорье.

Жители деревень вблизи невольничьей дороги были сдержанны и осторожны. Хлопчатник они не возделывали. При их скромной потребности им хватало той ткани, которую они выменивали на продукты, правда отнюдь не дешево, у проходивших торговцев невольниками.

Когда заболевал кто-либо из африканских участников экспедиции, его груз брали на себя Ливингстон и интендант Байнес: здесь было трудно достать носильщиков. Местные жители отказывались: их земляки, отважившиеся идти с торговцами невольниками, не возвращались.

В подходящих случаях Ливингстон старался разузнать об этих еще не исследованных местах у всюду бывавших бабиса и арабов. Причем нередко они говорили о каком-то озере, называвшемся ими Бемба. Ливингстон со своей партией достиг истоков неведомой реки, которая якобы впадала как раз в это озеро. Но особенно насторожило его сообщение о том, что в озере Бемба берет начало большая река, называемая Луапула, которая затем поворачивает на запад и протекает через озеро Мверу, а дальше еще через одно - третье озеро. Там река сворачивает на север и соединяется с широкой рекой Луалаба. Дальнейший ее путь никто не ведает. Чтобы проверить эти сведения, Ливингстон "всерьез" утверждал, что все реки западного края текут, мол, в Замбези. А они, посмеиваясь, замечали: "Он считает, что и Луапула течет в Замбези! И надо же такое сказать!" Да, они уверены в своих знаниях.

"Нагорье, лежащее западнее озера Ньяса, несомненно, представляет собой крупный водораздел, - думал Ливингстон. - Оно постепенно понижается вовнутрь материка, и туда устремляется весь сток. Но вливаются ли эти воды в конце концов в Конго или Нил - это пока никем не установлено. Ясно одно: кто смело пройдет вдоль этих рек, несущих свои воды на запад от водораздела, тот сможет дать ответ на вопрос об истоках Нила, а быть может, и Конго". Эта задача подогревала честолюбие исследователя. Но разумеется, главной его целью была борьба с работорговлей, ради которой он оставил там, в далекой Англии, своих детей. Новая цель увлекла первопроходца и давала ему глубокое моральное удовлетворение. Если ему удастся третий раз прибыть в Африку, эта цель действительно станет главной и оттеснит все другие.

Но пришло время, когда надо было подумать о возвращении, если он не желал проявить неповиновение министерству иностранных дел, приказавшему свернуть экспедицию и доставить судно "Пионер" к побережью океана. Приказание, собственно говоря, он должен был выполнить еще в апреле, но тогда помешал спад воды.

Местные жители заверяли его, что до озера Бемба осталось не больше десяти дней пути. Но они говорили и о том, что вот-вот наступит период дождей, когда реки выйдут из берегов и широко разольются, превратив всю местность в непроходимые топи. Если же он не сумеет вернуться вовремя, то застрянет на многие недели, а то и месяцы и тем самым упустит половодье на реке Шире, без чего "Пионер" вряд ли сможет добраться до побережья.

В депеше министерства иностранных дел указывалось также, что выплата содержания судовому экипажу "будет прекращена в любом случае с 31 декабря 1863 года", и люди знали об этом, так как португальцы доставили депешу в открытом виде. Если "Пионер" не воспользуется очередным половодьем, то следующего придется ждать целый год, до будущего декабря. В таком случае судовой экипаж потребовал бы от Ливингстона вознаграждения за этот период и к тому же по его вине возвратился бы домой на год позже. Макололо, во всяком случае, желали как можно скорее вернуться домой.

Ливингстон стоял перед очень трудной проблемой. Надо же! Будучи второй раз у самой цели, повернуть назад! "Достаточно было бы от четырех до шести недель для того, чтобы совершить большое дело для географии", - с глубоким сожалением писал он в путевых заметках. Однако он не мог взять на себя ответственность за несоблюдение приказа и в конце концов отправился в обратный путь по той же дороге. Но даже за столь короткое время здесь произошли трагические перемены. Многие деревни, которые путники видели оживленными, когда шли сюда, теперь опустели.

8 октября Ливингстон прибыл к озеру Ньяса. Далее он шел на юг вдоль побережья. Густые камыши по-прежнему были полны беженцев. Свирепствовал голод. Женщины и дети искали коренья: никакой другой еды не было. Купить где-либо продукты тут и думать было нечего. Даже когда улов бывал удачным, рыбаки уступали рыбу лишь в обмен на другие продукты. Всюду встречались свежие могилы, а оставшиеся в живых выглядели как ходячие скелеты. Это зрелище ужасной нищеты, вызванной "бесчеловечным обращением одного с другим", а также невозможность облегчить страдания тысяч и тысяч людей удручающе действовали на Ливингстона.

11 ноября он со своими спутниками прибыл на "Пионер". К счастью, оказалось, что здесь все были здоровы. Даже интендант за время похода избавился от своих недугов.

Первые две недели после похода участники решили основательно отдохнуть, ведь они находились четверть года в условиях знойного климата, имели скудное питание и почти без отдыха проделали такой огромный путь, что на их теле, кажется, и жиринки не осталось.

Начались дожди, холмы и горы покрылись свежей зеленью. Но ожидаемое половодье так и не наступило. Шли неделя за неделей, а вода в Шире не прибывала. Наступил 1864 год, а Ливингстон со своей экспедицией так и не сдвинулся с места.

Если бы знать заранее! Он не прервал бы столь много обещавший прошлогодний поход, не отказался бы от попытки разведать новые крупные озера в Центральной Африке. Но Ливингстон не из тех, кто способен долго сожалеть! Больше всего он досадует на то, что прибывший в начале 1863 года преемник умершего епископа Макензи, не удосужившись даже как следует ознакомиться со страной и ее народом, расформировал миссионерскую станцию, переведенную до этого из Магомеро в долину реки Шире.

"Капитан" Ливингстон

После двухмесячного ожидания 19 января река Шире наконец начала вздыматься, и на "Пионере" немедля подняли якорь.

У деревни вождя Чибисы Ливингстон решил остановиться на короткое время, чтобы попрощаться с теми из своих спутников макололо, которые обосновались там. Он сделал остановку также и у миссионерской станции, хотя она уже была расформирована. Новый епископ уехал, не проявив никакой заботы о дальнейшей судьбе маньянджа, спасенных когда-то Ливингстоном и Макензи от рабства, как и о других жителях, искавших защиты у миссионерской станции. Взрослым, которые сами могли защищаться, миссионеры советовали оставаться на месте, создав самостоятельную общину. Но что станет с сиротами и беспомощными стариками, которым Макензи подготовил жилище? Новый епископ покинул их на произвол судьбы. Оставшиеся упрекали Ливингстона. Тогда он поступил, как подсказывала ему совесть: всех сирот детей до двенадцати лет - и стариков взял с собой на борт "Пионера". Участники университетской миссии также уехали вместе с ним.

От устья Замбези "Пионер" и прибывшая ранее "Леди Ньяса" были отбуксированы двумя британскими военными судами в гавань Мозамбик. В пути их настиг ураган, и "Леди Ньяса", на которой плыл Ливингстон, попала в тяжелое положение. Канат, тянувший "Леди Ньяса", намотался на ходовой винт буксировавшего ее "Ариэля", в результате чего застопорилась машина. И тут порывистый ветер внезапно повернул "Ариэля" и погнал прямо на "Леди Ньяса". Люди на борту этого судна уже думали, что настали их последние минуты: сейчас "Ариэль" врежется в них, но "Ариэль" только случайно пронесся мимо. "Леди Ньяса" прекрасно выдержала такой шторм, который разорвал два буксирных каната и раздробил в щепки бот на "Ариэле".

"Пионер" на буксире был доставлен затем из Мозамбика в Кейптаун. Он переправил туда миссионера Уоллера и детей-сирот, привезенных Ливингстоном с берегов Шире. А "Леди Ньяса" отправилась из Мозамбика на Занзибар.

Какова будет ее дальнейшая судьба? Может, судно продать? На Занзибаре нашлись и покупатели, но предлагаемая ими цена Ливингстону казалась низкой. В действительности же у него просто сердце не лежало к тому, чтобы расстаться со своим судном, на которое он возлагал так много надежд. И он нашел выход: доставить судно в Бомбей и оставить там, пока не появится возможность как-то использовать его, или в случае нужды продать.

Англичане, находившиеся на Занзибаре, предостерегали его от поездки в Бомбей. Они выражали сомнение, что ему удастся достигнуть Индии до наступления муссонов. Сейчас ветер дует от Африки, но в конце мая - начале июня он обычно меняет направление на обратное. Что тогда? Доктор Ливингстон в конце концов ведь не моряк. Кроме него на "Леди Ньяса" находились лишь три англичанина: один матрос, кочегар и плотник - и девять африканцев, которые, правда, знали уже матросскую службу, но никогда не плавали в открытом море.

Однако, если Ливингстон решился на что-либо, нелегко было отговорить его. В бункер погрузили четырнадцать тонн угля, и "Леди Ньяса" отправилась в путь. До десятого градуса северной широты Ливингстон, используя благоприятное течение, шел вдоль берегов, затем повернул в открытый океан.

В полосе штиля судно было захвачено обратным течением, так что пришлось поднять пары: делали это, правда, экономно, ибо уголь мог пригодиться еще и на подходе к Индии. Много дней было потеряно из-за этого. Но приходилось выжидать, наблюдая за дельфинами, летающими рыбами и акулами, резвившимися вокруг судна. Неотвратимо приближался опасный период муссонов. В конце мая появились первые его вестники. "В середине дня на востоке и северо-востоке спустилось густое облако, подул яростный ветер и разорвал парус. Судно дало, как обычно, бортовой крен и чуть не опрокинулось. То и дело его швыряло из стороны в сторону. Так продолжалось полчаса, пока не началось нечто подобное дождю. В тот момент было страшно. Но затем наступило затишье и небо прояснилось". Не раз еще "Леди Ньяса" приходилось выдерживать свирепые порывы ветра, в клочья рвущие паруса, и пробиваться через могучие волны. "Подчас у нас возникали думы, что наш некролог будет звучать так: "Они покинули Занзибар 30 апреля 1864 года, и с тех пор о них не было никаких известий". Переход через океан занял отнюдь не восемнадцать дней, как рассчитывал Ливингстон, а в два с половиной раза больше - сорок пять дней; из них двадцать пять дней судно потеряло из-за штиля. Но вот наступил и долгожданный момент: судно приближалось к берегам Индии. Африканцы, не видя еще берегов, верили этому, поскольку так утверждал Ливингстон. Но радость прорвалась у них, только когда они воочию убедились в этом: мимо судна проплывали островки морской травы и змеи. Африканцы начали пританцовывать. Следующим утром Ливингстон воскликнул: "Видна земля!", и к полудню действительно впереди показался берег.

"Капитан" Ливингстон с честью выполнил свою роль: вскоре заметили плавучий маяк, а в тумане, окутывавшем берег, вырисовывался лес мачт в Бомбейской гавани. "Мы проплыли на паруснике две с половиной тысячи миль. Но суденышко наше столь маленькое, что его прибытия никто и не заметил".

В Бомбее Ливингстон мог бы удачно продать судно. "Но при одной мысли расстаться с ним во мне просыпался дух противоречия: нет, нельзя оставить восточное побережье Африки на произвол судьбы, отдать этих людей в руки работорговцев. И я решил, прежде чем выпустить судно из своих рук, побывать на родине и посоветоваться со своими друзьями".

Перед отъездом Ливингстон позаботился о судьбе остававшихся здесь семерых замбезийцев и двух ваяо, Чума и Викатани, входивших в судовую команду "Леди Ньяса", а затем вместе с тремя англичанами, своими спутниками, отправился в Англию и 20 июня 1864 года прибыл в Лондон.

ПРОЙДЕННОЕ И НОВЫЕ ПЛАНЫ

В Лондоне Ливингстон остановился в одном из отелей. Сразу же по прибытии он нанес визит сэру Родерику и леди Мёрчисон. "Сэр Родерик, не дав как следует приготовиться, взял меня с собой на прием к леди Пальмерстон. Миледи была очень любезна - сама подала мне чай. Лорд Пальмерстон выглядит прекрасно. Дважды беседовал я с ним о работорговле".

Пальмерстону не стоило большого труда представить знаменитому путешественнику-исследователю колониальную политику Великобритании в выгодном свете.

Пальмерстон, в то время премьер-министр Великобритании, на словах выступал как защитник свободы других стран и народов, но на деле проводил экспансионистскую и агрессивную политику. При его правлении велась вторая опиумная война, было жестоко подавлено народное восстание в Индии в 1857 1859 гг. (так называемое сипайское), а в Юго-Восточной Африке были уничтожены племена коса, защищавшие свою независимость.

В последующие недели визиты, званые обеды, приемы сменяли друг друга. На раздумья у Ливингстона оставалось еще меньше времени, чем восемь лет назад, когда он в первый раз возвратился на родину. Его дневник пестрел самыми блистательными именами тогдашней Англии: "Беседовал с герцогом и герцогиней Сомерсет. В беседах все держались очень вежливо и предупредительно... Нанес визит в министерство иностранных дел... Купил себе парадный костюм в магазине Николя и обедал с лордом и леди Данмор... Оттуда на прием к герцогине Веллингтон. Великолепное общество... Леди очень красивы - на них были дорогие и редкие брильянты... Получил приглашение лорда-мэра отобедать с министрами ее величества... Посетил господина Гладстона*; он был очень приветлив... Обедал с лордом и леди Пальмерстон; там были леди Шафтсбери и леди Эшли, а также португальский министр... очень приятное общество..."

_______________

* У. Гладстон - британский реакционный политический и государственный деятель, неоднократно занимал министерские посты и пост премьер-министра. Гладстон известен как защитник рабства в колониях, выступал в поддержку рабовладельцев южных штатов в США (1861 - 1865). - Примеч. пер.

В августе 1864 года Ливингстон уехал на один из шотландских островов, известный своими базальтовыми колоннами, а затем на яхте друга отправился на соседний остров Алва - родину своих предков.

Еще будучи в Бомбее, Ливингстон получил приглашение от Уэбба, одного богатого знакомого, погостить у него в Ньюстедском аббатстве, если он попадет в Англию. С Уэббом он познакомился в Колобенге, когда тот охотился в Африке. Так как у Ливингстона не было своего дома в Англии и не было намерения обзаводиться им, он принял приглашение - тем более, что Уэбб теперь повторил его - и переехал туда со своей дочерью Эгнис. Здесь Ливингстон оставался до апреля 1865 года. "Роскошный старинный господский дом со многими весьма забавными вещицами внутри и великолепным ландшафтом в округе. Когда-то здесь жил лорд Байрон, и в его личных комнатах обстановка сохранилась такой, какой она была при нем".

Здесь Ливингстон, прежде чем отправиться в дальнейший путь, намеревался писать книгу о своей шестилетней экспедиции. Хотя Ливингстону было уже пятьдесят три года, ему была чужда сама мысль удалиться на покой. Ведь цель, которую он себе поставил, пока еще им не была достигнута.

Брат Ливингстона Чарлз предоставил ему свои записки, и на основе этих путевых дневников получился отчет о втором путешествии в Африку. Книга заканчивалась кратким резюме:

"Один из главных результатов - открытие гавани, которую можно было бы использовать для торговли, а также изучение Замбези в качестве возможного пути к глубинным нагорьям, которые со временем, весьма вероятно, станут важным районом предпринимательской деятельности европейцев".

Эти слова не могут не вызвать удивления: разве искоренение работорговли не было для Ливингстона прежде всего предпосылкой распространения цивилизации и христианства среди африканцев? А тут вдруг на первое место выступила подготовка условий для европейских колонистов в Африке! Но для Ливингстона тут не было противоречий, ибо поселение европейцев, как он себе это представлял, "будет рассматриваться туземцами как неоценимое благодеяние", хотя он должен был бы уже знать из наблюдений в Капской колонии, в бурских республиках, в Анголе и Мозамбике, что несут с собой эти колонии и колонисты для африканцев.

Это, полагал исследователь, всего лишь ошибочное отклонение в деятельности европейцев среди местного населения. Его соотечественники, англичане, не станут так плохо поступать - в этом он был уверен. "У меня горячее желание взяться за дело колонизации Африки добропорядочными бедняками; для этой цели я готов выделить две или три тысячи фунтов" - так гласила запись в его африканском дневнике.

На нагорьях Замбези и реки Шире, по мнению Ливингстона, надо поселить трудолюбивых, верующих крестьян и ремесленников: там много пустующих необрабатываемых плодородных земель. Поселенцы положат конец вечной племенной розни африканцев и принесут здешним народам желанный мир.

Удивительно, что этот острый наблюдатель, столь трезво вникавший во все стороны жизни бурских поселений и португальских колоний, так легко поддался заманчивой утопии. В сущности он остался тем же мечтателем, каким был в юношеские годы, когда в разговоре с отцом грезил, что настанет время и богатые не станут больше тратить деньги на предметы роскоши, а предпочтут отдать их на создание новых миссионерских станций. С тех пор прошло двадцать два года, и почти все эти годы он провел в саваннах, джунглях, вдали от родины и от своих соотечественников. Среди родных и близких Ливингстон появлялся лишь на короткое время как прославленный человек и желанный гость. И они всегда проявляли к нему исключительное внимание. Англичанам пришлось по сердцу то доброе впечатление о них и об Англии, которое сложилось у Ливингстона. Ведь он искренен и честен, когда говорит, что "Англия делает доброе дело своим проявлением человеколюбия, которое признают и одобрят будущие поколения". При этом он имел в виду те британские крейсеры у западных берегов Африки, которые мешали отправке невольников в Америку, а также университетскую миссию, таких охотников на зверей, как Осуэлл и Уэбб, своего тестя Моффата и епископа Макензи, миссионеров Уоллера, Стюарта и многих, многих других. В этом по-детски кротком, добром человеке англичане усматривали воплощение своего собственного лучшего Я. По сути дела, никто не пожелал бы занять его место, но иные чувствовали, что и им надо бы быть такими. При нем многие стремились показать себя ревностными сторонниками идеи братства людей и любви к ближнему и тем самым еще больше подкрепляли его иллюзию. Только это своеобразное взаимодействие может объяснить, с одной стороны, то уважение к Ливингстону и популярность, которой он пользовался в Англии, и с другой - его безграничную веру в благородство и доброту своих соотечественников.

Ливингстон внес большой вклад в развитие географической науки. Так, его экспедицией были открыты озера Ширва и Ньяса, а также исследована Замбези от устья до водопада Виктория. Об этом он писал в своей книге.

Находясь в Англии в Ньюстедском аббатстве, он всей душой стремился в Африку, мысленно переносился в знойные долины, непроходимые леса, залитые солнечным светом саванны, к великим восточноафриканским озерам. Но его светлые мысли омрачали воспоминания о работорговле. "Красоты природы неотделимы там от человеческих страданий и забот". Правда, Ливингстон сознавал, что он не может многое сделать для искоренения работорговли. "Ведь наша экспедиция первая, которая познакомилась с рабовладением у самых его истоков и во всех его аспектах".

В последней главе своей книги Ливингстон снова вернулся к этому вопросу и кратко описал все виденные им способы охоты за невольниками. Работорговля вела к опустошению континента. Невольники, которые экспортировались в заморские страны или использовались внутри Африки, лишь незначительная часть захваченных в рабство людей. Основная масса пленников погибала в процессе захвата и их транспортировки. Из каждых пяти захваченных или купленных невольников к заморским рабовладельцам попадало не более одного. К этим потерям при захватах и транспортировке внутри Африки или по морю добавлялось немало жертв среди родственников, убитых грабителями или позже умерших от голода. За три столетия торговли невольниками в Африке, по оценке Ливингстона, было захвачено в рабство примерно сто миллионов человек. Особый гнев у Ливингстона вызывали его духовные собратья - христиане, подвизавшиеся на этом грязном поприще. Среди них были не только португальцы, но и французы, восполнявшие недостаток рабочей силы в своих колониях так называемой "вербовкой добровольных переселенцев из Африки". Такую систему вербовки Ливингстон именовал не иначе как "жестокость работорговли, достойной лишь проклятия". Он видел таких закованных в цепи "добровольных переселенцев" из племени маньянджа в до отказа наполненных лодках, спускавшихся вниз по Замбези.

Ливингстон, по-видимому, не знал, что в южных морях его соотечественники также занимаются этой "достойной проклятия" торговлей под благовидным наименованием "free labour trade" (поставки свободной рабочей силы). Он и представления не имел о тех способах обеспечения дешевой рабочей силой, которые некогда применяли английские железнодорожные и горнорудные компании в Южной Африке, и о том, как бесчеловечно обращались они с коренным населением.

Он искренне верил, что только неприкрытая работорговля "является неодолимым препятствием для духовного и экономического прогресса". "Искорените работорговлю - и путь к прогрессу будет открыт!" Снова и снова он обращается с этим призывом к своим соотечественникам. Британские политические деятели очень скоро поняли выгоду этого лозунга и начертали его на своем знамени, под которым они, применяя силу или хитрость, смотря по обстоятельствам, вели борьбу против колониальных народов, укрепляя свое господство в Африке. Тем самым старое примитивное рабовладение они заменяли "свободной" эксплуатацией.

Ливингстон никогда не одобрял политику эксплуатации африканских народов - тут он вне подозрений, - даже когда призывал англичан к поселению в Африке. Однако, не желая того, он непреднамеренно все же прокладывал путь британскому империализму в Восточной и Центральной Африке даже своими благородными поступками - его исследования и воспитание чувства безграничного доверия к европейцам у африканских народов занимали не последнее место.

Ливингстон знал и любил африканцев, нетерпимо относился к любому проявлению расового презрения и неуважения к этим народам. В заключительной главе второй книги о своих путешествиях и исследованиях он выступал также против всячески завуалированных попыток относиться к африканцам как к низшей расе. "Что касается места африканцев среди других народов мира, можно лишь указать: ничто виденное нами не может оправдать ту точку зрения, что они принадлежат к какому-то "особому виду людей", отличающемуся от цивилизованных народов. Африканец - такой же человек, обладающий всеми признаками, свойственными роду людскому... Физически он крепок почти так же, как и европеец, это удивительно выносливая раса. Ни болезни, ни алкоголь, оказавшие столь роковое влияние на североамериканских индейцев, на островитян южной части Тихого океана и на австралийцев, не смогут, по-видимому, одолеть африканцев. Природа одарила их большой физической силой, способностью выносить суровые лишения, жизнерадостностью, которая, как бы компенсируя многие трудности, помогает им в самых тяжелых условиях не терять присутствия духа".

Ливингстон не забывал упомянуть о чувстве гордости и свободолюбии африканцев и говорил, что в книгах европейских путешественников нередко дается искаженное представление о вождях африканских племен: "В результате длительного общения с властителями африканских народов мы так и не смогли понять, зачем сенсационным писакам выставлять африканских вождей в смешном виде. Поскольку соприкосновение с цивилизацией ведет к порче нравов африканского населения, и прежде всего старост деревень, то якобы бессмысленные зверства на западном побережье, описанные этими авторами, вероятно, представляют собой лишь реакцию на действия торговцев и работорговцев, с которыми многие из них имели дело". Дружелюбие, "деликатное, сердечное обращение с ними и достойное поведение" встретят почти всегда доброжелательность со стороны африканцев. Это - утверждение человека, прожившего много лет среди различных племен и народов Африки, человека, понимавшего их языки и говорившего на них. Оно основано на большом личном опыте.

Закончив книгу, Ливингстон решил, что задача, ради которой он задержался в Англии, выполнена. Для него стало совершенно ясно, что он снова отправится в Африку, чтобы довести до конца свои замыслы, если это будет ему суждено.

"Леди Ньяса" все еще ждала его в Бомбее. Он мог бы переправиться на этом судне в Африку и снова взяться за дело, которое вынужден был прервать из-за правительственного распоряжения. Но время не благоприятствовало переезду на Занзибар: муссон дул со стороны Африки в направлении Индии, а его судно не смогло бы одолеть встречные ветры. К тому же Ливингстона, видимо, отпугивало воспоминание о порогах и мелях восточноафриканских рек. Во всяком случае он решил продать "Леди Ньяса" и дальнейшее путешествие продолжать в основном пешком. Тем самым Ливингстон отказался от широко задуманной им акции по искоренению работорговли в окрестностях озера Ньяса, ради чего он трудился с таким усердием.

Тому, что он вынужден был продать судно якобы из-за муссона, нельзя целиком поверить, хотя он сам указывал именно на эту причину. В действительности же для отказа от экспедиции на судне имелись и другие причины, притом не менее важные.

5 января 1865 года президент Географического общества Родерик Мёрчисон направил Ливингстону письмо, начинавшееся следующими словами: "Дорогой Ливингстон! Мне хотелось бы знать Ваши ближайшие планы, каковы Ваши намерения о дальнейших исследованиях в Африке". Но само письмо было заполнено описанием пожеланий и предложений прежде всего самого Мёрчисона. По его мнению, "огромный географический интерес представляло решение задачи о водоразделах Центральной Африки", а также ответ на вопрос об истоках Конго и Нила. Как раз эти же вопросы возникли у Ливингстона во время его последнего путешествия на запад от озера Ньяса.

Открытие истоков Нила Джоном Спиком еще не получило тогда всеобщего признания. А сам Спик не мог уже защитить честь своего открытия и убедить тех, кто еще сомневался в этом, так как он погиб во время охоты в результате какого-то загадочного выстрела. Намеченная встреча его с Ливингстоном так и не состоялась. На собрании в Географическом обществе Ливингстон как-то слушал Ричарда Бертона. Но как человек тот был очень непривлекателен, поэтому у Ливингстона не возникло желания обратиться к нему. Спик установил, что Белый Нил вытекает из озера Виктория, и тем самым далеко продвинулся в решении давнишней загадки об его истоках. Но Бертон упорно утверждал, что Белый Нил вытекает из озера Танганьика.

В своем письме Мёрчисон ловко играл на честолюбии исследователя и бывшего миссионера: "Если Вы сможете проникнуть на запад и выйти там к противоположному берегу или достичь Белого Нила (!), Вы составите себе имя, с которым никто не сможет равняться, и при этом решите назревшие спорные проблемы". Итак, письмо Мёрчисона побудило Ливингстона еще раз попытаться пересечь Африку, теперь, правда, севернее и в противоположном направлении - с востока на запад, а намек президента Географического общества на славу, которую принесет установление истоков Белого Нила, был чрезвычайно привлекателен для исследователя.

Мёрчисон обещал Ливингстону полную поддержку, как Географического общества, так и свою личную, в этом исследовательском путешествии. Он, разумеется, желал, чтобы в это время Ливингстон "был свободен от всех других поручений, кроме географических". По его мнению, миссионерская деятельность Ливингстона мешала географическим исследованиям. Ливингстон, правда, уже давно был скорее исследователем, чем миссионером, но Мёрчисону он ответил: "Я не соглашусь путешествовать только как географ, скорее отправлюсь туда как миссионер, а попутно буду вести географические исследования, так как считаю своим долгом делать добро для африканцев: просвещать этот бедный народ или способствовать тому, чтобы его родине открылась законная торговля". Однако отказ Ливингстона посвятить себя лишь исследовательской работе привел к тому, что для предстоящей экспедиции Географическое общество выделило лишь пятьсот фунтов стерлингов - не столь уж щедрый дар. Тем самым эта экспедиция с самого начала приняла скромные размеры; Ливингстон, разумеется, не мог внести что-либо заметное и в дело борьбы с рабовладением. В письме к сыну Томасу от 24 сентября 1869 года он прямо писал: "Целью моего путешествия является открытие истоков Нила". Это полностью отвечало желаниям Мёрчисона.

Правительство, благожелательно относившееся к предыдущей его экспедиции, на этот раз не было столь щедрым - отпустило лишь пятьсот фунтов на пропитание. Таким образом, всего тысяча фунтов из общественных фондов - пятая часть того, что было предоставлено ему на предыдущую экспедицию. О предоставлении в распоряжение путешественников какой-либо вспомогательной группы офицеров и специалистов на сей раз и речи не было. Такая сдержанность британского правительства объяснялась главным образом недовольством Португалии. Суровая критика португальской колониальной системы, содержавшаяся в докладах и книге Ливингстона, вызвала еще более резкие возражения в официальных португальских газетах. Министерство иностранных дел Португалии собрало эти злобные статьи и издало их в английском переводе. Авторы статей не постеснялись прибегнуть к клевете, чтобы очернить Ливингстона и его деятельность: "Нет никакого сомнения, что под предлогом распространения слова божьего - чем он меньше всего занимался - и проведения географических и естественнонаучных исследований Ливингстон свои действия и стремления подчинил лишь одному помыслу... нанести вред торговым выгодам Португалии, а при подходящих обстоятельствах - и территориальным ее владениям". Авторы высказывали требования, чтобы в это дело вмешалось английское правительство, так как "такие люди, как Ливингстон, особенно когда они пребывают в наших африканских владениях в качестве официальных лиц, могут нанести большой ущерб интересам Португалии, если выпустить их из поля зрения и не пресекать их дерзкие выпады, наносящие нам вред". Англия поддерживала тогда дружественные отношения с Португалией и не хотела осложнять или даже ставить их под угрозу ради поддержания гуманных идей и намерений Ливингстона.

Однако министерство иностранных дел все же сделало ему предложение: принять "полномочия", которые дали бы ему возможность выступать в качестве официального лица перед вождями племен Центральной Африки; однако это не давало ему права на жалованье или пенсию. Такая оговорка глубоко оскорбила Ливингстона. Он ведь никогда не строил свои отношения с высшими слоями общества или правительственными учреждениями таким образом, чтобы лично для себя извлекать выгоды. А теперь, пользуясь его знаниями Африки, они не желают потратиться даже на такое вознаграждение, какое получает у них самый малозначащий чиновник! Но, несмотря на унизительность этого предложения, официально его по-прежнему всячески обхаживали: все еще приглашали на званые обеды к министрам ее величества, архиепископам Йорка и Кентербери, к герцогам, лордам и епископам.

Скудность средств вынудила Ливингстона продать "Леди Ньяса". Выручку от продажи, как и наличные деньги, он не задумываясь истратил бы на предстоявшую экспедицию. Но это была не единственная причина продажи судна. Путешествуя пешком или в челноке, он к тому же чувствовал бы себя свободнее. Вдобавок ему было бы лучше без европейских спутников.

Поэтому в новой экспедиции не участвовал ни один англичанин, кроме Ливингстона, - так было проще. В предыдущей экспедиции это подтвердилось: вначале ее морской офицер, которому вверено было командовать судном "Ма-Роберт", не поладил с Ливингстоном и покинул свой пост; затем, когда были уволены два человека из племени кру, тут же покинули экспедицию еще двое англичан. Ливингстон отстранил их, так как, по его мнению, они не заслуживали того жалованья, которое им платило государство. После этих случаев распространились слухи, что он в общении с другими показал себя властолюбивым, самонадеянным и неуступчивым. Нередко это проскальзывало не только в разговорах, письмах, но и в газетах. Сам Ливингстон этот упрек считал незаслуженным.

Но как же объяснить натянутость и довольно резкие споры, возникавшие иногда в экспедиции между Ливингстоном и некоторыми из ее участников?

Среди причин, вызывавших эти расхождения, биограф Ливингстона Блэйки кроме климата, лихорадки, всяческих неудобств в пути особое место отводит высокому чувству долга: "Он был настолько добросовестным, к делу подходил столь серьезно и трудился с таким усердием, что терпеть не мог, когда на обязанности смотрели как на какую-то игру или забаву". Как и все те, кто в высшей степени требователен к себе, он требовал и от других участников экспедиции полного напряжения сил. В условиях же расслабляюще действующего тропического климата, оказывается, многим это требование не под силу, и в таких случаях они были просто бездеятельны. По выдержке и упорству Ливингстону среди участников экспедиции не было равных, разве что доктор Кёрк. Он был убежден, что, не имея европейцев среди своих спутников, он сможет быстро проделать путь и добиться больших результатов. Чем больше европейцев в экспедиции, тем больше задержек в пути еще и из-за различных заболеваний и тем, естественно, медленнее продвижение. А встретившись с опасностью в пути, руководитель экспедиции не может подвергать риску жизнь других в такой же степени, как свою. Одним словом, он постоянно должен был думать об осторожности и внимании, а это мешало работе.

Но это не единственная причина, побудившая его на сей раз отказаться от общества англичан в пути. Он ведь давно отвык от него. Многолетнее одиночество сделало его молчаливым, своенравным, впечатлительным. Его раздражало все, что мешало его планам, и тогда он становился угрюмым и придирчивым.

Доктор Кёрк говорил о нем: "Если погода ухудшается или что-либо не ладится, то предпочтительнее обойти его, особенно если он что-то напевает про себя".

В своем путевом дневнике доктор Кёрк утверждает, что виновником пререканий в экспедиции чаще всего был Чарлз Ливингстон. Он обычно не ладил с другими участниками и за их спинами наговаривал на них брату. А Давид, всегда очень доверчивый и легко поддающийся влиянию, верил этим нашептываниям и выражал затем недоверие своим спутникам. Они в свою очередь обижались на несправедливость. В результате с некоторыми из них у него доходило до открытого разрыва.

В середине августа 1865 года Ливингстон покинул Англию в третий и последний раз.

Сопроводив в Париж свою дочь для продолжения образования, он через Марсель и Каир, а затем через Красное море направился в Бомбей.

В ПОИСКАХ РЕК

Неудачный выбор

28 января 1866 года у Занзибара стала на якорь яхта, доставившая из Бомбея в Африку Ливингстона и участников его экспедиции. Судно это Ливингстон передал султану Занзибара как подарок от британского губернатора Бомбея, который рассчитывал, что этот владыка окажет поддержку исследователю. Действительно, султан дает Ливингстону сопроводительное письмо, повелевающее арабским торговцам внутренних областей Африки, его подданным, оказывать экспедиции защиту и всяческую поддержку.

К скромным средствам, выделенным Географическим обществом и британским правительством на экспедицию, прибавились частные пожертвования, собранные в Великобритании в сумме около тысячи фунтов, да, кроме того, купцы Бомбея почти столько же собрали по подписке. За "Леди Ньяса" он получил лишь две тысячи триста фунтов; при этом банк, в который Ливингстон вложил эти деньги, через несколько лет оказался некредитоспособным, и по сути дела все шесть тысяч фунтов, израсходованные им на постройку судна, пропали.

Семь недель Ливингстон ждал на Занзибаре судно, которое должно было доставить его к устью реки Рувума. За это время он исколесил весь город и его окрестности. Довелось побывать ему и на рынке невольников, действовавшем совершенно открыто. "Там было около трехсот рабов, выставленных на продажу; большинство из них доставлены из районов озера Ньяса и реки Шире... Взрослых, по-видимому, мучило чувство стыда, вызванное тем, что они выставлены для продажи, как скот. Покупатели проверяют зубы, поднимают одежду, чтобы осмотреть ноги, бросают свою палку, заставляя раба принести ее, чтобы проверить его расторопность. Иные, таща раба за руку сквозь толпу, все время выкрикивают требуемую цену".

С одной индийской торговой фирмой на Занзибаре Ливингстон заключил соглашение. Фирма обязалась доставить в Уджиджи, на восточном берегу озера Танганьика, необходимые продукты и другие товары и создать там достаточные запасы стеклянных бус, тканей, муки, чая, кофе и сахара. Она брала на себя заботу об охране товаров, пока путешественники не прибудут туда. В Уджиджи заканчивался торговый путь, шедший от Багамойо, порта на материке против острова Занзибар, через арабскую торговую колонию Уньяньембе к озеру Танганьика. Ливингстон избрал Уджиджи для базы снабжения из-за удобства местоположения. Туда он в любое время мог бы сравнительно легко добраться из глубинных мест материка, чтобы пополнить свои запасы. На доктора Кёрка возлагалась обязанность через определенные промежутки времени отправлять из Занзибара в Уджиджи караваны с товарами.

Участники предстоявшей экспедиции приехали с Ливингстоном из Бомбея. Это была удивительно разношерстная группа. Большую ее часть составляли сипаи* - двенадцать индийских военных моряков под начальством хавилдара, своего рода унтер-офицера. Они сами просили взять их в экспедицию и для этого получили отпуск на службе. Кроме того, в экспедицию входили девять африканских юношей, еще детьми привезенных в качестве рабов в Британскую Индию, - так называемые "парни из Насика": по британским законам они получили свободу и воспитывались в правительственном училище в городе Насик. Из всего училища только этим девяти представилась возможность вместе с Ливингстоном вернуться на родину. В экспедицию входили также два молодых парня из племени ваяо - Чума и Викатани, которых Ливингстон в 1861 году освободил от цепей работорговцев; тогда они были еще детьми. Много лет после этого они жили на миссионерской станции и уехали вместе с Ливингстоном в Бомбей, где он оставлял их на время под опекой шотландской христианской миссии.

_______________

* С и п а й (хинди) - воин, солдат. - Примеч. пер.

На Занзибаре экспедиция пополнилась и стала еще более пестрой. Тут Ливингстон принял еще десять человек с острова Джоханна. Эти люди находились в подчинении некоего Мусы, которого Ливингстон немного знал: Муса какое-то время служил на "Леди Ньяса". Тогда он прослыл лживым и вороватым. У Ливингстона сохранились о нем неприятные воспоминания. Во время поездки вверх по реке Шире свояк Мусы однажды утром спрыгнул с судна в воду, чтобы вплавь перебраться в лодку, но крокодил схватил его и утащил вглубь. Хотя тот просил о помощи, Муса не тронулся с места, как и другие люди с Джоханны. Когда Ливингстон беседовал с ним по этому вопросу, Муса равнодушно возразил: "Никто его не заставлял прыгать в воду. Он сам виноват в своей гибели". Совсем иначе поступили когда-то его макололо при подобных обстоятельствах: когда вблизи Сены крокодил схватил рабыню, четыре макололо мгновенно бросились в воду и спасли ее, хотя для них она была чужим человеком.

И еще двух старых знакомых он взял с собой: Суси и Амоду, родом из окрестностей Шупанги. Они уже плавали с ним по Замбези и Шире, в их задачу тогда входили валка леса и заготовка дров для "Пионера".

Для экспедиции были отобраны шесть верблюдов, три индийские буйволицы, четыре осла и два мула. Итак, азиатские животные пустынных и горных мест в центральноафриканских кустарниках? Ливингстон преследовал, правда, весьма определенную цель: испробовать, смогут ли эти животные противостоять укусам мухи цеце.

Приготовления наконец были закончены. Теперь Ливингстон со своими людьми мог отправиться к устью Рувумы. Верховые и вьючные животные, погруженные на дау (лодку), следовали за ними. Однако устье реки оказалось болотистым, покрытым густыми мангровыми зарослями; выгрузиться здесь не удалось, и поэтому пришлось плыть в бухту, расположенную несколько севернее. Там экспедиция остановилась. В беспрерывно качающейся дау животных кидало из стороны в сторону.

По прибытии на материк личный состав экспедиции пополнился еще двадцатью четырьмя носильщиками. Теперь у Ливингстона было уже шестьдесят человек. Ему предстояло руководить неопытными людьми. Лишь он один был опытным человеком. Но даже для столь опытного, знающего Африку путешественника, как он, все расчеты и планы на сей раз содержали много неизвестного и рискованного. В пути он не раз вспоминал о своих макололо, этих честных и верных товарищах, которые были готовы идти с ним сквозь огонь и воду. Однако на первых порах у него все же было приподнятое настроение:

"Сейчас, когда я намереваюсь начать новое путешествие в глубь Африки, снова чувствую подъем духа... Путешествовать по неизведанной стране - это уже само по себе очень большое удовольствие. Совершая напряженный марш в местности, поднятой на тысячи футов, укрепляешь свои мускулы; свежая, здоровая кровь мощным потоком вливается в мозг, чувствуешь огромный душевный подъем; глаз становится зорким, шаг твердым, а дневное напряжение делает вечерний отдых истинным наслаждением.

Чаще всего у нас было такое чувство, что где-то там, вдали, нас подстерегает опасность. Общность наших интересов и всюду подстерегавшая опасность делали всех нас друзьями. Лишь жалкое детское недомыслие может побудить человека смотреть сверху вниз на этих скромных людей, своих спутников".

Эти слова были записаны им еще тогда, когда он думал о своих макололо. Но вскоре оптимизм его угас. Нынешние спутники не то что макололо. Да и с животными на этот раз не повезло.

Привезенные верблюды не оправдали возлагавшихся на них надежд. Они были не пригодны для походов не только в заболоченных местах, но и в дремучих лесах, где деревья опутаны вьющимися растениями. Человек на худой конец может пробраться, петляя среди деревьев, но для крупных животных с громоздкими, неуклюжими вьюками приходится топором прокладывать путь. Для этой работы то и дело надо вербовать лесорубов в деревнях. Люди из племени маконде ловко владели топорами, и работа у них спорилась, но она отнимала немало времени.

"В непроходимом лесу, пропитанном влагой с Индийского океана, душная, насыщенная испарениями атмосфера и буйно разросшаяся растительность вызывали во мне такое чувство, будто и сам я включился в борьбу за существование. Ориентироваться в этой местности я мог бы с таким же успехом, как если бы сидел в бочке и наблюдал за окружающим через небольшое отверстие".

Поднимаясь вверх по Рувуме, в середине апреля экспедиция достигла того места, откуда пять лет назад вынужден был вернуться "Пионер". В приречной низменности были разбросаны рисовые поля, и Ливингстон купил здесь большую партию риса для сипаев - привычную для них пищу.

На марше Ливингстону нужно было везде поспевать, чтобы колонна не сбилась с пути или не завернула к какой-либо подруге Бена Али, взятого в качестве проводника.

Временами путь каравана проходил через местность, пораженную мухой цеце. Чаще всего мухи нападали на верблюдов. Буйволам тоже доставалось, но животные не гибли. Ослам и мулам цеце не докучали. Правда, у некоторых животных еще не зажили и гноились ушибы и раны, полученные ими во время плавания на дау.

В начале мая леса кончились. Теперь уже не было нужды пробираться через заросли с топором. Низкорослая, скудная трава, покрывавшая равнину, усеянную колючим кустарником, поблекла и пожелтела: наступило засушливое время. У местных жителей не осталось никаких продовольственных запасов, поэтому ничего нельзя было достать. Ливингстон высылал в разных направлениях партии для поисков продовольствия. Но они нередко возвращались с пустыми руками. И лишь кое-где, и то за непомерную плату, удавалось достать что-то. А про запас уже не оставалось ничего.

Не прошло и двух месяцев, как экспедиция начала свой путь, а сипаи уже отказываются идти дальше, ссылаясь на усталость. Ливингстон пообещал, что скоро отправит их домой.

В один июньский день все двадцать четыре носильщика, завербованные на побережье, вдруг сложили свой груз и отказались идти дальше: они опасались, что на обратном пути попадут в руки работорговцев. Их страх, к сожалению, не был лишен основания. Ливингстону не оставалось ничего другого, как выплатить носильщикам положенное и отпустить их. С их уходом отряд потерял более трети состава экспедиции. Кроме того, он лишился и нескольких вьючных животных. Теперь экспедиция целиком зависела от постоянно сменявшихся местных носильщиков, но они опасались слишком удаляться от своей деревни из-за страха перед охотниками за невольниками. Ливингстону часто приходилось вести длительные переговоры, чтобы получить новых носильщиков.

Кровавый след работорговцев

Ливингстон намеревался идти вверх по долине Рувумы к самой середине озера Ньяса, там переправиться через него и затем следовать тем путем, которым шел в 1863 году. Вскоре он заметил, что вышел на тропу работорговцев.

Однажды ночью Ливингстон увидел, как у двери хижины, предоставленной ему для ночлега вождем деревни, проходил факельщик, а за ним следовали две женщины, закованные в цепи. Сзади шел мужчина с ружьем. Безмолвно, как привидения, прошли четыре фигуры и также беззвучно исчезли во мраке ночи. Вождь деревни, которого Ливингстон стал расспрашивать на следующий день об этом ночном происшествии, немного смутился и увильнул от ответа. Однако путешественник понял, что вождь терпимо относится к тому, что его люди продают своих же собратьев, и, конечно, имеет от этого какую-то выгоду.

Путникам нередко встречались брошенные колодки рабов. Их снимали с этих несчастных лишь тогда, когда убеждались, что они потеряли всякую надежду на побег из плена.

Однажды они увидели у дерева мертвую женщину, закованную в цепи и привязанную за шею к стволу. Местный житель рассказал: эта женщина уже не могла поспевать за остальными рабами, но владелец не хотел оставлять ее, так как, отдохнув, она набралась бы сил и тогда, возможно, досталась бы другому работорговцу, его конкуренту.

Вскоре они натолкнулись на труп женщины, заколотой или застреленной; она лежала в луже крови. Подобные картины встречались нередко.

Земли, по которым двигалась экспедиция, были заселены довольно плотно, поля хорошо обработаны. Иногда на целые мили тянулись огороженные сады. Но там, где похозяйничали охотники за невольниками, хижины были заброшены, плоды в садах остались неубранными. Трупы, так и оставшиеся в оковах, валялись на дорогах или висели на деревьях. В одном месте брошенных колодок для рабов оказалось очень много, и Ливингстон попытался объяснить это тем, что какие-то африканцы, вероятно, тайно следовали за караваном и освободили рабов. Однажды им попалась группа закованных в цепи рабов, лежавших на дороге; в них еще теплилась жизнь, но они так ослабли, что даже не могли говорить. Из-за нехватки продуктов владелец просто бросил их здесь, не удосужившись снять оковы.

Местным жителям Ливингстон старался объяснить, что в гибели многих людей повинны также и те из них, кто продает людей в неволю.

Вожди, которым Ливингстон делал такой упрек, в большинстве случаев старались переложить вину на других вождей, которые оказывают, мол, содействие работорговле. Но как ни был доверчив Ливингстон, его все же не удовлетворяли эти отговорки: "Для вас было бы лучше, чтобы ваши соплеменники оставались здесь и обрабатывали побольше земли. Если вы и дальше будете так поступать, то вскоре настанет время, когда некого будет продавать, ваши земли опустеют".

Цены на продовольствие здесь возросли. Торговцы в обмен на продукты давали ружья, боеприпасы, ситец и красивые бусы. А то, что Ливингстон вез с собой, тут не ценилось и лишь с трудом можно было обменять на продукты. Одно время участники экспедиции в качестве дневного рациона получали лишь одну-две горсти зерна. Кроме диких голубей, которых удавалось подстрелить в пути, неделями у них не бывало мяса. Столь скудный рацион, конечно, не доставлял удовольствия. А людям ведь то и дело приходилось подниматься в гору или спускаться вниз, и дорога была такой твердой, что у некоторых появились раны на ступнях.

Однажды экспедиции попалась навстречу партия рабов, направлявшаяся к побережью. Вел ее работорговец, прослышавший, что туда прибыл какой-то англичанин с индийскими солдатами. Он, по-видимому, полагал, что этот отряд намерен бороться с работорговлей, и, чтобы расположить к себе англичанина, послал ему вола, мешок муки и вареное мясо. Ливингстон попросил его помочь продуктами также сипаям, тянувшимся далеко позади. Работорговец обещал это и сдержал свое слово. "Если бы он видел наш жалкий эскорт, то все его страхи сразу же прошли бы", - размышляет Ливингстон.

Впервые Ливингстон был вынужден принять помощь от работорговца, который видел в нем своего смертельного врага, и не только принять, но даже просить его об этом. Во время путешествия нужда еще не раз заставляла его взывать к великодушию тех, против кого он вел борьбу.

В последующее время Ливингстону редко уже приходилось встречаться с работорговцами. Они, очевидно, уклонялись от встречи с ним.

В середине июля экспедиция добралась до резиденции вождя племени ваяо - поселения, где было около тысячи домов, окруженных деревьями. Здесь жил Матака - вождь племени, человек примерно шестидесяти лет. У него большие стада крупного рогатого скота и овец. Европейцев он пока еще не видел. Матака предоставил Ливингстону жилище и ежедневно в избытке присылал всякую еду.

Вскоре после прибытия Ливингстона отряд ваяо вернулся из района озера Ньяса, ведя богатую добычу: людей и животных. Но Матака приказал все это вернуть. Ливингстон искренне похвалил его. "Он, очевидно, очень рад был моему одобрению и обратился к своим людям с вопросом, слышали ли они мои слова... Затем Матака как следует выбранил их". Но едва ли его подданные предпринимали эти грабительские походы без его ведома и даже одобрения. Эту ловко разыгранную комедию Ливингстон, по-видимому, все же не раскусил. Истинное лицо Матаки раскрылось лишь два дня спустя, когда тот открыл ему свое заветное желание побывать в Бомбее, чтобы приобрести там золото. "Что лучше всего прихватить с собой для обмена?" - спросил он у Ливингстона. И когда тот посоветовал ему взять слоновую кость, Матака без зазрения совести спросил: "А от продажи рабов разве нельзя получить хорошую прибыль?" - и он был крайне удивлен, услышав, что за торговлю рабами там его могут приговорить к тюремному заключению.

Прошло десять дней, как он покинул город вождя Матаки, и вот вдали показалось сверкающее голубизной озеро Ньяса, а через два дня он уже стоит на его берегу. "У меня было такое чувство, будто я вернулся на давно покинутую родину, которую уже и не чаял увидеть. Какая благодать купаться в его чудесных водах, слышать шум прибоя и бросаться в его пенящиеся волны".

Ливингстон охотно пересек бы озеро немедленно, но две дау, курсировавшие на озере, были заняты перевозкой рабов. И он вынужден был обогнуть озеро с юга. Пять недель спустя Ливингстон находился уже у южной оконечности озера, там, где начинает свой бег Шире.

Это родные места молодого ваяо Викатани, которого он когда-то вызволил из цепей рабовладельца. Случайно Викатани встретил одного из своих братьев и от него узнал, что невдалеке живут еще несколько его братьев и сестер. Он обратился с просьбой к Ливингстону отпустить его, и тот, разумеется, дал согласие.

В пути вдоль западного берега озера Ньяса островитяне Джоханны услышали от одного из арабов, что разбойники из племени мазиту терроризировали, мол, всю местность к западу от озера. Этот рассказ так испугал островитян, что они отказались идти дальше. Ливингстон поговорил с одним из спутников, Мусой, и заверил его, что не пойдет по той дороге, где хозяйничают мазиту. Но Муса и слушать не хотел, он все твердил: "Нет, нет, я не идем. Надо повидать своего отца, мать, ребенка. Не хочу, чтобы меня убили мазиту!" И 26 сентября, когда Ливингстон отдал приказ отправляться в путь, островитяне не пошли с ним. Он был вроде даже рад, что отделался от этих вечно роптавших парней. Его отряд совсем растаял. В нем оставались лишь парни из Насика, а также Чума, Суси и Амода, не считая тех носильщиков, которых он время от времени набирал по деревням.

Многие поселения к западу от озера Ньяса он знал еще по первому путешествию в эти края вместе со своим братом Чарлзом и доктором Кёрком, когда он открыл озеро. Некоторые старосты деревень рады были вновь видеть его и щедро угощали пивом, мясом, маслом и кукурузой. Всюду он осуждал торговлю людьми как чудовищную несправедливость и призывал всех к единству: маньянджа должны сплотиться и жить как одна семья, чтобы дать отпор общему врагу. "Но они подобны песчинкам: нет у них внутренней связи, солидарности, каждая деревня живет своей жизнью..." Если враги нападали на какую-либо деревню, то жители соседней деревни, вместо того чтобы прийти на помощь пострадавшим, предпочитали спасаться бегством.

Весь ноябрь маленькая группа идет по землям, опустошенным налетами мазиту. Не раз встречались им беженцы, жилища которых подверглись только несколько часов назад нападению; вдали еще виднелся дым, поднимавшийся от горящих хижин. Поэтому было почти невозможно подыскать носильщиков и проводников. Негде было достать и продукты: мазиту разграбили все запасы.

Голод и плохая пища отнимали у Ливингстона, болевшего дизентерией во время путешествия через материк, а также в экспедиции на пароходе, последние силы; прежний недуг снова возобновился. 6 декабря в дневнике, по-видимому впервые, появилась короткая запись об этом: "Слишком болен для похода". Но он умудряется вести борьбу с болезнью лекарствами: многолетний опыт подсказывал ему, что помогает.

11 декабря наступил период дождей. Отныне дожди повторялись каждый день. Когда они приближались к Луангве, притоку Замбези, дороги развезло, а реки вздулись. Все труднее и труднее было переходить вброд наполненные водами притоки Луангвы.

Запись от 31 декабря в его дневнике гласит: "Сегодня кончается 1866 год. Он не оправдал моих ожиданий. Постараюсь сделать все, чтобы 1867 год был плодотворнее, лучше и спокойнее".

Дожди шли все чаще и чаще. У экспедиции уже не осталось сахара и соли - продуктов, которые могли бы размокнуть; от сырости надо было хранить лишь тюки тканей и ружейный порох.

"Меня не покидает чувство голода, а во сне то и дело кажется, что передо мной лежит вкусная еда. Любимые в прошлом блюда красочно вырисовываются в моем воображении даже наяву".

Весь январь идут путники к озеру Танганьика с пустыми желудками, часто в непогоду, к тому же и по бездорожью. Хлюпая по мокрой траве, пересекают чудесные долины, подобные паркам, пробираются через влажные леса, осторожно ступают по илистым топям. Вблизи рек многие мили приходилось пробираться вброд по затопленным долинам.

"...Как будто мне только что зачитали смертный приговор..."

20 января 1867 года стало роковым днем в жизни Ливингстона. Снова у него не оказалось проводника, и утром он продолжал свой марш, руководствуясь лишь компасом. В пути обнаружилось, что не хватает двух человек - оба ваяо, вызвавшиеся участвовать в экспедиции семь недель назад. Это были бежавшие рабы, владелец которых, по их словам, был убит мазиту. За это время они проявили себя как верные друзья и старательные люди. А их знание местных языков было весьма полезно для экспедиции. Никто и предположить не мог, что они тайно сбегут: ведь они добровольно примкнули к экспедиции. Естественно, их поклажа исчезла вместе с ними.

Пока Ливингстон пытался подавить свой гнев и смириться с потерей багажа, подошел один из его людей, считавшийся очень надежным, и вполголоса сообщил, что утром перед отправкой он обменялся ношей с одним из беглецов. Тот ваяо выразил желание взять у него тяжелый ящик, который он нес, и тащить его до следующей остановки. В этом ящике находились все лекарства и, главное, весь запас хинина!

Ливингстон невольно вспомнил епископа Макензи, который, когда опрокинулась лодка, лишился хинина и из-за этого потом погиб. "У меня было такое состояние, как будто мне прочли смертный приговор", - писал он 20 января 1867 года в своем дневнике. И предчувствие не обмануло его: это и был смертный приговор, если даже приведение его в исполнение и оттянулось на несколько лет. Малярия и дизентерия могли теперь беспрепятственно делать свое черное дело, постепенно подтачивать его здоровье. И в конце концов оно оказалось так подорвано, что даже, получив затем лекарства, он смог окрепнуть лишь на время. Здравый рассудок должен был бы подсказать ему: надо прервать дальнейший поход и вернуться на побережье. Но как мог Ливингстон это сделать! Ведь он шел уже более девяти месяцев. Позади уже около восьмисот миль, и не исключено, что через несколько недель он будет у цели: пересечет крупный водораздел Центральной Африки, найдет истоки Нила. Нет, Ливингстону назад пути заказаны.

Потеря была так велика, что он отправил двух человек, чтобы догнать и вернуть беглецов, но это было почти безнадежно: сильный ливень смыл, конечно, их следы. Впрочем, преступники даже и не догадывались, какое несчастье они причинили Ливингстону. И как только они проверят содержимое украденного багажа, тут же, конечно, выбросят ящик с лекарствами, так как не знают, что с ними делать.

В последнюю неделю января, когда снова появилась возможность купить зерно и мясо, им повезло: у Ливингстона оказались стеклянные бусы, которые можно было обменять, ибо они тут в моде. Если путешественник не знает утвердившиеся вкусы тех мест, куда он собирается ехать, то может случиться, что его бусы и ткани окажутся бесполезным грузом: он нигде не сможет сбыть их. Но Ливингстон, закупая предметы для обмена, советовался с Суси и Чумой и подобрал то, что надо.

В одной деревне он встретил группу работорговцев и вручил их главарю письма для пересылки через Занзибар в Англию. Кроме того, через них он попросил дополнительно доставить с Занзибара в Уджиджи все необходимое для экспедиции: ткани и бусы для обмена и подношения подарков, свечи и мыло, бумагу, чернила, перья, мясные консервы, сыр, кофе, сахар, портвейн, лекарства, и прежде всего хинин. От присылки этих вещей зависела теперь сама жизнь его. Работорговцы обещали выполнить поручение, и год спустя Ливингстон узнал, что они сдержали слово.

В конце февраля у Ливингстона возобновились приступы лихорадки. С каждым днем он становился все слабее и уже через силу мог продолжать свой путь. Весь март не прекращалась лихорадка, и ему ничем нельзя было помочь.

Первого апреля Ливингстон был настолько слаб, что не мог идти и выслал вперед парней из Насика. Когда те перевалили через цепь холмов, он неожиданно услышал выстрелы. Собравшись с силами, Ливингстон поспешил за передним отрядом и, когда достиг вершины гребня, увидел далеко-далеко внизу между облесенными крутыми склонами и красными скалистыми стенами мерцающую гладь озера Танганьика - люди стреляли от радости.

Экспедиция находилась у южной оконечности озера. На узкой прибрежной полоске паслись буйволы, слоны, антилопы. Ползали огромные крокодилы. Слышался рев львов и фырканье бегемотов.

Но Ливингстона уже ничто не радовало. "Я чувствую себя очень слабым, не могу ходить, шатаюсь, в голове постоянный шум". И тем не менее он собрал всю свою волю, заставил себя определить географическую широту и долготу места, а также высоту озера над уровнем моря.

"Пробыв здесь несколько дней, я вдруг почувствовал себя совсем плохо. Как же может измотать лихорадка, если нет хинина! Я потерял сознание и упал навзничь возле своей хижины и уже не в состоянии был забраться в нее; я пытался подтянуться, цепляясь за входные опоры, но, приподнявшись, пошатнулся и снова свалился, ударившись головой об ящик. Ребята заметили мое состояние, помогли мне забраться в хижину и повесили одеяло перед входом, чтобы никто из посторонних не видел мою беспомощность. Прошло много часов, прежде чем я пришел в себя".

Минули недели, пока Ливингстон поправился и смог продолжать путь; но он все еще был очень слаб. Физическая слабость сказалась и на его духовном состоянии: это был уже не тот решительный исследователь, преодолевавший все трудности, каким он был прежде. Он медлил, колебался при принятии решений, выжидал, вместо того чтобы энергично действовать, легко поддавался влиянию других и отступал от своих первоначальных намерений. Его твердая вера в бога доходит теперь до фанатизма, заставляющего человека мириться с окружающей несправедливостью. Душевная энергия иссякла.

Открытие озер Мверу и Бангвеоло

Ливингстон был намерен идти на запад, чтобы отыскать неизвестное европейцам озеро, называемое Мверу, и установить наконец, куда направляется большая река Луалаба, вытекающая из этого озера, - в Нил или в Конго. Если она относится к бассейну Нила, тогда не правы те, кого до сих пор считали первооткрывателями истоков Нила.

На нагорье продвижение замедлилось: здесь шла война. Владея огнестрельным оружием, арабы нанесли поражение могущественному вождю Нсаме. Многих из этих арабов Ливингстон встретил в деревне. Они приняли его любезно, а когда он предъявил им рекомендательное письмо султана Занзибара, правителя их страны, расщедрились и в подарок дали ему продукты и немного товаров для обмена: бусы и ткани. Но путь к озеру Мверу все же оставался закрытым: он шел через владения Нсамы, а тот стремился отомстить за нанесенное ему поражение - совершал налеты, убивал всех попадавшихся ему чужеземцев. Арабы настоятельно советовали Ливингстону подождать. Они добивались переговоров с Нсамой: в их торговых интересах было заключить с ним мир.

Ливингстон согласился: действительно, было бы неразумно подвергать опасности стольких людей. Но прошли недели, прежде чем арабы отважились послать своего представителя к Нсаме. И снова тянулись многие недели, пока шли переговоры, а война продолжалась на глазах у Ливингстона.

Мир с Нсамой был заключен только в конце августа, и Ливингстон мог продолжить свой путь. Задержка длилась три месяца и десять дней. Ливингстон и его группа шли теперь по землям Нсамы, сопровождаемые работорговцами с их большими караванами рабов.

Далеко растянулась цепочка гуськом шедших рабов и носильщиков - всего четыреста пятьдесят человек. Колонна, руководимая арабами, шла тремя отрядами, возглавляемыми знаменосцами. Как только ставили знамя на землю, отряд останавливался; знамя поднимали - раздавались звуки барабанов и рожка, и отряд двигался дальше. Каждый отряд сопровождала примерно дюжина охранников, носивших причудливые головные уборы, украшенные перьями и бусами, и накидки, нарядно подбитые полосками меха. Резкие удары барабана и пронзительные звуки рожка некоторыми спутниками Ливингстона, бывшими когда-то рабами, инстинктивно воспринимались как сигнал к движению: они вскакивали, торопились, и Ливингстон едва поспевал за ними.

В начале ноября Ливингстон отклонился от начального маршрута, и через несколько дней первый европеец любовался водной гладью озера Мверу. К песчаным пляжам озера полого спускались склоны его котловины, покрытые девственными лесами. У подножия склонов лепились рыбацкие хижины.

Мверу, как говорят, среднее из трех озер, которые питают ту загадочную реку, о которой Ливингстону уже рассказывали вездесущие бабиса и арабы четыре года назад. Во время нынешнего путешествия Ливингстон продолжает сбор сведений. Снова и снова он возвращается к мысли, что река Луалаба, пройдя по неведомым путям в северном направлении, возможно, изменяет свое название и становится Белым Нилом. Следовательно, тогда Спик и Грант ошибались, а он нашел истинный исток Нила.

Ливингстон подошел к северной оконечности озера Мверу, как раз к тому месту, откуда вытекала эта загадочная река; далее он направился на юг, к озеру Бангвеоло{11}.

По пути Ливингстон посетил резиденцию казембе - это не имя, а титул правителя*. Царствовавший тогда казембе был известен своей жестокостью.

_______________

* Казембе в переводе с местного языка означает военачальник. Примеч. пер.

На пути к большой хижине, где проживал казембе, Ливингстона встретил "красивый, статный темнокожий араб с приятно улыбавшимся лицом, окаймленным белоснежной бородой", поприветствовал его и повел к своему дому, где приказал подчиненным произвести салют. Об этом человеке Ливингстон наслышался еще в районе озера Танганьика.

Целый месяц провел Ливингстон у казембе, который обходился с ним весьма любезно. Тем временем, получив у правителя проводников, Ливингстон предпринял несколько вылазок в окрестности озера Мверу, чтобы составить представление о его размерах и форме.

Хотя до озера Бангвеоло (Бангвеулу) оставалось не более десяти дней пути, Ливингстон пока не собирался туда. "Уже целых два года я не получаю ни от кого весточки, а от исследований так устал, что, прежде чем начать новое путешествие, хочу сходить к озеру Танганьика, в Уджиджи, узнать, не пришли ли на мое имя письма. Берега и все окрестности Бангвеоло, говорят, очень болотистые и нездоровые". Кроме желания получить после столь длительного перерыва какую-либо весточку с родины, идти в Уджиджи побуждала его и необходимость пополнить припасы; прибывший оттуда араб сообщил ему, что заказ, сделанный Ливингстоном при отъезде из Занзибара, уже доставлен в Уджиджи.

Мохаммед бин-Салех настоятельно уговаривал Ливингстона не ходить сейчас к озеру Бангвеоло, а отправиться лучше в Уджиджи. Через месяц он сможет быть уже там. Мохаммед знал здесь все места, и его совет решил дело. Лишь позже Ливингстон узнал, что побудило Мохаммеда дать такой совет.

Мохаммед бин-Салех также покинул город, управляемый казембе, и отправился вместе с Ливингстоном. Под холодным затяжным дождем шли они сначала до озера Мверу, а затем на северо-восток, в направлении Танганьики. "Переход туда займет тринадцать дней", - заявил Мохаммед.

С трудом брели путники по грязи, перебирались через бушующие ручьи, заполненные илом долины. Тринадцать дней до Танганьики? Но прошло уже более трех недель, а они добрались только до деревни Кабуабуата, где Мохаммеда бин-Салеха с нетерпением ожидал сын. Ливингстон был немало озадачен, когда Мохаммед вкрадчиво сообщил ему, что намерен здесь немного задержаться; к тому же время дождливое, никуда не денешься. Ливингстон не скрывал своего недовольства и жаждал отправиться в путь: ведь до этого Мохаммед утверждал, что за месяц можно добраться до Уджиджи! "Да, это так, но не в период дождей", - успокаивал его этот человек с огромной, внушающей почтение белой бородой и неизменно подкупающей доброй улыбкой. И нетерпеливый англичанин волей-неволей вынужден был взять себя в руки и ждать окончания дождей.

У Ливингстона уже не осталось ничего, что можно было бы обменять на продукты Чем дольше торчал он в Кабуабуата, тем большей становилась его зависимость от Мохаммеда бин-Салеха. Теперь он уже сожалел, что не пошел к озеру Бангвеоло: на худой конец там можно было бы и рыбой прожить.

Прошли февраль, март, наступил апрель, а он все в Кабуабуата ждет погоды. Наконец его терпение лопнуло. 13 апреля он решил повернуть в сторону Бангвеоло, хотя Мохаммед по-прежнему отговаривает его. Но тут произошло неожиданное: в то утро, когда он намеревался отправиться в путь, исчезло несколько его людей.

Разумеется, Мохаммеду бин-Салеху нетрудно было подбить к побегу людей Ливингстона: они стремились в Уджиджи и не имели ни малейшего желания снова месить болота озера Бангвеоло. И все же пять человек на следующий день пошли с Ливингстоном. Один из них, правда, на другое утро тайком возвратился в Кабуабуата.

В пути всякое бывало проявляя силу воли и невероятную выносливость, шлепали они по черным вязким болотам, пробирались по высокой спутанной траве, преодолевали вздувшиеся реки, иногда шли вброд по грудь в воде. Но все оказалось напрасным: жители деревень, подданных казембе, воспрепятствовали дальнейшему походу и вынудили их вернуться.

На обратном пути в Кабуабуата Ливингстон оставался в городе казембе более месяца, где его задерживали под разными предлогами.

В мае кончились дожди. Неожиданно появилась возможность добраться до озера Бангвеоло: один араб, Мохаммед Богхариб, намеревался в той местности обменять на слоновую кость медь, привезенную из Катанги. Ливингстон со своими спутниками решил идти с ним.

С трудом пробирались они по заболоченным местам, где не было ни деревца, ни кустика; шли лесами, и наконец, преодолев открытую равнину, 18 июля 1868 года Ливингстон добрался до северного берега Бангвеоло. Так было открыто еще одно большое неизвестное европейцам озеро Центральной Африки.

На лодке перебирался он с одного острова на другой. К сожалению, не измерил глубину озера: один из беглецов унес в своей поклаже лот. Все время тщательно наблюдает он за течениями речушек, одни из которых направляются на восток, к озеру Танганьика, другие - на запад, к реке Луапула.

Многочисленные ручьи и речушки, берущие свое начало на возвышенностях в окрестностях озера Бангвеоло и направляющиеся в глубь материка, являются, как он полагал, истоками всех крупнейших рек Африки: Замбези, Конго и Нила. Окрестности Бангвеоло он принимал за крупный водораздел в центре континента и полагал, что где-то вблизи находится и неуловимый Capit Nili - "голова", исток Нила, безуспешно разыскиваемый уже тысячелетия. Во всяком случае ему предстоит доказать, что Луапула сливается с Луалабой и затем становится Нилом. Если только ему удастся, то он опровергнет утверждения Спика, считавшего истоком Нила озеро Виктория.

Ему очень хотелось отправиться вниз по течению Луапулы на север, но... одному. Однако Мохаммед Богхариб предостерегал его: места здесь неспокойные.

В конце июля 1868 года Ливингстон вместе с Мохаммедом Богхарибом покинул озеро Бангвеоло, а в конце сентября, примкнув к объединенным караванам Мохаммеда бин-Салеха и Мохаммеда Богхариба, оставил владения казембе.

Не раз Ливингстон собирался лишь со своими людьми продолжать путь. Впрочем, тех людей, которых когда-то переманил у него Мохаммед бин-Салех, Ливингстон снова по их просьбе взял к себе. И все же он не мог обойтись без арабов, которые его самого и его людей целый год спасали от голода, а может быть, и от голодной смерти, да и сейчас он не отказывался принимать их услуги. И если ему вздумается перебраться через Танганьику, чтобы попасть в Уджиджи, то успех опять же будет зависеть от их доброй воли.

В Кабуабуата на караван напал большой отряд воинов племени бабемба. Это был акт возмездия: в одной деревне Мохаммед Богхариб захватил и увел четырех молодых женщин взамен четырех сбежавших рабов. Ливингстон не вмешался в эту стычку. На следующий день бабемба повторили свой налет, но также были отбиты.

Теперь у арабов было одно желание - как можно скорее уйти отсюда. Они высылали вперед разведчиков, но те возвращались с неизменным ответом: "Мы натолкнулись на воинов бабемба и были встречены стрелами". Если пробиваться на север, то там многие рабы наверняка сумели бы сбежать. Арабы вынуждены были торчать в этой деревне, как в западне, и Ливингстон с ними. Наступил декабрь, но, к своему огорчению, исследователь все еще оставался на месте.

Не видя выхода, арабы наконец обратились к нему за советом. Он предложил Мохаммеду Богхарибу отпустить четырех женщин из племени бабемба, захваченных в соседней деревне, чтобы тем самым подготовить путь для мирных переговоров. Но Мохаммед, не желая расставаться со своей добычей, находил всяческие отговорки.

Вопреки всем опасениям арабы все же тронулись в путь. Пришла в движение огромная вытянутая, как змея, колонна: работорговцы, командиры подразделений и рядовые охранники, длинная цепь рабов, скованных по два, далее люди племени ваньямвези и в конце Ливингстон со своим маленьким отрядом. Некоторые рабы тащили тяжелую ношу - слоновую кость, медь и продукты. И хотя они оставались закованными и на привале, а их держали в охраняемом загоне, не проходило ни одной ночи, чтобы не досчитывались двоих, троих, а то и восьмерых. Среди рабынь вскоре не осталось ни одной красавицы: проявив благосклонность к охранникам, они обретали свободу. Среди охранников всегда находились люди, готовые пойти на риск. Разумеется, освободитель также убегал. Отряд, посылаемый на поиск беглецов, как правило, возвращался ни с чем.

Нил или Конго?

Новый 1869 год начинался для Ливингстона нерадостно: одолевала болезнь, порой он чувствовал такую слабость, какой раньше не испытывал. Он кашлял с кровью, болели легкие, а ноги распухли и покрылись ранами. 3 января, обессиленный, он вынужден был прервать марш уже через час после начала. Впервые в его дневнике не появилось схемы маршрута. Целыми днями, а то и неделями оставались чистыми листки записной книжки.

Мохаммед Богхариб велел готовить еду для больного; он пытался оказать ему помощь лекарствами, применяемыми арабами, и проявлял о нем заботу, как близкий друг. Кто знает, выжил бы Ливингстон без его помощи?

Ливингстон всегда отказывался, не позволял, чтобы его несли на носилках. Но теперь, боясь, что задержит продвижение, он сдался. Продержаться бы до Уджиджи! В основном лагере его ожидают необходимые запасы, заказанные им в Занзибаре. Выдержать до Уджиджи - значит спастись!

Его закаленное тело и железная воля уже подорваны болезнью. Но по мере того как путешественники приближались к Танганьике, утихали боль в груди и кашель. Ливингстон сильно исхудал.

Наконец путники у самого озера переправились на другой берег и в середине марта прибыли в Уджиджи. Там Ливингстон тотчас же разыскал торгового агента, под присмотром которого находился склад. Рассказ агента был ошеломляющим: большинство товаров, а среди них и лекарства, осталось в Уньяньембе (Табора), в тринадцати днях пути от Уджиджи, на караванной дороге к побережью. Но сейчас путь туда был закрыт: там шла война. Товары же, доставленные в Уджиджи, большей частью разворованы: пропало шестьдесят два тюка тканей из восьмидесяти, а также самые ходовые стеклянные бусы.

Он спросил, уцелели ли хотя бы письма. Он был уверен, что письма есть. Почти три года не получал он ни одной весточки из Англии. К сожалению, не было ни газет, ни писем, ни даже привета от кого-нибудь. Это глубоко огорчило его. Правда, родственникам и друзьям его на родине, как и на Занзибаре, достоверно не было известно, где он, но они ведь знали, что при случае он может оказаться в Уджиджи, где находится его основной склад.

Сам он, находясь в пути, написал сорок два письма и хранил их пока в своем багаже. Теперь ему хотелось переслать их на побережье с каким-либо попутным караваном. Но арабы не изъявили готовности доставить их туда. Наконец ему удалось передать письма каким-то людям. Но, к сожалению, побережья достигло лишь одно-единственное из этих писем. Возможно, что также утаивалась или просто уничтожалась и почта, отправляемая ему. К тому же в последнее время прекратилась всякая торговля и почтовая связь с побережьем из-за войны, распространившейся повсюду к востоку от Уджиджи.

При таких обстоятельствах Ливингстону действительно ничего не оставалось, как отправиться на Занзибар, привести в порядок свое здоровье, отдохнуть немного, а затем со свежими силами, с новыми людьми и обновленным снаряжением приступить к за вершению своих географических открытий. Однако в его дневнике нет даже и намека, что у него возникали такие мысли. Будучи в Уджиджи, Ливингстон почувствовал, что немного окреп. И хотя у него по-прежнему не было лекарств, он решил идти на северо-запад от Танганьики, в земли народа маниема, чтобы продолжить там исследования рек.

На первый взгляд это решение казалось не только непостижимым, но и чуть ли не самоубийством. Но Ливингстон все обдумал трезво. Поездка на побережье отняла бы у него время и силы. С тех пор как умерла его жена, у него нередко возникали мысли о смерти Он чувствовал, что силы сдают и жизнь клонится к закату. Сама смерть не страшит его, угнетает лишь сознание того, что это может случиться раньше, чем он сумеет достичь заветной цели Будучи здесь, в Уджиджи, а не в Багамойо или на Занзибаре, он и по времени и по расстоянию намного ближе к своей цели. Путешествие в земли племени маниема не займет много времени - четыре-пять месяцев, пожалуй. Надо лишь переплыть Танганьику, а оттуда через неизведанные земли до реки Луалабы. Далее, если окажется возможным, он будет следовать на север вниз по этой реке, которая, по его представлениям, является западной ветвью верхнего Нила - "если это только действительно Нил, а не Конго" Эта мысль начинает все больше беспокоить его. Если Луалаба окажется не Нилом, а Конго, значит, вся его теория об их истоках неверна; следовательно, все последние годы жизни и последние силы он принес в жертву великому заблуждению.

В письме к доктору Кёрку Ливингстон просил прислать в Уджиджи новых носильщиков, товары для обмена и продукты. После похода в земли маниема он был намерен возвратиться сюда, чтобы забрать новых людей и все необходимое для дальнейшего пути. Это было то единственное письмо, которое достигло своего назначения.

Прошли недели, прежде чем Ливингстону удалось добыть носильщиков и лодки. Теперь лишь дожди и переполненные реки задерживали его в Уджиджи. Удивительно, что, готовясь к походу, он не пытается использовать время, чтобы доставить лекарства, находившиеся в Уньяньембе. В дневнике нет даже упоминания о них. Ливингстон восстановил здесь здоровье и полагал, что выдержит и без лекарств длительное путешествие.

Так же как и в 1863 году, когда исследованиями Ливингстона нагорий Шире воспользовались работорговцы, следовавшие за ним по пятам, новое его путешествие к Луалабе совпало с началом вторжения работорговцев в земли маниема. Одновременно с ним отправился Мохаммед Богхариб, который из всех его арабских друзей казался ему пока наиболее приемлемым; ему он обязан даже своей жизнью. Мохаммед надеялся добыть там дешевую слоновую кость.

12 июля 1869 года Ливингстон сел в большую лодку и пересек Танганьику. Далее неделями шел он на северо-запад со своими верными спутниками - Суси, Чума и Гарднером - и группой носильщиков. Путь лежал по редколесью, кругом мирные селения и обширные поля. То тут, то там удавалось подстрелить слона или буйвола.

В середине сентября Ливингстон встретил купца Дугумбе, везшего с собой не менее восемнадцати тысяч фунтов слоновой кости из той местности, которую до этого не посещал еще ни один араб. Купил он ее там очень дешево.

Люди, у которых Дугумбе по дешевке купил слоновую кость, новых пришельцев приняли враждебно. Невозможно было достать лодки, чтобы перебраться через широкий и глубокий приток Луалабы. Ливингстон вынужден был повернуть на север, чтобы попытаться достичь Луалабы в каком-либо другом месте.

И снова наступили дожди. Возобновилась лихорадка. А как кстати был бы сейчас хинин, который лежит на складе в Уньяньембе!

"1 января 1870 года. Да поможет мне всевышний завершить начатое дело". Еще до истечения года надо вернуться в Уджиджи, а еще лучше добраться до Занзибара. Он еще был бодр духом, но силы его заметно сдали.

С каждым днем путь становился труднее и труднее. На тропе, проделанной слонами и буйволами, нога уходила глубоко в грязь. "Три часа ходьбы в таких дебрях измотают даже крепкого... Здесь задыхаешься от буйно разросшейся растительности", - записывает в свой дневник Ливингстон. Эта местность годится только для слонов, кстати, их здесь множество.

От маниема трудно получить сколько-нибудь достоверные сведения о Луалабе: к путникам они относятся либо недоверчиво, либо явно враждебно, а то и просто "ничего не знают".

Беспрерывно лившие дожди вынудили Ливингстона повернуть на юг. Обессиленный, измученный сыростью и лихорадкой, он разбил зимний лагерь в поселении Мамохела - сборном пункте торговцев слоновой костью.

Ливингстон пробыл здесь четыре с половиной месяца и отсюда отправился на северо-запад искать Луалабу. Носильщики покинули его, остались лишь Чума, Суси и Гарднер. Всюду вязкая грязь. Ежедневно приходилось переходить вброд многочисленные ручьи и реки.

Мохаммед Богхариб утверждал, что Луалаба совсем не там, где Ливингстон ее ищет; она здесь сильно отклонилась на запад. Итак, бессмысленно продолжать марш в принятом направлении. Но Ливингстон и без того был не в состоянии продолжать путь. На ступнях у него образовались нарывы, которые гноились. Прихрамывая, он еле-еле двигался.

Это вынудило Ливингстона остановиться на длительный отдых в поселении Бамбаре, примерно на пять градусов южнее экватора. Окруженный здесь враждебными ему людьми, так как в их представлении он стремился расстроить им выгодный бизнес, мучимый болезненными нарывами, против которых у него не было никаких средств, обреченный на бездеятельность, он без пользы тратил драгоценные для него недели и месяцы.

Лежа в хижине, ожидая, что нарывы в конце концов пройдут сами, он часто размышлял о своей жизни. "Во время этого похода я старался неизменно следовать своему долгу. Я перенес многое: трудности, лишения, голод, болезни - в твердом убеждении, что стою на верном пути к цели - во что бы то ни стало довести до конца исследование истоков Нила. Полный надежд, спокойно стремился я к тому, чтобы исполнить этот нелегкий труд, выпавший на мою долю, не заботясь о том, выйду ли победителем в этой борьбе или погибну... В первые три года меня угнетало неприятное предчувствие, что мне не удастся осуществить мои планы, что я не доживу до этого, но это чувство, по мере того как путешествие мое шло к концу, постепенно угасало".

Лишь восемьдесят дней спустя смог он покинуть свою хижину, хотя был еще очень слаб, чтобы сразу же начать новый поход. Болезнь он, правда, воспринял как серьезное для себя предупреждение, однако, как только почувствовал прилив сил, принял решение продолжать путь, вместо того чтобы возвратиться в Уджиджи или даже на Занзибар.

От арабских торговцев он узнал, что западнее Луалабы, берущей свое начало якобы из озера Мверу, течет еще одна столь же мощная река, называемая, как говорят, Ломами и сливающаяся где-то на севере с Луалабой. Ему хотелось непременно исследовать и ее. Он страстно желал проплыть вниз по Луалабе до слияния ее с Ломами, а затем проделать путь вверх по Ломами до Катанги, где она якобы берет свое начало. Но для этого ему нужны были люди и лодка. И то и другое он надеялся получить от арабов-торговцев, направлявшихся сюда, в Бамбаре, и намеревавшихся далее идти к Луалабе. У них около семисот ружей и большие запасы товаров, предназначенных для обмена. Ливингстон, полный нетерпения, ждал их. Выделить ему, разумеется, они могли только рабов: других людей у них не было, и ему пришлось мириться с этим. С таким же нетерпением ждал Ливингстон писем и лекарств. Он послал Мохаммеду бин-Салеху, находящемуся в Уджиджи, письмо с такой просьбой. Покинуть Бамбаре он теперь сможет, только когда прибудут товары и его экспедиция пополнится новыми людьми. Сам он уже не отправлял писем и записей, считая это бесполезным: они все равно не доходили.

И снова начались дожди. Одна за другой проходили недели, а ожидаемого каравана все не было. Кончился и 1870 год. Уже более пяти месяцев сидел Ливингстон в бездействии в Бамбаре, продолжая ждать...

Наконец в конце января пришел караван из Уджиджи, но того, что он так ждал, в нем не оказалось: ни писем с родины, ни лекарств; было лишь сообщение, что в Уджиджи прибыли новые люди, которых, он просил в своем письме к доктору Кёрку. Неделю спустя в Бамбаре действительно появились десять из них; но и они не принесли с собой ни лекарств, ни писем. Все они были рабами индийских купцов в Занзибаре. Вскоре Ливингстон пришел к выводу, что ему мало пользы от них.

"Все десять присланных отказываются идти со мной на север... Они и не собираются помогать мне, а в оправдание заявляют, что английский консул в Занзибаре якобы поручил им передать, чтобы я не шел далее, а вернулся вместе с ними".

Но вопреки всему 16 февраля 1871 года Ливингстон покинул Бамбаре. С ним пошли трое верных и неизменных его спутников и только что прибывшие люди.

Они идут по равнине, покрытой высокой жесткой и влажной травой. Одежда на них всегда мокрая. Через многочисленные маленькие речушки Ливингстона переносили на руках, а через реки перевозили в лодке. Иногда делали мосточки из плетеных матов.

Ливингстону прежде всего хотелось отыскать изгиб Луалабы к западу. "Не следует делать поспешных выводов об открытии истоков Конго". Никто не мог ничего толком сказать ему, кроме того, что за изгибом на запад Луалаба снова поворачивает как будто бы на север.

Во многих деревнях уже стало известно, что появившийся белый человек - не охотник за рабами, и здешние жители принимали его с радостными возгласами: "Дружба! Дружба!" Но попадались и опустевшие деревни: при приближении его отряда жители убегали, опасаясь, что их подстерегает такое же злодеяние, какое только что учинили работорговцы. Ему то и дело сообщали, что окрестные деревни подвергались налетам.

Иногда маниема решительно брались за оружие, но много ли они могли сделать со своими копьями, ведя борьбу с противником, имевшим огнестрельное оружие? Они ведь даже не видели такого оружия и представления не имели о его действии. Когда в них целились из ружья, они и не пытались бежать - смотрели удивленно на эту диковинную "палку". И начинали соображать лишь тогда, когда видели павших соплеменников. Но это действие они приписывали колдовской силе противника. Да и храбрость их бесполезна: у них, так же как у маньянджа озера Ньяса, нет единства, к тому же обычай кровной мести посеял глубокую вражду между ними. "Никого не заставишь пойти в ближайшую деревню, даже если она находится, скажем, в трех милях от его собственной: там ведь наверняка проживают люди, которые должны отомстить за убийство их отцов, дядей, дедушек и так далее. Ужасное положение!"

Кровавая бойня у Ньянгве

В конце марта Ливингстон стоял на берегу Луалабы. Это могучая река полторы мили шириной, глубоководная, отличающаяся мощным, но медленным течением; на ней есть большие острова. К берегам ее Ливингстон вышел вблизи селения Ньянгве.

"Берега здесь плотно заселены. Какое-то представление о численности здешнего населения можно составить по наблюдению за потоком людей, посещающих рынок. Не менее трех тысяч человек, преимущественно женщин, появляются здесь одновременно".

Ливингстону очень хотелось спуститься вниз по Луалабе, но лодку достать невозможно, к тому же нужно ждать, пока прибудет купец Дугумбе: ему маниема, конечно, продадут или дадут напрокат лодки. Теперь, в начале апреля, уже не отправишься в путь: каждую ночь бушует ливень.

Ливингстону так и не удалось получить из Уджиджи необходимое; у него не оказалось даже бумаги и чернил. Чернила он изготовляет из растительных красителей, а в качестве писчей бумаги пользуется старыми газетами - на них он пишет поперек печатного текста. Эти записи сохранились и дошли до Англии, но прочесть их можно лишь с большим трудом: газетная бумага пожелтела и легко ломалась, а чернила поблекли. Лишь Эгнис Ливингстон, исполнявшая при отце обязанности секретаря во время его пребывания в Ньюстедском аббатстве и знавшая его почерк, умудрялась читать эти записи. Она-то и помогла издателю дневников Ливингстона Уоллеру, бывшему участнику университетской миссии в Африке, расшифровать записи его последнего путешествия.

Один купец в Ньянгве случайно узнал, что десять рабов, обслуживавших Ливингстона, втайне готовят против него заговор: они уже сыты по горло его походами. Если он принудит их идти и дальше, они при первых же неладах с маниема откроют огонь, а затем сбегут. Это не вызвало бы подозрения о неблаговидности их поступка.

Узнав об этом, Ливингстон отобрал у них оружие и прогнал их. Но они покаялись и поклялись, что будут следовать за ним, куда бы он ни пошел. "Так как мне страстно хотелось довести до конца мои географические исследования, то я готов был идти даже на риск, зная, что при случае они могут оставить меня в беде".

Шесть долгих недель прошли в томительном ожидании, но наконец Дугумбе прибыл в Ньянгве с большим отрядом. "Он решил поискать новые места для торговли. Семья его при нем, так как он полагает, что ему придется провести в пути лет шесть-семь; все это время из Уджиджи ему будут регулярно доставлять необходимые вещи".

На фоне той решимости, которую проявляли работорговцы, поразительно неоправданными кажутся выжидания Ливингстона. Вызывает удивление, что в это время он посылает своих людей валить деревья для постройки жилища. Почему бы ему не построить плот из бревен, вместо того чтобы искать лодку? Вряд ли Луалаба непроходима: рабы и местные жители не раз пересекали ее. Все его поведение свидетельствует об усталости и слабости.

Один работорговец целой флотилией лодок попробовал плыть вниз по Луалабе, но уже на четвертый день лодки попали в водоворот и налетели на утесы. Передняя лодка разбилась, пять человек утонуло. Другие лодки перевернулись. Ливингстон, не зная этого, намеревался проделать такой же маршрут, но, на его счастье, ему не удалось достать для этого лодку: иначе его постигла бы такая же судьба. И в этом он усматривает благую волю провидения.

После этого события он изменяет свой план и намеревается вместе с людьми Дугумбе идти на запад, к реке Ломами, затем вверх по ней до ее истоков, находившихся, как полагали, в Катанге, а оттуда через ту же Ньянгве вернуться в Уджиджи.

Десять сопровождавших его рабов уже не пользовались у него доверием. Ему хотелось до похода обменять их у Дугумбе на такое же количество свободных людей, в придачу он предлагал четыреста фунтов стерлингов. Дугумбе просил пару дней на обдумывание. Проходит целая неделя, а ответа все нет. У него явно не было желания облегчать англичанину путь в страны, лежавшие к западу от Луалабы.

Мучимый бесконечными ожиданиями, Ливингстон записывает: "Меня удручают сложившиеся обстоятельства, не знаю, как и поступить, чтобы все же закончить начатое дело, ибо все складывается не в мою пользу".

Записывая эти слова, он и не догадывался, что на следующий день все его намерения и планы рухнут. То, что ему Довелось видеть 15 июля 1871 года, по своей бесчеловечности превосходило любую жестокость, невольным свидетелем которой он был ранее. И до конца своих дней он не мог забыть увиденную тогда ужасную картину.

Все утро слышны были ружейные выстрелы, доносившиеся с другого берега Луалабы. Работорговцы, воспользовавшись каким-то ничтожным поводом, "творили суд и расправу".

Хотя там, за рекой, многие деревни были охвачены пламенем, раздавались выстрелы и в ужасе метались люди, тут, как ни в чем не бывало, рынок жил своей жизнью: по-деловому суетилось не менее полутора тысяч человек. Ливингстон тоже пришел сюда; на краю рыночной площади он заметил троих, недавно прибывших с Дугумбе. В руках у них были ружья в нарушение установленных здесь обычаев: вооруженные на рынок не допускались. Один из сопровождавших Ливингстона людей обратил их внимание на это. Поскольку было очень жарко, Ливингстон собрался было уходить.

Вдруг за его спиной затрещали выстрелы. Люди метнулись в разные стороны, многие бросили свои товары; дико крича, большая часть людей бросилась вниз, к берегу, к лодкам. Но торговцы, находившиеся внизу, открыли огонь по убегающим. В спешке достигшие лодок не успевали прихватить даже весла. У лодок создалась толкотня, люди мешали друг другу столкнуть в воду лодки. Раненые мужчины и женщины, боясь попасть в рабство, бросались в реку. Многие пытались вплавь добраться до ближайшего острова, но поток относил их в сторону, и они тонули в реке. Несколько больших лодок, переполненных людьми, отплыло от берега, но почти все без весел, и люди изо всех сил старались грести руками. Обессилев, плывущие в отчаянии цеплялись за лодки, пытались взобраться в них, но все кончалось тем, что, зачерпнув воды, лодки переворачивались и люди тонули.

"Чего ради вся эта ужасная бойня?" - обращался Ливингстон к торговцам. Они же вину за происшедшее сваливали на одного из своих подчиненных. Но это лживое оправдание возмутило даже доверчивого Ливингстона. Главный мотив действий, как он их себе представлял, "внушить местным жителям глубокое убеждение в неодолимой силе пришельцев...". Он понял, что исследование реки Ломами невозможно, пока страна остается полем деятельности работорговцев.

И как ни тяжело было принять такое решение, он вынужден отказаться от исследования двух рек, до которых уже добрался. Быть рядом с кровавыми псами - об этом не может быть и речи. "Другого выхода у меня нет, кроме как возвратиться в Уджиджи, чтобы набрать новых людей".

20 июля 1871 года Ливингстон со своими людьми отправился в обратный путь в Уджиджи. И вновь пришлось переправляться через многочисленные реки и речушки, проходить иногда по совершенно опустевшим деревням. Там, где жители прослышали о миролюбивом англичанине, их встречают дружелюбно, проявляя готовность оказать какую-либо услугу или помощь. А дальше уже в первые дни августа начали попадаться деревни с заново отстроенными хижинами. Эти деревни, как им сказали, были сожжены в отместку за то, что жители отказались дать даровой приют работорговцам. Они не пожелали дать пристанище бесцеремонным "гостям", которые, как они убедились, рыскали всюду, грабя и разрушая. С тех пор они стали недоверчиво и даже враждебно относиться ко всем чужестранцам. "Эти люди покидали свое жилье, показывались лишь издали и всегда вооруженными; они отказывались приближаться к пришельцам... Спим тревожно, вокруг жители не спускают с нас глаз".

На узкой тропе, окаймленной с обеих сторон непроходимым лесом, колонна натолкнулась на завал, устроенный из сваленных деревьев. Можно было опасаться нападения из засады, однако этого не случилось: видимо, были какие-то основания для отказа от такого плана. Противник нигде не показывается, но если взглянешь вверх, то в густой листве подчас мелькнет вроде бы человеческая тень.

И вдруг Ливингстон, шедший позади колонны, уловил в чаще тихий шорох, а в следующий момент прямо около него просвистело копье и с силой вонзилось в землю. Оглянувшись, он увидел, как две фигуры мелькнули в чаще. Вскоре такой случай повторился.

В августе у Ливингстона снова появились боли в животе - старая его болезнь; он ослаб и вынужден был частенько останавливаться для отдыха. Записи в дневнике сократились до двух-трех строчек в день, а подчас и для строчки не находилось сил или времени. В конце второго месяца пути он сообщает: "Поход от Ньянгве до Уджиджи был страшно изнурителен. К концу его меня уже едва ноги несли. Чуть ли не каждый шаг причинял боль, пропал аппетит, малейший кусочек мяса вызывает жестокий понос. При таких физических страданиях ухудшается душевное состояние, что в свою очередь очень неблагоприятно сказывается на здоровье. Для всех торговцев походы оказались успешными, они добились своего, лишь я так и не достиг того, к чему стремился! Будучи уже у самой цели, вынужден был вернуться, усталый, разочарованный, измотанный всеми превратностями судьбы".

Худой как скелет возвращается Ливингстон в Уджиджи, проведя в походе более четверти года.

"Доктор Ливингстон, полагаю я?"

В Уджиджи подтвердилось, что агент, на попечении которого находился склад Ливингстона, разбазарил многие товары, менял их на слоновую кость: три тысячи ярдов ситца и семьсот фунтов бус - это в Центральной Африке по тогдашним временам было почти состояние. "Это была ошеломляющая весть. Хотя я, если мне не удастся набрать людей в Уджиджи, намерен был ждать здесь, пока не прибудут люди с побережья, но я и представить себе не мог, что придется ждать, будучи чуть ли не нищим".

Оставшись без средств, Ливингстон вынужден был опять положиться на помощь арабов и к тому же снова оказался обреченным на бездействие Маячившая было надежда получить новых людей с побережья вскоре исчезла: в окрестностях Уньяньембе африканцы, руководимые умным и храбрым вождем Мирамбо, восстали. Даже если доктор Кёрк и выслал ему новых людей, сумеют ли они добраться в Уджиджи через область военных действий, лежавшую на пути?

Ливингстону шел уже пятьдесят девятый год. Он выдержал все невзгоды африканского климата и сопутствовавшие этому болезни, но это была пиррова победа: каждый успех стоил ему здоровья. Надолго ли его хватит? Он уже не может позволить себе без пользы тратить остаток своей жизни. Его очень тяготит, что складывавшиеся обстоятельства вынуждают к этому. Никогда еще не приходилось ему попадать в столь беспросветно отчаянное положение, и это безмерно удручает его.

"И вот, когда я находился уже в самом удрученном состоянии, добрый самаритянин оказался совсем рядом.

Однажды утром ко мне прибежал Суси и, еле переведя дыхание, закричал: "Какой-то англичанин! Вон он!" - и тут же ринулся ему навстречу. В голове колонны развевался американский флаг, свидетельствовавший о национальной принадлежности чужестранца. Тюки товаров, цинковые сосуды, большие котлы, кастрюли, палатки и многое другое - все это навело меня на мысль: "Это, видимо, роскошно оснащенный путешественник, не как я, зашедший в тупик"".

И это все, что смог Ливингстон записать в свой дневник о той знаменательной встрече 10 ноября 1871 года. Правда, он сбился в счете времени и этот день пришелся у него на 24 октября. Лишь четыре дня спустя он продолжает: "Это был Генри Мортон Стэнли, путешествующий корреспондент газеты "Нью-Йорк геральд", посланный Джеймсом Гордоном Беннетом-младшим, чтобы добыть достоверные сведения о докторе Ливингстоне, если только он еще жив, а в случае смерти доставить останки его на родину. На расходы ему было отпущено свыше четырех тысяч фунтов".

Удивительно трезво и спокойно звучат эти слова. За много лет впервые видит Ливингстон белого человека и говорит с ним! Он, как известно, не любит изливать свои чувства и произносить высокопарные слова. И все же у него прорывается глубокое, хотя и своеобразное чувство: "Безмерная доброта м-ра Беннета, так благородно претворившаяся в действия м-ра Стэнли, просто потрясла меня. Я испытываю чувство безграничной благодарности и в то же время какое-то смущение, как не заслуживший такого великодушия". Безмерная доброта? Великодушие? Думал ли он всерьез, что американский газетный король Гордон Беннет так, без всякого расчета, просто из чувства уважения к Ливингстону подарит четыре тысячи фунтов? И верил ли он, что для Стэнли "благородство" было той побудительной силой, которая заставила его ринуться в неведомые дебри Африки ради проявления "безмерной доброты" своего шефа? Едва ли можно было бы поверить в искренность этих слов, если бы они не были написаны Ливингстоном.

Совсем иначе изображает свой путь и встречу с Ливингстоном Стэнли: тут чувствуется торжество победителя, сумевшего вынести тысячи превратностей и одолеть множество препятствий.

10 ноября стало вершиной его журналистской карьеры. Успех экспедиции определил его будущее.

Целых два года мечтал он о том моменте, который довелось ему пережить в тот ноябрьский день в Уджиджи.

Все началось с телеграммы шефа, полученной им 16 октября 1869 года в десять утра в Мадриде: "Приезжайте немедленно в Париж - важное поручение". Пять часов спустя он сидел уже в поезде, а следующей ночью постучался в дверь мистера Беннета в парижском Гранд-отеле. Мистер Беннет был в постели, но встал, как только услышал голос посетителя, и, накинув халат, впустил гостя.

- Садитесь, пожалуйста. У меня для вас поручение. Где сейчас Ливингстон, как вы полагаете?

Стэнли, которому до этого и в голову не могло прийти то, чего от него хочет босс, не задумываясь, ответил:

- По правде говоря, я не знаю.

- Полагаете ли вы, что он жив?

- И то и другое может быть, - ответил Стэнли.

- Я уверен, что он жив и его можно разыскать. Мне хотелось бы послать вас для выполнения этой задачи.

К тому времени от Ливингстона давно уже не поступало никаких вестей в Европу. Работорговцы, которым он вручал свои письма для передачи, просто уничтожали их. Не раз бывало и так: люди, прибывшие на побережье из глубинных мест Африки, утверждали, что он умер. В декабре 1866 года спутники Ливингстона с острова Джоханна, покинувшие его в трудный момент, явились в британское консульство на Занзибаре и сообщили, что он якобы убит во время нападения мазиту на экспедицию. Это событие для большей правдоподобности они расписали во всех его подробностях: будто бы, обороняясь, Ливингстон убил двух нападавших, но, когда он перезаряжал ружье, ему в затылок попал брошенный топор. Парни из Насика, сопровождавшие его, тоже якобы погибли. То, что все островитяне вернулись невредимыми, оказалось, мол, случайностью: они замыкали колонну и смогли вовремя укрыться. Эта история казалась столь складной, что султан Занзибара, британское консульство и суда, стоявшие в гавани, отдали последние почести погибшему Ливингстону: приспустили флаги. Английские газеты поместили сообщение о его смерти, вся Англия была в трауре по случаю "смерти" человека, который давно уже по праву стал национальным героем. Чтобы рассеять все сомнения, Географическое общество, поддержанное правительством, выслало экспедицию, руководимую морским офицером Э. Д. Янгом. Она добралась до озера Ньяса. Собранные сведения свидетельствовали о том, что Ливингстон жив и где-то путешествует. Всю эту историю люди с острова Джоханна выдумали, боясь наказания за самовольный уход в трудную минуту и потери вознаграждения.

Будучи зарубежным корреспондентом, Стэнли привык к необычным поручениям, но эта задача ошеломила его.

- Как?! Вы всерьез думаете, что я смогу отыскать доктора Ливингстона? И я должен отправиться в Центральную Африку?

- Да. Я полагаю, что вам следует туда поехать и поискать его там, где, по вашему предположению, он может оказаться. Найдя его, вы соберете все интересные сведения, которые сумеете у него получить. Возможно, старик сидит там на мели. Прихватите с собой достаточно припасов, чтобы помочь ему, если он в чем-либо нуждается. Разумеется, вам следует выработать собственный план действия и самостоятельно принимать решения. Словом, поступайте так, как вы считаете нужным, но доктора Ливингстона отыщите!

Стэнли собрался было намекнуть о деньгах, необходимых для столь больших расходов, но...

- Возьмите со счета в банке поначалу тысячу фунтов, - продолжал излагать свои планы Беннет. - Если понадобится - еще тысячу, а истратите это - еще тысячу, не хватит - еще тысячу, и так далее, но Ливингстона все же найдите!

Весьма откровенно говорил он также и о причинах, побудивших его к этому. Разумеется, они были далеки от бескорыстия.

- Мой отец сумел добиться того, что "Нью-Йорк геральд" стала важной газетой, но я не намерен успокоиться на этом... Думаю, что наша газета должна давать читателю все, что его интересует, сколько бы это ни стоило.

- Мне все ясно, - ответил Стэнли. - Однако должен ли я ехать сразу в Африку для поисков Ливингстона?

- Нет. Я хочу, чтобы сначала вы отправились на торжества по случаю открытия Суэцкого канала, а оттуда пробрались вверх по Нилу Есть сведения, что в Верхний Египет едет Бейкер. Разнюхайте о его экспедиции все, что удастся, а когда будете подниматься вверх по Нилу, опишите как можно подробнее то, что может интересовать туриста. Составьте путеводитель, чисто практический, о Нижнем Египте, в котором бы сообщалось обо всем, что там стоит посмотреть. Затем вы можете отправиться в Иерусалим: капитан Уоррен, говорят, сделал там недавно интересные открытия. Посетите потом Константинополь и сообщите о раздорах между хедивом* и султаном. Затем езжайте через Кавказ к Каспийскому морю, там русские якобы снаряжают экспедицию в Хиву. Оттуда через Персию вы сможете перебраться в Индию, написав прежде интересный репортаж из Персеполя*. Багдад также лежит на вашем пути в Индию. Было бы хорошо, если бы вы и там побывали и что-нибудь написали о железной дороге, идущей вдоль долины Евфрата. Когда вы попадете в Индию, можете попытаться узнать там что-либо о Ливингстоне. По всей вероятности, еще до этого вы услышите, что он находится как раз на пути к Занзибару. Если не так, то отправляйтесь в глубь материка и ищите его там. Если он жив, постарайтесь как можно больше выведать у него об открытиях, а если его нет в живых, то узнайте обстоятельства его смерти. Вот и все. Доброй ночи! Да хранит вас господь!

_______________

* Х е д и в - титул наследных правителей Египта (1866 - 1914 гг. Примеч. пер.

* П е р с е п о л ь - столица древней Персии, севернее нынешнего Шираза. - Примеч. пер.

Как видно, мистер Беннет не слишком-то торопился помочь Ливингстону, который, "возможно, сидит на мели".

Стэнли выполняет поручения шефа одно за другим. Наконец отплывает из Бомбея на Занзибар и 26 января 1871 года высаживается там. Никому не открывает он истинных причин, приведших его сюда, даже близким к этому делу: ни американскому консулу, у которого он остановился, ни британскому консулу - доктору Кёрку, у которого он как бы случайно расспрашивает о Ливингстоне. Всем говорит, что намерен открыть истоки реки Руфиджи. Стэнли быстро сколотил отряд: добыл вьючных ослов, запасся товарами для обмена, провиантом, лекарствами, оружием, боеприпасами и сотней других вещей, нужных для экспедиции, рассчитанной на два года. Сопровождали экспедицию полторы сотни носильщиков.

Вначале у Стэнли было такое чувство, как если бы его заставили искать иголку, затерянную в стоге сена. Но после бесед с доктором Кёрком задача оказалась много проще. У Ливингстона в Уджиджи находился своего рода базовый лагерь, и если исследователя вообще можно было разыскать, то скорее всего где-то в окрестностях озера Танганьика. Поэтому добраться до Уджиджи - первая задача Стэнли. Его отряд выступил в феврале и марте пятью партиями. Ливингстон в это время шел еще на запад, к Луалабе.

Стэнли в известной книге "Как я нашел Ливингстона" подробно рассказал о своих приключениях в пути к Уджиджи. Ему пришлось проходить область военных действий между племенем вождя Мирамбо и арабами.

Поход длился семь месяцев, и наконец Стэнли добрался до озера Танганьика, невдалеке от Уджиджи. Один из его спутников, европеец, умер в пути, другого он оставил в Уньяньембе (Таборе). Стэнли неслыханно повезло: Ливингстон только что вернулся из страны маниема и остановился в Уджиджи. Еще в пути Стэнли узнал об этом. Он нашел Ливингстона в такой нужде, что перед ним предстал действительно в образе доброго самаритянина, ниспосланного небесами для его спасения.

Стэнли со своим караваном быстро пересек последнюю цепь холмов, и перед ним открылась наконец гавань Уджиджи. Он велел колонне подтянуться. Над поселением прогремел залп из пятидесяти ружей; рослый знаменосец развернул американский флаг и выступил вперед, а перед арьергардом вздымалось багряное знамя Занзибара. Время от времени повторяя залпы, караван приближался к деревне. Все жители высыпали на улицу приветствовать гостей. И вдруг улыбающийся африканец в длинном белом одеянии с тюрбаном на голове выкрикивает Стэнли по-английски: "Good morning, sir!" (Доброе утро, сэр!). Это был Суси. Сказав это, он тут же метнулся назад, чтобы сообщить доктору о прибытии американского гостя. А в это время гостю представлялся Чума.

Толпа все время росла и почти преградила путь каравану. От волнения дрогнуло сердце Стэнли. Раздвигая толпу, он, преисполненный важности, выпрямившись, как свеча, направился к выстроившимся полукругом арабам и стоявшему перед ними европейцу.

"Медленно подходя к нему, я сразу заметил, что он выглядел бледным и усталым, борода седая, на голове фуражка с выцветшим золотым околышем; одет он был в сюртук с красными рукавами и серые брюки. Мне хотелось подбежать к нему, но меня удерживало от этого присутствие людей. Я охотно бросился бы к нему на шею, но не знал, как он, англичанин, отнесется к этому. Степенно шагая к нему, я поступал так, ведомый моим малодушием и наигранной гордостью, и затем, сняв шляпу, сказал:

- Доктор Ливингстон, полагаю?

- Да, - ответил он, сопровождая слова дружеской улыбкой и приподнимая фуражку.

Я вновь надел свою шляпу, а он фуражку, затем мы сердечно пожали друг другу руки, и я в полный голос уже сказал:

- Благодарение богу, господин доктор, что мне довелось вас увидеть.

Он ответил:

- И я очень рад, что могу приветствовать вас здесь".

Стэнли передал Ливингстону сумку с письмами, привезенную с собой. Но Ливингстон, прочитав письма лишь от своих детей, принялся расспрашивать о важнейших событиях, происшедших в последние годы в мире. И Стэнли рассказал ему: об открытии Суэцкого канала, об окончании строительства трансконтинентальной железной дороги в Северной Америке, о прокладке телеграфного кабеля через Атлантику, о поражении Франции в войне с Германией и пленении Наполеона III в Седане, о том, что генерал Грант, полководец северных штатов в Гражданской войне, стал преемником убитого президента Линкольна... Ливингстон внимательно слушал, его глубоко взволновали эти новости, внезапно вырвавшие его из длительной изоляции. Только теперь дошло до его сознания, насколько он был оторван от мира. Стэнли поведал ему отрадную весть: его экспедиции британское правительство отпустило еще тысячу фунтов стерлингов.

Тем временем в знак гостеприимства арабы преподнесли им угощение: мясные пирожки, кур, жареную козлятину с рисом. Стэнли велел достать из багажа бутылку шампанского, припрятанную для такого случая, и серебряные бокалы. И Ливингстон, только что жаловавшийся на отсутствие аппетита, усердно принялся за еду, неоднократно повторяя: "Вы принесли мне новую жизнь!" До самой ночи вели они дружескую беседу.