Давид Ливингстон (Жизнь исследователя Африки)

И тем не менее роль Ливингстона как исследователя исключительно велика. Университеты Глазго и Оксфорда присудили ему почетное звание доктора права. Кембриджский университет пригласил его выступить с докладами.

"Он начал без особых приготовлений, - рассказывает один кембриджский профессор, - и без всякого намерения захватить или очаровать нас блеском красноречия. Перед нами стоял скромный и простодушный человек, с видом немного утомленным долголетним трудом, с обожженным африканским солнцем лицом".

Он говорил главным образом о пользе миссионерской деятельности, выражал сожаление, что такое крупное английское миссионерское общество вынуждено все же просить у немцев людей для выполнения миссионерской работы. Необходимо смыть, говорил он, это пятно. "Позвольте мне привлечь ваше внимание к Африке. Я знаю, что буду в течение нескольких лет служить той стране, которая теперь открыта для всех. Включитесь в эту деятельность и вы! Возвратившись в Африку, я попытаюсь разведать путь во внутренние области материка, по которому шли бы товары и проникало христианство. Доведите до конца дело, начатое мной! Оставляю его вам!"

Приглашение это, говорят, имело непредвиденный, но очень желательный для Ливингстона результат. Искренность и скромность оратора произвели глубокое впечатление на слушателей, его воодушевление передалось академической молодежи. "Одаренные и многообещающие молодые люди английских университетов начали рассматривать цель своей жизни уже совсем в ином свете и дивились теперь, почему же прежде не возникало у них побуждения включиться в это благородное дело", - делится своими впечатлениями Блэйки. В Шотландии священник Джеймс Стюарт решил основать миссионерскую станцию где-нибудь на Замбези. В Оксфорде и Кембридже возник проект большого миссионерского предприятия, так называемой университетской миссии, полем деятельности которой также должен был стать бассейн Замбези.

Первое время Ливингстон чувствовал себя неловко в роли знаменитости: всюду его узнавали, оглядывали его и старались заговорить с ним. "Доктор Ливингстон был простым, невзыскательным человеком, - рассказывает один из его друзей, у которого он тогда гостил. - Он чувствовал себя неловко, когда с ним обходились как со знаменитостью... Ливингстон неохотно выходил на улицу из опасения, что его могут узнать и он невольно привлечет к себе внимание прохожих. Однажды так и случилось с ним на улице Риджент-стрит, и он не знал уже, как сбежать оттуда, пока не увидел извозчика и не вскочил в коляску. По этой же причине ему не хотелось появляться в церкви. Но как-то раз он все же согласился пойти с нами: мой отец убедил его, что мы будем не заметны, ведь наше место находится под самыми хорами. Входя в церковь, он нарочно опустил голову и все время молитвенно прикрывал лицо руками. Но проповедник все же узнал его и в конце молитвы упомянул о нем. Молящиеся поняли, что он в церкви, и, как только молитва кончилась, устремились к нему, перелезая через скамьи, лишь бы повидать его, пожать ему руку".

Кульминационным моментом восторженных приемов в Англии стала аудиенция, данная ему королевой Викторией в феврале 1858 года. В черном сюртуке и голубых брюках, с форменной консульской фуражкой с золотым околышем в руке без особых церемоний он был представлен ее величеству, маленькой полной женщине. Полчаса она вела с ним беседу, расспрашивая его о путешествии. Теперь-то уж он может сказать своим африканским друзьям, что видел "вождя своего племени", имея в виду королеву; они ведь всегда удивлялись, когда он отвечал, что ему до этого не представлялось такого случая.

Последние месяцы подготовка к его путешествию то и дело прерывалась прощальными обедами, приемами и банкетами! И хотя ему не по душе было столь пустое времяпрепровождение, он не мог избежать его. Чуть ли не каждый день бывшему фабричному рабочему приходилось быть в обществе министров, послов, адмиралов, герцогов, епископов, разных лордов и леди и других видных персон общественной жизни и науки. И как же всех умиляло то, что он и в самом деле был намерен сдержать обещание и вернуться к своим черным друзьям. А как прекрасно сумел он показать этим африканцам, что такое истинный английский христианин! И как приятно было слышать присутствующим на одном из последних банкетов, когда сэр Родерик Мёрчисон сказал:

"Несмотря на то что в последние восемнадцать месяцев было высказано столько заслуженных похвал в его адрес представителями всех слоев нашего общества, несмотря на все почести, которыми он был осыпан университетами и городами нашей страны, Давид Ливингстон остался таким же простодушным и чистосердечным, каким он явился к нам из африканской глуши!"

Все эти очень любезные, доброжелательные господа, эти благородные, богатые и щедрые в благотворительности дамы еще больше укрепили в душе Ливингстона веру в великодушие своих земляков, в благородное призвание англичан в этом мире. Он не видел разницы между тем, что они о себе думали или по крайней мере хотели, чтобы так думали о них, и тем, что они собой представляли в действительности. Конечно, не все они были лицемерами и циниками. Немало и среди них было таких же простодушных, как и тот, кого они чествовали сегодня. И от полного сердца они благодарили своего бога за те общественные привилегии, которыми он одарил их на этом свете. Они искренне полагали, что несчастным язычникам надо больше помогать, и были благодарны этому простодушному человеку, который будет трудиться вместо них на этом поприще и руководствоваться их помыслами.

Но больше было других, которые понимали скрытый смысл всей этой затеи. Однако они боялись лишить чистосердечного человека и его доверчивых почитателей благочестивой иллюзии и открыть им жестокие правила закулисной игры. Они сидели рядом: бесхитростные, наивные и знатоки дела, сидели в одной упряжке, управление которой находилось в руках последних. А материальными благами наслаждались как те, так и другие, благочестивые и лицемеры, нисколько не задумываясь над тем, что богатство это есть не что иное, как результат труда миллионов ограбленных, обманутых тружеников, которых бог не пожелал облагодетельствовать.

В БОРЬБЕ С РАБОТОРГОВЛЕЙ

В обход порогов

10 марта 1858 года на пароходе "Перл", принадлежавшем правительству, экспедиция наконец покинула Англию. Вместе с мужем отправилась Мэри Ливингстон, а также их младший сынишка Осуэлл. Экспедиция везла с собой в разобранном виде колесный пароход, предназначенный для исследования реки Замбези и ее притоков. В пути, в Сьерра-Леоне, для временного пополнения команды были завербованы двенадцать человек из племени кру. Люди этого племени были известны как хорошие моряки, обычно их охотно нанимали на европейские суда.

В Кейптауне госпожа Ливингстон, ожидавшая пятого ребенка, покинула экспедицию. Она поехала к своим родителям в Куруман и только через полтора-два года смогла присоединиться к мужу, намеревавшемуся исследовать реку Замбези. От своего тестя, прибывшего в Кейптаун, чтобы забрать Мэри, Ливингстон узнал, что сопровождающие его макололо все еще находятся в Тете.

Ливингстон, его брат Чарлз и другие члены экспедиции отправились дальше, и в мае пароход "Перл" достиг дельты Замбези - низкого заболоченного берега, покрытого мангровыми зарослями. Вначале они зашли в самый южный рукав дельты - Луауэ. Здесь с помощью двенадцати человек из племени кру были выгружены на берег части доставленного колесного парохода, затем они же начали собирать его. Готовый паровой бот Ливингстон окрестил именем "Ма-Роберт" - "Мать Роберта", так по имени их старшего сына бечуана по своим обычаям называли госпожу Ливингстон.

Только что собранный пароход "Ма-Роберт" поплыл вверх по Луауэ, однако ему не удалось пробиться в главный рукав реки Замбези. Непреодолимые, густо поросшие тростником болота вынудили участников экспедиции повернуть назад.

В результате длительных исследований они убедились, что из всех рукавов дельты Замбези наиболее удобен для плавания Конгоне, поэтому вверх по нему и направились теперь уже оба судна.

Будучи еще на борту парохода "Перл", Ливингстон велел в присутствии всех членов экспедиции прочитать вслух инструкцию министерства иностранных дел. Позже он составил дополнение к ней, в котором подробно излагалась задача каждого члена экспедиции и особо подчеркивалась необходимость быть корректными друг с другом - как пример для африканцев - и безупречными в отношениях с ними. Предписывалось щадить животных. Убивать их разрешалось только при заготовке мяса или в научных целях.

"Будем надеяться, что для защиты от нападения местных жителей нам не понадобится оружие. Лучшая гарантия безопасности - достойное поведение.

Нет необходимости, пожалуй, призывать вас проявлять безупречную справедливость к местным жителям. В этом вы, конечно, будете руководствоваться собственными принципами. Но, поступая так, вместе с тем, безусловно, необходимо требовать также, чтобы ваши подчиненные избегали любого проявления обмана или оскорбления местных жителей..."

Будучи одновременно миссионером и исследователем, Ливингстон с самого начала придерживался этих принципов, и это оправдало себя. Теперь же он стремился личным поведением быть примером для окружающих: не терял самообладания в трудные минуты, был всегда вежлив, излишне не использовал свой авторитет, но и не ронял его.

В задачу экспедиции входило изучить возможность плавания по Замбези, включая ее притоки и устье. Это открыло бы путь для торговли и распространения христианства во внутренние районы Африки. В более широком плане задача "сводилась к тому, чтобы пополнить имевшиеся познания в географии, в изучении полезных ископаемых и сельскохозяйственных возможностей Восточной и Центральной Африки, углубить знакомство с местным населением и помочь внедрению новых методов ведения сельского хозяйства, чтобы образовались излишки продовольствия и сырья, необходимого для обмена на промышленные товары Англии".

"Работорговля - главное препятствие на пути цивилизации и торговли, а так как англичане - самый человеколюбивый народ мира и, вероятно, они всегда будут играть важнейшую роль в торговле на Африканском континенте, то меры по борьбе с работорговлей - это проявление глубокой мудрости и дальновидности". К числу таких "мер" Ливингстон относит и отправку британского крейсера к берегам Анголы, чтобы воспрепятствовать вывозу невольников в Америку, и свою теперешнюю экспедицию. Он, очевидно, и понятия не имел, с какой жестокостью этот "самый человеколюбивый народ мира" подавлял народное восстание в Индии, известное под названием восстания сипаев, как раз в то время, когда отправлялась его экспедиция. Но даже при его безграничной доверчивости было трудно отыскать "глубокую мудрость и дальновидность" в шагах английского правительства в Африке.

Берега Конгоне были окаймлены настоящими зарослями - манграми, гигантскими папоротниками и пальмами. На травянистых прогалинах паслись буйволы, бородавочники, антилопы. Их так много, что не прошло и нескольких часов, как экипажи обоих судов настреляли столько дичи, что ее хватило всем на несколько дней. Изредка встречавшиеся жители прибрежных деревень тотчас же скрывались на своих челноках в мангровых зарослях; это, вероятно, были беглые рабы.

Португальцы им не попадались. Впрочем, португальцы не имели правильного представления об устье Замбези. Позже Ливингстону стало ясно, что даже их генерал-губернатор не знал о Конгоне: широкое воронкообразное устье рукава Келимане он принимал за главное устье Замбези.

Дремучие леса по берегам постепенно отступали; начинались обширные равнины, покрытые травой выше человеческого роста.

Наконец суда повернули в главное русло, довольно широкое, но усеянное многочисленными песчаными мелями, между которыми проходил извилистый фарватер. Осадка парохода "Перл" оказалась слишком большой для такого фарватера. Пришлось изъять из трюмов личный багаж и снаряжение экспедиции и переправить его на остров, чтобы дать возможность судну маневрировать.

Во время этой выгрузки произошла ссора между Ливингстоном и морским офицером, который должен был командовать судном "Ма-Роберт". Этот офицер заявил об отставке. Вначале Ливингстон отказался принять отставку и пытался добром уладить ссору. Однако тот стоял на своем, и Ливингстон в конце концов вынужден был согласиться, хотя его очень огорчило столь недоброе начало экспедиции. Если вправду этот офицер вообразил себя незаменимым, то он ошибся: после его ухода командование судном Ливингстон принял на себя. Во время трех больших морских путешествий он имел возможность познакомиться с искусством вождения судов. В своем письме он указывает: "Кое-кто полагал, что мы не найдем выхода из этого положения, но я принял командование судном и провел его по реке уже свыше тысячи шестисот миль, хотя это занятие под палящими лучами солнца едва ли большее удовольствие, чем вождение экипажа по улицам Лондона в ноябрьские туманы". Ливингстон очень сожалел лишь о том, что в связи с новой обязанностью у него стало меньше возможностей бывать на берегу и общаться с жителями.

Часть участников экспедиции осталась у склада на острове. Они должны использовать это время для ботанических и геомагнитных исследований и метеорологических наблюдений. Мяса им хватало: на берегу против острова паслись буйволы и зебры.

Остальные плыли на пароходе "Ма-Роберт" и на пинасе [португальская шлюпка. - Пер.] вверх по Замбези в направлении Шупанги и Сены. Здесь португальцы как раз вели борьбу против печально известного охотника за невольниками метиса Марианну. Выше по течению, недалеко от впадения Шире в Замбези, Марианну устроил укрепление, обнесенное частоколом. Там он держал отряд, вооруженный мушкетами, и время от времени высылал людей на северо-восток для охоты за невольниками из племен, не имевших огнестрельного оружия. Эти жертвы затем доставлялись закованными в цепи в Келимане, а оттуда как "свободные переселенцы" перевозились на судах во французские колонии.

Пока Марианну грабил и убивал в отдаленных местах, португальские власти не препятствовали ему. Но со временем его люди начали делать налеты на деревни, лежавшие вблизи португальских поселений; они отваживались нападать даже на Сену, не убоявшись пушек и гарнизона здешнего форта.

Губернатор вынужден был наконец выслать солдат для поимки грабителей. Марианну, видимо, был убежден, что португальцы не очень-то обеспокоены его действиями: оказывая им длительное сопротивление, он ведь не побоялся направиться к португальцам в Келимане, чтобы там добром поладить с губернатором. Но тот посадил его в тюрьму и велел затем отправить в главный город колонии, порт Мозамбик, якобы для предания суду. Однако отряд Марианну, теперь уже под командованием его брата Бонга, продолжал вооруженные набеги и грабежи.

К июню 1858 года, когда пароход "Ма-Роберт" начал свой путь вверх по Замбези, эта война длилась уже полгода. Ливингстон, разумеется, остерегался принимать чью-либо сторону.

В августе "Ма-Роберт" забрал группу участников экспедиции с острова в верховье дельты. Теперь экспедиция, уже в полном составе, направлялась в Тете, где Ливингстон хотел забрать макололо, оставленных там более двух лет назад: надо же наконец доставить их домой. По нижнему течению Замбези, усеянному островами и песчаными отмелями, плыли очень медленно, не обходилось и без приключений. Иногда случалось, что рулевой не успевал уследить вовремя направление очень извилистого фарватера, и судно садилось на мель. Нелегко было команде из племени кру снять его с мели.

К тому же скоро обнаружилось, что паровая машина плохо сконструирована: она пожирала невероятное количество дров, а отдача была невелика. Полтора дня заготовляли дрова все свободные от работ люди, а их хватало лишь на один день. Тяжело нагруженные челны плыли почти с такой же скоростью, как и судно; легкие челноки даже обгоняли его, и гребцы удивленно и сочувственно смотрели, как беспрерывно чихает медленно ползущий "астматик" - это прозвище было дано судну участниками экспедиции. Ливингстон не мог простить себе, что при покупке судна доверился мошеннику. Тогда ему казалось, что это была удачная сделка, так как прежний владелец якобы "из любви к его делу" продал судно по дешевке. И вот теперь плавание оказалось под угрозой. Потеря времени, вызванная непрерывными остановками и заготовкой дров, нарушала все планы. Бывало и так, что дрова кончались, а к берегу не подойдешь: на многие мили вдоль реки тянулись болота, покрытые тростником, а иногда степь. Нередко лишь счастье выручало из беды - глядишь, удастся высмотреть на берегу останки убитого слона, тащат тогда кости на борт и бросают их в топку. Если благоприятствовал ветер, то в помощь машине пускали в ход паруса.

8 сентября "Ма-Роберт" бросил якорь у Тете. Ливингстон поплыл на лодке к берегу; ему не терпелось узнать, как там его друзья макололо. Он знал, что король Португалии приказал колониальным властям проявить заботу о них, и за это Ливингстон открыто выразил ему благодарность в предисловии к своей книге о путешествии.

Увидев Ливингстона, бывшие его спутники поспешили ему навстречу. Их радость была неподдельной. Многим хотелось обнять его, но другие сдерживали их: "Не трогайте его, помнете его новый костюм".

Ливингстон рассказал им о печальном конце бедного Секвебу. А они сообщили, что тридцать их товарищей умерли от оспы, которую наколдовали им жители Тете, шестеро других были схвачены каким-то местным вождем и убиты. Ливингстон поинтересовался, как выполнялся приказ португальского короля о материальной их поддержке. Макололо не только ничего не получали от португальцев, но даже и не слышали о таком приказе. Местным властям в Тете, к которым обратился Ливингстон, тоже о нем ничего известно не было. Впрочем, они заявили, что за лиссабонским правительством большая задолженность: оно уже многие годы не платило жалованья служащим колонии, поэтому и не вправе требовать, чтобы они за свой счет кормили сотню чужих людей. Чтобы заработать себе на пропитание, макололо рубили дрова и продавали их в деревне. Им помог только майор Сикард, предоставив им участок земли и мотыги, чтобы они могли обеспечить себя продовольствием.

Проживая в Тете, Ливингстон сумел узнать кое-что новое о португальской работорговле. Когда португальцы покупали взрослого раба вместе с его семьей, то делали это не ради того, чтобы избавить его от страданий, вызванных разлукой с родными, а для того, чтобы прочно привязать к новому месту и лишить возможности побега. Если он все же сбежит один, то лишится семьи и подвергнет себя риску, так как в первой же деревне его схватит какой-нибудь вождь и снова продаст в рабство, но уже без дорогих его сердцу людей. А если бы ему удалось бежать вместе с семьей, то может оказаться, что их поймают, но теперь уже не обязательно продадут одному рабовладельцу. Итак, здесь создавалась лишь видимость гуманного обращения с рабами, на самом же деле всем двигал голый расчет.

Здесь бывало и такое, что свободный человек добровольно становился рабом; для этого ему надо было лишь пройти символический обряд: сломать копье перед будущим господином, которого он облюбовал. Один португальский офицер пытался уговорить на такой символический поступок одного из макололо. Но тот не согласился.

В своем путешествии от западного побережья Африки до восточного Ливингстон не имел возможности исследовать нижнее течение Замбези. Теперь он хотел восполнить этот пробел. Да и обстоятельства благоприятствовали этому: уровень воды в реке на сей раз небывало низкий и многие скалистые выступы в русле реки обнажены.

В районе Кебрабаса Замбези несколько миль течет в скалистой теснине; ширина ее местами не более пятидесяти ярдов; здесь много резких поворотов русла и небольших водопадов. Отвесные стены ущелья гладко отшлифованы, так как в период дождей вода поднимается здесь более чем на восемьдесят футов; скалистые уступы и пороги скрыты тогда под водой. Скорость течения, разумеется, огромная, и только мощный пароход в состоянии преодолеть встречный поток. "Ма-Роберт" не был пригоден для такого плавания. С трудом удалось пройти лишь семь или восемь миль против течения. Затем пришлось все же вернуться. Ливингстон велел стать на якорь в этом потоке. И чтобы исследовать пороги Кебрабаса до самого их верховья, он с доктором Кёрком и небольшой группой макололо пробирался вверх по течению вдоль крутого скалистого склона. Скалы были так нагреты, что на ступнях у макололо, которые шли босиком, вздулись волдыри. Наконец проводники отказались идти дальше, макололо также начали роптать. "Мы всегда полагали, что ты добросердечен, - говорили они Ливингстону, - но, оказывается, у тебя нет сердца!" Но он хотел непременно получить недвусмысленный ответ на вопрос о проходимости порогов Кебрабаса - разумеется, не так, как это сделал, по рассказам, один высокопоставленный португалец. Говорили, что этот человек посадил двух связанных рабов в лодку и пустил ее выше порогов вниз по течению Замбези. "И так как в том месте, где пороги кончаются, не оказалось ни рабов, ни лодки, то его превосходительство пришел к заключению, что пороги Кебрабаса для судоходства недоступны".

Ливингстон же не успокоился, пока не достиг того порога, о котором проводник сказал, что это верхний. Он возвратился с твердым заключением, что в период низкой воды Кебрабаса представляет собой непреодолимое препятствие для любых судов. Об этом Ливингстон сообщил британскому правительству и, пользуясь случаем, просил предоставить ему более подходящее судно, ссылаясь на дефекты "Ма-Роберт". Одновременно он пишет другу и просит приобрести новое судно, если правительство не откликнется на его просьбу. Он дает ему полномочия истратить на эти цели две тысячи фунтов стерлингов из его средств. Прежде чем доставить домой макололо, ему хотелось бы дождаться ответа правительства на его просьбу.

Ниже Сены в Замбези с севера впадает многоводный приток Шире. Португальцы ничего не могли сказать о нем, так как не знали даже, откуда он вытекает. Много лет назад португальская экспедиция якобы пыталась плыть вверх по этому притоку, но не смогла пробиться сквозь плотную массу водных растений и вернулась назад. Другие утверждают, что португальцев вынудили вернуться отравленные стрелы прибрежных жителей. И даже охотники за невольниками, возглавляемые Марианну, сторонились этих мест. Река Шире не использовалась для судоходства, поэтому и не было торговых связей с недружелюбными к чужеземцам племенами. Один купец из Сены рассказывал, что он посылал своих торговых агентов вверх по этой реке, но их постигла неудача: их ограбили и им едва удалось уйти. А когда португальские должностные лица узнали, что Ливингстон проявляет интерес к этой опасной реке, они стали жаловаться: "Наше правительство приказало всячески содействовать вам и охранять вас. Но как можно обеспечить вашу безопасность, когда вы намереваетесь отправиться в такое место, куда мы не отважимся следовать за вами!"

И все же в январе 1859 года судно "Ма-Роберт" начало свой путь вверх по реке Шире. В первые дни навстречу им все время как бы плыли массы водных растений, но они не очень мешали движению парохода и челноков. Здесь плыть было даже легче, чем по Замбези: шире, глубже и нет песчаных отмелей.

Всякий раз, когда судно делало остановку, чтобы заготовить топливо, Чарлз и Кёрк отправлялись на экскурсию. Они собирали образцы растений, ценных древесных пород, насекомых, а также предметы одежды, украшений и инструменты местных жителей; здесь же изготовляли чучела птиц. В их обязанности входили магнитные и метеорологические наблюдения, а доктор Кёрк оказывал жителям встречавшихся деревень и врачебную помощь. Чарлз Ливингстон собирал для владельцев текстильных фабрик Манчестера образцы выращиваемого здесь хлопка.

Плывя вверх по реке, путники заметили, что отношение к ним здешних жителей уже иное. Как только судно приближалось к какой-либо деревне, раздавались звуки барабанов и тотчас появлялись мужчины, вооруженные луками и стрелами. Некоторые прятались за деревья, тщательно выбирая цель. Женщин совсем не видно. "Нам надо действовать очень осторожно, чтобы эта толпа, внимательно следящая за каждым нашим движением, ложно не истолковала наши намерения". В одной большой деревне Ливингстон насчитал по меньшей мере пятьсот собравшихся здесь воинов. Они приказывали ему остановиться. Он же велел грести к берегу, где его провели к вождю, крупному седовласому человеку, который, видимо, был встревожен появлением на реке неведомого дымящего чудовища. Ливингстон, как обычно, вначале пояснил, что он и его белые спутники не португальцы, а англичане и прибыли в эти земли не ради разбоя и захвата невольников, а для того, чтобы проложить путь мирной торговле всевозможными товарами, а не рабами. При этих словах лицо вождя просветлело. Это был как раз тот человек, который до сих пор плотно закрывал путь португальским купцам внутрь страны. По просьбе Ливингстона он созвал своих воинов, чтобы уведомить и их, с чем пришли эти белые. Они ничего не имели против намерений чужеземцев: "Ма-Роберт" может беспрепятственно продолжать свой путь. Однако недоверие у местных жителей еще оставалось: они не спускали с судна глаз, день и ночь на берегу бодрствовала сильная охрана.

На тридцать миль выше этой деревни вдоль восточного берега Шире вытянулась заболоченная местность, где обитали огромные стада слонов: Ливингстон однажды насчитал до восьмисот животных. В этих болотах они были в безопасности: охотникам туда не пробраться.

Проплыв еще двести миль, путешественники натолкнулись на большие скалистые утесы среди реки; между ними бурлил и пенился катившийся вниз поток. Пороги преграждали путь дальше. На этом закончилось плавание по реке Шире.

Встретившись здесь с недоверчивыми жителями, Ливингстон считал слишком рискованным дальнейший путь по суше. Но чтобы подготовить благоприятные условия для будущих исследований, он послал нескольким вождям добрые послания и подарки, а затем отправился в обратный путь. Вниз по течению двигались быстро. В воде бегемоты уступали путь судну, но крокодилы бросались навстречу, принимая его, видимо, за крупное животное, за которым стоило бы поохотиться. Оказавшись в нескольких ярдах от судна, они понимали свою ошибку и быстро ныряли в глубину.

В середине марта экспедиция во второй раз отплывала вверх по Шире. У одной деревни, жители которой оказались менее напуганными и охотно продавали птицу и зерно, "Ма-Роберт" стал на якорь, и Ливингстон вместе с доктором Кёрком и несколькими макололо отправился в путь пешком, чтобы обследовать вновь пороги Шире до самого верхнего течения. Оказалось, что за первым открытым ими водопадом выше находятся еще пять. Ливингстон дал им название по имени президента Королевского географического общества водопады Мёрчисона.

Во время экскурсии на восток от реки Ливингстон открывает озеро Ширва, до этого неизвестное португальцам. Затем он возвратился на судно и поплыл вниз, к Замбези, закончив свой путь на Конгоне при ее впадении в Индийский океан.

Этим и завершился первый этап экспедиции. Он не привел к сенсационным открытиям, в основном заполнив лишь пробелы в познании этих мест, которые остались в стороне от маршрута трансафриканского путешествия Ливингстона.

В устье Конгоне экспедиция пополнила продовольственные запасы доставленными английским бригом. Ливингстон приказал вытащить "Ма-Роберт" на берег, чтобы осмотреть снизу и с боков стальной корпус судна, доставлявшего ему в последнее время лишь огорчения. Дно где-то дало течь, и в трюме к утру по щиколотку набиралась вода, а иногда она заливала даже каюту. Во время дождя протекала крыша каюты и, чтобы записать что-нибудь в дневник в такое время, приходилось раскрывать зонтик над головой. В ящиках с продуктами, выполнявших роль коек и стульев, также сыро. Собранные и высушенные с большим трудом образцы растений оказались попорченными, и их надо было снова собирать. Из-за сырости иногда приходилось спать на влажных постелях; участились и случаи заболевания лихорадкой.

Осматривая тонкую обшивку корпуса, сделанную из новых, неапробированных сортов стали, спутники обнаружили немало едва заметных трещин, через которые постоянно просачивалась вода. Металл оказался пористым. Эти дефекты на ходу нельзя было устранить. И пока не прибыло новое судно, Ливингстону пришлось обходиться этим.

Второй этап экспедиции обещал быть нелегким: предстояло целыми неделями идти пешком. Люди из племени кру, обслуживавшие судно, были непривычны к длительным переходам. Пришлось их уволить. Макололо взяли на себя их заботы. Усердные дровосеки и привычные ходоки, они быстро освоились с новой работой и приступили к выполнению своих обязанностей на судне.

Открытие озера Ньяса

В самом начале карьеры путешественника славу первооткрывателя Ливингстону принесло открытие им озера Нгами. Его и теперь манило озеро, лежавшее, как говорили, там, где начинает свой путь река Шире. Севернее озера Ширва находится, как заверяли его, огромный водоем - озеро Ньяса. Там пока не ступала нога европейца, да и жители берегов Шире знали о нем только понаслышке.

В середине августа "Ма-Роберт" снова направился вверх по реке Шире. Судно, как считалось, способно было взять десять - двенадцать тонн груза и приблизительно тридцать шесть человек, но даже при такой нагрузке было опасение, что оно очень сильно осядет в воду. Поэтому часть людей разместилась в лодках, буксируемых пароходом. В пути ночью одна лодка опрокинулась, и один человек, не умевший плавать, утонул. Этот случай очень опечалил Ливингстона и вызвал гнев к его земляку, всучившему негодное судно; теперь на его совести лежала гибель человека.

Перед водопадами Мёрчисона он покинул судно, намереваясь пройти на север, к неизвестному озеру. С ним пошли сорок два человека: четыре европейца, тридцать шесть макололо и два местных проводника. В таком количестве людей не было необходимости, но Ливингстон не знал, как примут его здешние жители, и хотел, чтобы его отряд выглядел достаточно сильным.

На возвышенностях, простиравшихся вдоль реки, по утрам чувствовалась приятная прохлада. Здесь не было москитов, что позволяло спать на открытом воздухе. Местность прелестная: плодородные равнины, зеленые холмы, а за ними величественные горы.

Выше водопадов Мёрчисона экспедиция снова спустилась в долину плодородную и густо заселенную. Поселения оседлых маньянджа (у Ливингстона - manganja) были хорошо защищены непроходимой живой изгородью ядовитых древовидных молочаев.

Маньянджа - трудолюбивый и искусный народ. Они возделывали хлопчатник, а в деревнях путешественники видели, как они пряли и ткали. На холмах маньянджа добывали железную руду, плавили ее, а из железа мастерили топоры, мотыги, наконечники копий и стрел, иглы, браслеты. Они занимались гончарным ремеслом, из растительного волокна плели корзины, рыболовные сети. Здесь все трудились - мужчины, женщины, дети. Искусные изделия маньянджа были удобны, прочны и долговечны.

Как женщины, так и мужчины носили очень много украшений: на всех пальцах - кольца, на шее, руках и лодыжках - браслеты из латуни, меди и железа. Женщины протыкали верхнюю губу, вставляя в отверстие пелеле огромное кольцо, которое не только обезображивало их, но и мешало при еде и разговорах; у бедных оно сделано из бамбука, у богатых - из олова или слоновой кости. Женщины маньянджа, кроме того, остро обтачивали резцы. Когда им говорили, что пелеле их уродуют, они отвечали: "Такая мода!" А перед модой разум бессилен и в Африке.

Маньянджа - искусные пивовары и большие любители пива. Путешественникам нередко приходилось видеть целые деревни, охваченные весельем: льется пиво, раздается гром барабанов, люди кружатся в танце. Чуть ли не в каждой деревне их встречали пивом. Это освежающий и очень питательный напиток, и надо немало выпить, чтобы почувствовать опьянение. Он ни в какое сравнение не шел с коварной сивухой, которую продавали европейские купцы. Этот напиток безвреден.

После двадцатидневного перехода экспедиция в полдень 16 сентября 1859 года достигла южной оконечности озера Ньяса{10}.

Лишь много времени спустя Ливингстон узнает, что почти одновременно с ним к озеру Ньяса прибыл немецкий путешественник доктор Рошер. Но так и осталось неизвестным то место на берегу озера, куда он прибыл, ибо его вскоре убили. "Даты прибытия - 16 сентября и 19 ноября - показывают, что мы оказались там примерно на два месяца раньше". Этим свидетельствам Ливингстон придавал важное значение. "Регулярная публикация наших писем Королевским географическим обществом была неоценимым плюсом для нас. Она твердо устанавливает дату каждого открытия и увековечивает его". Сам он всегда старался как можно скорее сообщать в Лондон о своих открытиях, чтобы никто не опередил его. При исключительной скромности Ливингстон был очень честолюбив как первооткрыватель.

Путешествуя, экспедиция наткнулась на один из важнейших путей доставки невольников из внутренних областей материка к побережью океана. Другие пути проходили через реку Шире немного ниже, а некоторые из них пересекали даже озеро Ньяса.

Ливингстон, конечно, мог бы освободить встреченных невольников, и макололо даже упрекали его за то, что он не поступил так. Но Ливингстон трезво взвесил все обстоятельства. Как быть тогда с освобожденными? Оставить их при себе он не мог, а если отпустить на волю, то вожди окрестных деревень вскоре переловят их и перепродадут заезжим работорговцам.

Там, где работорговля приобрела широкий размах, маньянджа стали недоверчивы и негостеприимны. В некоторые деревни путешественников просто не пускали и даже не пожелали продать им продукты, не говоря уже о гостеприимстве и подарках.

На соседнем нагорье, западнее озера Ньяса, климат очень благоприятен для жизни людей; здесь европейские поселенцы чувствовали бы себя прекрасно. А с трудолюбивыми маньянджа легко было бы наладить обмен, выгодный обеим сторонам.

Вскоре Ливингстон вернулся на судно, довольный результатами своих исследований. Первое короткое посещение этих мест преследовало прежде всего цель убедить местное население, которое знакомо пока лишь с работорговцами, что есть и другие чужеземцы, имеющие добрые намерения.

Ливингстону не хотелось надолго покидать судно. Его беспокоило, как будут вести себя оставшиеся там люди: любая неосторожность с их стороны подвергнет сомнению добрую славу экспедиции, а от этого зависит успех планов, задуманных на ближайшее будущее. Суть их состояла в следующем.

По наблюдениям англичан, на Занзибар и в прибрежные места почти все рабы, которых погружали на суда в португальских гаванях, поступали из окрестностей озера Ньяса. Если добиться того, чтобы на этом озере постоянно курсировал хотя бы небольшой пароходишко, который мог бы скупать всю накапливавшуюся слоновую кость, добываемую в верхнем течении реки Шире и в районе озера Ньяса, то работорговля лишилась бы своей основы: она оказалась бы нерентабельной. Только слоновая кость, отправлявшаяся к побережью рабами, давала возможность с лихвой покрыть расходы по доставке обоих этих товаров. "Закрыв доступ работорговцам внутрь материка, можно было бы подорвать работорговлю на побережье океана".

Британские морские офицеры, с которыми Ливингстон поделился своими планами, придерживались того же мнения: действительно, небольшой пароход, курсирующий по этой реке и озеру, был бы полезнее для борьбы с работорговцами, чем полдюжины военных судов, патрулирующих в океане. К тому же и расходы были бы меньше.

Но "Ма-Роберт" едва ли был пригоден для этой цели. Когда экспедиция после открытия озера Ньяса плыла вниз по Конгоне, каждую ночь судно оказывалось сидящим на песчаной отмели. Корпус его так пропускал воду, что в глубокой реке оно непременно утонуло бы. В устье Конгоне пришлось вторично вытаскивать его на берег, чтобы кое-как наскоро отремонтировать.

Каждое новое посещение Тете и Шупанги давало возможность Ливингстону все глубже вникать в жизнь португальской колонии. И всякий раз все больше бросалась в глаза косность колонизаторов, царившая всюду, и полное равнодушие ко всему. В самом Тете, как и его окрестностях, прекрасно росли дикий индиго и хлопчатник, однако никто и не подумал их культивировать. В дельте Замбези, несомненно, нетрудно было возделывать сахарный тростник, но португальцы предпочитали продавать в заморские страны ту самую рабочую силу, которая так необходима для этой цели. В окрестностях Тете находились запасы каменного угля, пригодные для добычи; Ливингстон испробовал его в топках "Ма-Роберт", и результаты оказались хорошими. На многих реках и ручьях вблизи Тете можно было бы наладить промывку золота. Но ни золото, ни уголь - ничто не использовалось: без лишнего труда можно ведь получать солидный доход и от работорговли.

Ливингстон сдержал обещание

Прошло четыре года, как Ливингстон вместе с макололо прибыл в Тете. Теперь он стал готовиться к поездке, чтобы проводить макололо на родину.

Длительное пребывание этих людей в Тете и его окрестностях изрядно изменило их. Некоторые из них приспособились добывать здесь средства существования в качестве лодочников или охотников на слонов.

На родину макололо решили идти пешком. "Ма-Роберт" поставили на якорь у острова, лежащего напротив Тете; охрана его была поручена двум английским матросам. Готовясь к длительному походу, макололо обшили старыми парусами тюки с ситцем, бусами и латунной проволокой; на каждом тюке было написано имя носильщика.

15 мая 1860 года Ливингстон со своим братом, доктором Кёрком и согласившимися возвратиться макололо тронулись в путь. Местами он пролегал вдоль Замбези, иногда приходилось пробираться по холмам, лежавшим в стороне от нее, пересекать долины многочисленных рек и ручьев. Первое время ни одна ночь не обходилась без приключений: всякий раз кого-нибудь не досчитывались. Под покровом ночи "беглецы" возвращались в Тете. Напрасны были слова Ливингстона: если кто желает возвратиться в Тете, нужно просто сказать ему об этом, он никого не задержит. "Когда мы добрались до холмов Кебрабаса, не досчитались уже тридцати человек - это почти одна треть экспедиции. Если так будет продолжаться, мы не сможем дотащить до места назначения грузы, приобретенные мной для Секелету". Однако вскоре побеги прекратились.

Выше этих порогов путники двигались по плодородным равнинам. Здесь прежде обитало и находило пропитание многочисленное население, но теперь в результате войн и охоты за невольниками этот район обезлюдел. Как свидетельство недавней деятельности человека на полях разоренных деревень, среди бурно разросшегося бурьяна все еще сохранялся хлопчатник.

Дни протекали в размеренном однообразии. Вечерами на остановках разбивали лагерь, и в соответствии с установленным самими макололо порядком каждый занимал свое место: англичане в середине, вокруг них располагались макололо... Место для костра выбирали так, чтобы дым не шел в лицо англичанам. Одни в это время срезали сухую траву для ложа англичан, другие расстилали на траве шерстяные одеяла и кожаные пальто, клали у изголовья дорожные сумки, ружья, револьверы и вблизи ног разводили костер. "У нас не было палатки, не было другой крыши, кроме ветвей дерева, но какой чудесный открывается вид, когда смотришь вверх на яркое лунное небо, усеянное мерцающими звездами: на этом фоне четко вырисовывается каждая веточка, каждый листочек".

Макололо пользовались спальными мешками, сшитыми из двух циновок, изготовленных из пальмовых листьев. После ужина люди не сразу ложились спать, они садились вокруг костров и долго еще беседовали или пели.

"Разбив лагерь, один или двое из нас, белых, обычно отправляются на охоту, не столько ради удовольствия, сколько из необходимости: надо добыть побольше мяса. Мы охотно берем с собой одного макололо, который доставил бы дичь в лагерь". Но бывало и так, что никто не изъявлял желания идти все ссылались на усталость. Тогда Ливингстону приходилось идти одному. В этом случае, если ему удавалось убить крупную дичь, он должен был проделывать двойной путь - воротиться в лагерь и привести людей к месту, где находилась добыча, которую им предстояло забрать. Кто бы еще из европейских исследователей стал проделывать двойной путь только ради того, чтобы лишний раз не побеспокоить своих усталых спутников? "Лишь бескорыстное благодеяние... только оно может убедить людей, что мы руководствуемся благими целями, только так мы добьемся искреннего уважения к себе". Этого уважения, на котором основывался его авторитет, Ливингстон по праву добился еще во время своего путешествия через материк с запада на восток. Теперь это уважение проявлялось повсюду: знакомые принимали его радушно, как хорошего друга. Некоторые вожди, недоверчиво относившиеся к нему прежде, теперь проявляли желание познакомиться с ним и оказывали ему искреннее гостеприимство.

"Встаем мы на рассвете, примерно в пять часов, пьем по чашке чая и съедаем по сухарю. Люди свертывают одеяла и кладут их в дорожные сумки. Другие привязывают свои спальные мешки и котелки к концам палки, которую они перекидывают через плечо. Повар укладывает посуду и продукты. Когда встает солнце, мы уже в пути. Около девяти утра, если попадется подходящее место, делаем привал и завтракаем. Чтобы не терять времени, пища готовится обычно с вечера, и теперь остается только подогреть ее. После завтрака сейчас же продолжаем путь. В полдень немного отдыхаем, затем снова в путь... Мы редко бываем на ногах более пяти-шести часов за день. При столь жарком климате этого вполне достаточно, чтобы чрезмерно не переутомлять себя. Я не прибегал к тому, чтобы какими-либо мерами подгонять своих спутников на марше; торопиться ради тщеславия - вот, дескать, как быстро мы проделали путь - это значит совершать глупость. Напротив, уважение чувств спутников, спокойное наблюдение во время марша за природой и людьми и, наконец, возможность наслаждаться вместе с ними столь необходимым отдыхом - все это делает путешествие в высшей степени приятным".

При впадении в Замбези реки Луангва (Лвангва), текущей с севера как раз на полпути в Линьянти, места пребывания Секелету, находились развалины Зумбо, старой торговой фактории и миссионерской станции иезуитов. "С часовни разрушающегося храма, вблизи которого валяется разбитый церковный колокол, открывается великолепный вид на обе могучие реки, на зеленые луга, на волнами колышущиеся леса, на прелестные холмы и величественные горы, вырисовывающиеся вдали. А на месте поселения видишь лишь руины, всюду царит запустение. Птица, потревоженная непривычным шумом приближающихся шагов, взлетает с пронзительным криком. Все здесь покрылось колючим кустарником, буйно разросшейся травой и ядовитым бурьяном".

Выше Зумбо путники прошли через покинутую деревню из двадцати больших хижин. Какой-то метис-работорговец со своими людьми совершил налет на деревню, мужчин приказал убить, а женщин и детей увел в рабство и разграбил все их имущество. Этот грабитель пришел сюда из другой деревни, где он только что совершил коварное убийство. Тщеславный вождь одной деревни как-то обещал ему десять больших слоновых бивней, если тот убьет их верховного вождя: вождь хотел сам занять это место. Португальский метис согласился на такие условия и в сопровождении вооруженных рабов наведался к верховному вождю. Тот принял его любезно и оказал ему почести и гостеприимство, какое обычно оказывают только почетным чужеземцам, приказал своим женам приготовить праздничный обед. Купец-разбойник охотно принял приглашение к столу, отведал пива, ел сколько душе угодно. Закусив как следует, он попросил хозяина разрешить ему продемонстрировать, как стреляют его ружья. Вождь, сгорая от любопытства услышать ружейные выстрелы, охотно удовлетворил его просьбу. Рабы поднялись, зарядили свои ружья и произвели залп в упор по весело настроенным доверчивым зрителям. Вождь и двадцать его подданных пали мертвыми. Уцелевшие в ужасе разбежались. Рабы этого купца бросились на женщин и детей, чтобы увести их с собой, а деревню разграбили. Такое преступление - отнюдь не единичное, не случайное, - этот купец мог совершать, не боясь преследований и наказаний со стороны колониальных властей. Столь позорные поступки уже давно стали обычными. Иногда, чувствуя опасность, жители берутся за оружие; случается и так, что грабители, боясь, что в открытом вооруженном столкновении они потерпят поражение, не приняв бой, уходят ни с чем.

Чем дальше экспедиция продвигалась вверх по Замбези, тем больше встречалось дичи. Охотились, правда, только на буйволов, зебр и цесарок. К ночному рычанию львов путники так привыкли, что никто теперь уже и не просыпался от него.

Ландшафт все время менялся: то саванна, то колючие кустарники, то лес. Иногда единственной дорогой были тропы диких зверей, которые могли увести в ненужном направлении. Если тропа расходилась, то путники иногда разделялись на группы. Однажды Ливингстон шел впереди колонны носильщиков, один и без оружия, по звериной тропе, петляющей в частом колючем кустарнике. На тропинке он увидел плод и нагнулся, чтобы поднять его. И вдруг перед ним раздалось злое сопение. Он моментально выпрямился: прямо на него двигался носорог. На какой-то момент его охватил ужас. Могучее животное было лишь в нескольких шагах, но тут оно почему-то внезапно остановилось. Ливингстон метнулся назад по тропе. Зацепившая его ветка выдернула из кармана часы. Повернувшись, чтобы схватить их, он увидел, что носорог все еще стоит неподвижно на том же месте, а рядом - детеныш. "Осторожно! Носорог!" - крикнул он издалека своим спутникам. Но тут животное, громко фыркая, свернуло в сторону и стало пробираться сквозь кусты. С тех пор Ливингстон никогда не ходил без ружья.

11 июля путешественники переправились через Кафуэ, широкий северный приток Замбези. Во второй половине июля они шли уже по землям батока, где людей осталось мало.

Из влажной и знойной долины Замбези путники поднялись на обширное плато. По утрам почва и трава покрывались здесь инеем, а гладкая поверхность воды в пруду - тонкой ледяной пленкой. Когда-то здесь паслись стада крупного рогатого скота, а работящие миролюбивые батока обрабатывали плодородные земли. Теперь встречались лишь одичавшие плодовые деревья да изрядно "потрудившиеся" на своем веку ступы - уцелевшие свидетельства прежних поселений. За целую неделю путешественники не встретили ни одного человека.

Но вот наконец донеслись пение петуха, крики детей и звуки тяжеловесных пестов, ударявших по ступам: путники снова приближались к деревне, жившей полной жизнью.

Ливингстон велел своим переводчикам всюду объявить, что белые желают, чтобы все племена жили в мире друг с другом. "Нам, как поборникам мира, было оказано почтительное гостеприимство, и от Кафуэ до водопада Виктория мы не страдали от недостатка пищи. В наш ночной лагерь жители присылали богатые подарки: белую муку тонкого помола, жирных каплунов, тыкву, бобы, табак, а также огромные кувшины пива".

"Между Кафуэ и Зунгве в течение дня мы проходили через несколько деревень. И вечером в наш лагерь являлись посланники с щедрыми дарами из тех деревень, в которых мы не смогли остановиться. Жители деревень искренне огорчались, если мы, проходя мимо их жилищ, не воспользовались их гостеприимством. Нас приветствовали у каждой хижины и просили немного отдохнуть, выпить хоть глоток пива. Наш поход уподобился триумфальному шествию. В каждую деревню мы входили и покидали ее, сопровождаемые возгласами дружбы... Когда мы останавливались на ночлег, то жители по собственному почину принимались за устройство нашего лагеря. Одни живо своими лопатами брались выравнивать место для нашего ночного ложа, другие таскали сухую траву и расстилали ее по всей площадке, предназначенной для сна. Некоторые несли топоры и быстро сооружали из кустарника ограду для защиты от ветра. А когда вода оказывалась далеко, они спешили избавить нас от этого труда, а вместе с водой не забывали прихватить и дрова для приготовления пищи".

Об истории и культуре народов Центральной Африки тогда почти ничего не знали. Ливингстон уже тогда обратил внимание на социальные явления в африканском обществе, к которым почти все другие исследователи Африки остались равнодушны. "Как и у других народов, у африканцев время от времени появляются очень одаренные люди. Некоторые из них своей мудростью привлекают к себе внимание многих народов Африки и вызывают у них восхищение... Однако полное отсутствие письменности ведет к забвению прошлого опыта, он не передается потомкам. У них были также и свои трубадуры, но их песни не дошли до следующих поколений. Один такой певец, и, очевидно, настоящий природный талант, сопровождал нас много дней и, как только мы делали привал, воздавал нам хвалу, пел жителям деревень... Песни его были плавны и гармоничны... Вначале они были короткими, но с каждым днем, по мере того как он все больше знакомился с нами, в его песни вплетались новые сведения о нас, пока это восхваление не превратилось в длинную оду. Следуя за нами, этот молодой африканец слишком удалился от своей родины, а когда ему нужно было возвращаться, он выразил сожаление, что не может далее сопровождать нас. Конечно, мы воздали ему должное за полезную и приятную похвалу". Среди шедших с Ливингстоном людей батока был такой же певец, хотя и менее одаренный, чем тот. Каждый вечер, когда другие готовили пищу, беседовали или спали, он исполнял свои импровизированные песни и аккомпанировал себе на сансе - деревянном инструменте с девятью железными клавишами, по которым он ударял большим пальцем. В качестве резонатора, усиливавшего звук, использовалась бутылеобразная тыква (калебаса).

Ливингстон приближался к водопаду Виктория. Однажды в пути он узнал такое, что его потрясло больше, чем вся прежде виденная им бесчеловечность в португальских владениях. Оказалось, за ним по пятам следовала партия, состоявшая из рабов того самого португальского метиса, который вблизи Зумбо коварно убил верховного вождя и его приближенных. Они повсюду скупали за бесценок слоновую кость и добыли десять больших лодок, чтобы увезти все это; кроме того, они купили также несколько юных красавиц. Но больше всего возмутило Ливингстона то, что они выдавали себя за его "детей" - его свиту. Для прикрытия грязных делишек они злоупотребляли доброй славой Ливингстона! "Открыв те земли, куда до этого не отважился проникнуть ни один португалец, мы вопреки своим намерениям проложили путь работорговле в "неведомые земли"... С горечью наблюдаем мы, как то добро, к которому стремились, оборачивается невероятным злом".

Одновременно в нем крепло убеждение, что его водят за нос не только колониальные власти Мозамбика, но и правительство Лиссабона. Оно отдало приказание колониальным чиновникам оказывать его экспедиции всяческое содействие, какое только можно. Однако трудности, с которыми он сталкивался, и повседневные наблюдения открыли ему, что одновременно с этими гласными приказами колониальным чиновникам были направлены и тайные инструкции тщательно следить за его деятельностью и всячески препятствовать осуществлению его планов. Власти Мозамбика истолковали их на свой лад. "Там, где чуть ли не каждый, от губернатора до рядового солдата, - заядлый рабовладелец, такие приказы могут означать не что иное, как: зорко следить за тем, чтобы работорговля следовала за ним по пятам!"

4 августа 1860 года путешественники достигли первых деревень батока, подвластных Секелету. И вот уже вдали видны столбы водяной пыли, вздымающейся над водопадом Виктория.

В ближайший день Ливингстон показал своим английским спутникам этот величественный водопад. В челноке они преодолели опасные пороги и подплыли к тому краю острова, где когда-то Ливингстон "заложил" сад, а позже его вытоптали бегемоты. Чарлз Ливингстон, видевший до этого Ниагарский водопад, заявил, что водопад Виктория - более величественное зрелище, хотя в то время была низкая вода.

Во время своего первого посещения водопада Ливингстон, чтобы не задерживать Секелету с его свитой из двухсот человек, находился здесь лишь два дня. На этот раз он остается здесь дольше, чтобы иметь возможность исследовать своеобразное течение реки ниже водопада, где бурлящая и клокочущая масса воды устремляется в длинную, тесную и глубокую расселину, зажатую между вертикальными базальтовыми стенами. На сколько хватает глаз, эта расселина тянулась многочисленными зигзагами.

Наконец путешественники вступили в Сешеке. За последние годы здесь многое изменилось. Сешеке - это уже новый город. Старый город жители покинули, после того как Секелету велел казнить управителя города, так как тот - и в это твердо верит Секелету - наслал на него ужасную болезнь проказу. Больной Секелету жил не в городе, а на противоположном берегу Замбези, где стояло несколько хижин. На народе он больше не показывался, свои приказы передавал через посланников. Они-то и сообщили ему о прибытии белых и возвращении его подданных.

Англичанам сразу же отвели опрятную хижину и передали жирного быка в качестве подарка вождя. Секелету был щедр к своим гостям, как и прежде. Но то, что рассказывали о нем, не радовало их. Болезнь и суеверие оказали дурное воздействие на Секелету, и это плохо повлияло как на него, так и на окружавших. Будучи убежден, что его заколдовали, он подозревал в том многих видных представителей своей свиты, а кое-кого из них приказал казнить вместе с семьями. Некоторые из них бежали к отдаленным дружественным племенам и жили там в изгнании. Один из наиболее мудрых его советников умер - для Секелету это лишнее доказательство могущества колдовской силы тех, кто ненавидел его и всех благосклонных к нему. Некоторые из подвластных вождей отдаленных мест не обращали уже внимания на его приказы и поступали как им заблагорассудится. Группа молодых бароце покинула его и переселилась на север под покровительство другого вождя. То могучее царство, которое создал храбрый и мудрый Себитуане, оказалось под угрозой распада. Секелету, конечно, отнюдь не глуп, но он так и не постиг мудрости той политики, которой руководствовался его отец. Себитуане обращался с покоренными им племенами не хуже, чем с макололо: все подданные считались "детьми" вождя и для всех них был одинаково открыт доступ к высокому сану. Секелету же на все важнейшие посты назначал только "истинных" макололо и выбирал себе жен лишь в этом племени. Тем самым он утратил уважение и любовь тех племен, которых его отец сперва покорил и расположение которых он затем завоевал своей мудростью и справедливостью. Родная сестра Секелету, муж которой также был казнен по его приказу, говорила, что ее отец лично знал всех подвластных ему не только вождей или младших вождей, но и старейшин деревень. Ему было известно все, что происходило в его царстве, и во всех случаях он имел свое мнение и принимал необходимое решение. "Секелету же, по ее словам, не знает, чем заняты его подданные, а они в свою очередь не проявляют беспокойства и заботы о нем. Могущество макололо идет к упадку", - писал Ливингстон.

Четыре года спустя это предсказание оправдалось. Секелету умер в начале 1864 года, и вокруг его трона разгорелась борьба. Большая часть макололо, забрав все свои пожитки и скот, переселилась в район озера Нгами, и затем все они были уничтожены коварным Лечулатебе, который не доверял этим бездомным беглецам.

Царство макололо в среднем течении Замбези и на Чобе (Квандо) распалось. Покоренные ранее народы поднялись против своих угнетателей и перерезали всех мужчин макололо, которые когда-то внушали им страх и почтение. Жены, пожитки и скот убитых достались победителям. Когда Ливингстон узнал об ужасной судьбе старых друзей, его охватило глубокое огорчение: "Ибо каковы бы ни были недостатки макололо, достоинства их несомненны; они не принадлежали к тем, кто был готов продавать в рабство другого, как те племена, которые стали их преемниками".

Местные эскулапы отказались лечить Секелету, и лишь одна пожилая знахарка, привезенная издалека, пыталась еще что-то сделать. Она никому не разрешала видеться с больным: в противном случае она не сможет, мол, вылечить его. И все же Секелету велел позвать к себе братьев Ливингстон и доктора Кёрка.

Опухшее лицо Секелету было обезображено струпьями. На пальцах рук выросли длинные ногти; у макололо это считается признаком высокого достоинства - показателем того, что их владелец избавлен от физического труда. Своим глубоким приятным голосом он просил Ливингстона дать нужное лекарство и оказать врачебную помощь. Его советники уговаривали знахарку на время прервать лечение, но Ливингстон настаивал на том, чтобы она оставалась около больного и получала положенную ей плату.

Лечение Секелету было довольно щекотливым делом для Ливингстона, так как ни он, ни доктор Кёрк не имели необходимого опыта, ни соответствующих лекарств для лечения проказы. Они пробовали лечить его ляписом. К счастью, это подействовало благотворно, настроение больного улучшилось.

Семь лет назад Ливингстон оставил свой фургон в Линьянти, где проживали жены Секелету. Теперь ему очень хотелось пополнить свою аптечку из того запаса лекарств, который оставался в фургоне. Секелету предоставил ему верховую лошадь и нескольких людей для сопровождения. Через три дня Ливингстон был уже в Линьянти. Его фургон был почти в целости и сохранности, так что он мог воспользоваться им для ночлега; только верх фургона довольно обветшал, а одно колесо было изрядно объедено термитами. Наиболее ценное содержимое фургона - ящики с медикаментами, "волшебный фонарь", инструменты, книги и записи Секелету передал своим женам на хранение. Все это оказалось нетронутым. Ливингстону не пришлось просить жен Секелету, они сами взялись варить и печь для него. Они мягко его упрекали, что он не привез с собой Ма-Роберт - свою жену, любили повторять многое из того, что она говорила о своих детях, и спрашивали: "Узнаем ли мы о них что-нибудь еще, кроме их имен?"

Описывая это путешествие, Ливингстон в большинстве случаев говорит о себе в третьем лице. Рассказывая о сердечном приеме в Линьянти, он добавлял: "Этими мелочами выражается чувство благодарности за то полное и неизменное дружелюбие, которым во многих случаях пользовался доктор в течение многих лет. Но нельзя думать, что доверие, о котором свидетельствует это дружественное отношение, будет оказано при первой же встрече любому новичку. Не следует забывать, что только постоянной добротой можно добиться влияния на язычников; проявление приличия среди "варваров" так же необходимо, как и среди белых". "Наше прибытие в Сешеке нарушило монотонность их повседневной жизни; у нас постоянно были гости, как мужчины, так и женщины, особенно во время обеда, ибо тогда они получали большое удовольствие понаблюдать, как едят европейцы, и иметь возможность принять участие в трапезе вместе с ними". Когда европейцы едят сливочное масло с хлебом, это особенно удивляет женщин: "Смотри-ка, они едят сырое масло!" Иногда какая-нибудь добродушная хозяйка проявляла сострадание к плохо воспитанным европейцам: "Дайте-ка сюда масло, я растоплю его вам, тогда вы сможете макать в него хлеб, как это принято!" Масло макололо применяют для смазывания тела, что делает кожу гладкой и блестящей; ну а уж если они едят масло, то только в вареной пище или в растопленном виде.

"Ма-Роберт" тонет

Когда Ливингстон и его спутники покидали Сешеке, состояние Секелету значительно улучшилось. Однако вождь отказался нарушить уединение и появиться открыто, пока не излечится полностью и не примет нормальный вид. Он опасался также, что его тайные враги снова могут наслать на него болезнь и добиться, чтобы лечение белого доктора оказалось безуспешным.

Ливингстон не мог больше оставаться в Сешеке: в ноябре ожидалось прибытие на Конгоне нового парохода. 17 сентября 1860 года он вместе с европейскими спутниками и почетным эскортом макололо покинул город Сешеке. Для питания в пути Секелету выделил им шесть волов. Их пригнали к берегам Замбези, в то время как путешественники десять дней плыли в челноках к водопаду Виктория и, как прежде, пошли в обход его.

Пороги Кебрабаса попытались преодолеть на лодках, и первые несколько миль все шло благополучно. Но когда путники добрались до теснины, то обнаружили, что с понижением уровня воды в последние месяцы многие ранее скрытые скалы и пороги в русле реки выступили над водой. Перед отвесным утесом, торчащим посреди русла, поток разделялся и образовывал мощный водоворот, глубокую воронку, которая то открывалась, то закрывалась. Двум челнокам удалось проскользнуть над опасным местом, но на пути третьего, в котором находился доктор Кёрк, воронка снова разверзлась. Гребцы напрягали все силы; казалось, еще мгновение - и лодка непременно будет затянута в бушующую пучину. Однако водоворот выбросил ее на каменный выступ. Доктору Кёрку удалось уцепиться за край скалы и подтянуться вверх. Его рулевой крепко схватился за край скалы и сумел удержать лодку. Но все содержимое вылетело за борт и было унесено потоком. К сожалению, при этом пропали очень важные вещи: хронометр, барометр, но невосполнимой потерей были дневники доктора Кёрка и его ботанические зарисовки.

После этого печального случая путешественники продолжали свой путь пешком - как говорят, вы закрываете конюшни, когда у вас украли лошадь. Теперь уже было бесполезно терзаться тем, что не было сделано раньше. Страх перед опасной поездкой по реке приводил макололо в трепет. Они предпочитали тащить на себе все грузы, чем отдать себя во власть коварных порогов. Но уже к вечеру их настроение изменилось. Испытав пышущие жаром скалы и раскаленный песок под ногами, они утратили страх перед рекой. Теперь участники экспедиции уже жалели, что бросили лодки: на опасных местах их можно было бы тащить в обход, а затем снова идти водным путем.

На пути к Тете путники встретили две большие партии рабов, направлявшихся в Зумбо. Тут были одни женщины из племени маньянджа. Торговцы намеревались обменять их на слоновую кость.

После шестимесячного отсутствия Ливингстон вернулся в Тете. Отсюда он намеревался вторично плыть на "Ма-Роберт" к устью Конгоне.

Два матроса, оставленные для охраны парохода, полгода "штопали" его, как могли, замазывали бесчисленные мелкие дыры. Но как только началось плавание, судно снова дало течь; каждый день появлялись новые и новые щели. Команда беспрерывно откачивала воду, работали все насосы, но вода в трюмах прибывала. Наконец пароход прочно сел на песчаную отмель и начал быстро заполняться водой. В спешке пришлось все, что можно еще спасти, перетаскивать на остров. Следующей ночью начался подъем воды в реке, а наутро над водой торчали лишь мачты "Ма-Роберт".

Итак, рождество 1860 года участникам экспедиции пришлось провести на острове. Тем временем люди были посланы в Сену, чтобы пригнать лодки. И лишь 27 декабря вся экспедиция прибыла в Сену, а неделю спустя - к устью Конгоне. Теперь там уже была создана португальская таможня, а рядом стояла хижина для четырех солдат-африканцев. С разрешения унтер-офицера, под начальством которого находились солдаты, братья Ливингстон и доктор Кёрк расположились в помещении таможни в ожидании нового судна, которое должно было прибыть из Англии.

Наконец-то у них было время почитать английские газеты и журналы полугодовой давности, переданные им в Тете. Кроме того, неутомимые исследователи занялись изучением животных и растений. Однако с нетерпением ждали они прибытия судна, ибо оставаться здесь было небезопасно: из мангровых болот поднимались целые тучи москитов, повсюду свирепствовала лихорадка, от которой страдали даже проводники, жители болотистой местности.

Ливингстон освобождает невольников

В последний день января пришло наконец долгожданное экспедиционное судно с многообещающим названием "Пионер".

Одновременно с "Пионером" на двух английских крейсерах прибыла группа миссионеров, руководимая епископом Макензи. Эта христианская миссия, сформированная в Оксфордском и Кембриджском университетах, намеревалась обосноваться среди племен, проживавших по берегам реки Шире и озера Ньяса. Кроме самого епископа в нее входили еще пятеро англичан и четверо африканцев из Капской области. Епископ производил впечатление энергичного человека; он решил сразу же отправиться на "Пионере" вверх по реке Шире, чтобы не задерживаясь приступить к делу. Однако получилось иначе. Во-первых, португальские власти не разрешали тогда судам других государств плавать по Замбези, поэтому "Пионер" получил указание исследовать Рувуму, впадающую в Индийский океан немного севернее, у мыса Делгаду. Во-вторых, это было начало самого неблагоприятного для здоровья сезона. А низовья реки Шире - нездоровая местность. Не имея ни опыта лечения лихорадки, ни соответствующих лекарств, при неблагоприятных обстоятельствах миссия вынуждена была бы вернуться на побережье. У Ливингстона еще свежа была в памяти несчастная судьба тех миссионеров, которые когда-то отправились из Курумана в Линьянти к макололо и там погибли от лихорадки. Епископ Макензи вынужден был согласиться временно отправить своих миссионеров на остров Джоханна (Анжуан) в группе Коморских островов и передать их там на попечение британского консула. Сам же он на некоторое время присоединился к экспедиции Ливингстона, чтобы присмотреть подходящее место для миссионерской станции в верхнем течении реки Рувумы.

Пока университетская миссия переправлялась на английском военном судне на остров Джоханна, Ливингстон на своем "Пионере" добрался до устья Рувумы, погрузил там дрова и стал ждать возвращения епископа, который прибыл только через двенадцать дней.

11 марта 1861 года "Пионер" отправился в плавание вверх по реке Рувуме, хотя начинать такое путешествие было уже поздно. Благоприятное время для плавания, когда уровень воды в здешних реках достаточно высокий, было упущено. "Пионер" прибыл в Африку с двухмесячным опозданием. Даже пока Ливингстон ожидал епископа в устье Рувумы, уровень воды упал на четыре-пять футов. Осадка "Пионера" составляла как-никак пять футов, да и Рувума была менее полноводной, чем Замбези, поэтому приходилось считать каждый дюйм. Местами вода под килем едва достигала ширины ладони. К тому же вода продолжала падать, подъема ее в это время года ожидать не приходилось. Так создавалась опасность, что судно все же сядет где-нибудь на мель и сможет всплыть только в следующий сезон дождей. При таких обстоятельствах Ливингстон не отваживался двигаться вверх. Если бы он был один со своей экспедицией, то оставил бы здесь судно и пробирался бы вверх по течению в шлюпках или пешком, чтобы исследовать верхний участок реки или ее истоки, - предполагалось, что Рувума вытекает из озера Ньяса. Но Ливингстон не хотел оставлять неопытных миссионеров одних, хотя в отношении их не имел каких-либо юридических обязательств. И он решил взять их с острова Джоханна, доставить к месту назначения и потом уже исследовать реку Рувума с ее верховьев.

Так как судовая команда страдала от лихорадки, Ливингстон сам становится на капитанский мостик и держит курс от устья Рувумы на остров Джоханна. Это удалось ему довольно легко. "На море никто за тобой не следит, чтобы обнаружить твои ошибки, - замечает он с суховатым шотландским юмором. - И уж если судно не врежется прямо в берег, то все другие промахи можно списать за счет не изученных еще морских течений".

Взяв на борт миссионеров, "Пионер" через неделю прибыл к устью Конгоне. Плавание вверх по рекам - из Конгоне в Замбези, а оттуда в Шире прошло без всяких приключений.

"Пионер" оказался прочно слаженным судном, хотя к плаванию по рекам он не приспособлен: велика осадка. Слишком много драгоценного времени приходилось тратить, чтобы стащить его с песчаных отмелей, на которые он частенько садился. Один раз провозились целых две недели: сдвинуть судно с мелководья удалось лишь тогда, когда под килем оказалась пара дюймов воды Епископ Макензи и миссионеры Скъюдамор и Хорэс Уоллер усердно трудились, когда приходилось волочить судно через мелководье. Ливингстон только вздыхал о вынужденной потере времени: будь осадка судна на два фута меньше, можно было бы без труда плавать тут вверх и вниз по реке в любое время года!

Вопреки всем неблагоприятным обстоятельствам "Пионер" сумел добраться до деревни вождя Чибисы, лежащей примерно на полпути между устьем Шире и ее выходом из озера Ньяса. Здесь англичанам удалось войти в доверие местного населения. "Если университетская христианская миссия будет иметь хоть какой-то успех, для маньянджа на Шире откроется новая эпоха: торговля с Англией и принятие христианства означали бы для них начало эры цивилизации" - так по крайней мере думает Ливингстон. Про англичанина когда-то говорили, что он произносит слово "бог", а имеет в виду "хлопок", но, разумеется, к Ливингстону это не относится. Он искренне говорил и о том и о другом: о боге и ситце, религии и торговле.

Прибыв в деревню вождя Чибисы, Ливингстон узнал, что в стране маньянджа идет война. Чибиса в то время находился в одной из отдаленных деревень, и Ливингстону не удалось с ним встретиться. Однако его заместитель разрешил англичанам вербовать людей для переноса багажа университетской миссии на соседнее нагорье, где по совету Ливингстона епископ Макензи намеревался обосноваться. Экспедиция и миссионерская группа отправились в путь.

На следующий день путешественники узнали, что через деревню, в которой они остановились для отдыха, должен пройти караван рабов, направлявшийся в Тете. Перед Ливингстоном встал вопрос: следует ли ввязываться? Для участников экспедиции проще и удобнее было бы беспрепятственно пропустить караван; можно было даже сделать вид, что им ничего не известно. Однако такое поведение лишь ободрило бы работорговцев, для которых не осталось бы незамеченным присутствие иностранцев; кроме того, такой поступок они могли бы объяснить трусостью англичан. С одной стороны, вмешательство могло вызвать гнев португальских властей, которые являлись соучастниками работорговли. Португальцы могли, например, конфисковать хранившийся в Тете личный багаж англичан или уничтожить его. В Тете хранилось также кое-какое имущество экспедиции, собственность государства. Если бы виновником этих потерь оказался Ливингстон, то у него могли бы быть неприятности. С другой стороны, если бы охотники за невольниками и дальше следовали за экспедицией и выдавали себя за "детей" (подданных. - Пер.) англичан, то все старания университетской христианской миссии и экспедиции Ливингстона были бы обречены на неудачу.

Ливингстон никогда не вмешивался во внутренние дела посещаемых им племен: по его мнению, ни один европеец не в состоянии столь глубоко вникнуть в сложившиеся отношения между племенами, чтобы с полным сознанием правоты и ответственности принять чью-либо сторону. Он высказывал свое мнение только тогда, когда был уверен, что будет добрым посредником в установлении мира между племенами. Но в данном случае Ливингстону было важно, чтобы местное население доверяло ему и миссионерам, и это был как раз случай высказать свое отношение к работорговле.

И Ливингстон решил вмешаться. Ничто уже не могло остановить его: ни возможное возмущение португальских и английских властей, ни их сожаления по поводу такого вмешательства. Ливингстон знал, что его поступок станет известен за сотни миль вокруг, а его деятельность - во всех отношениях не окажется без последствий.

И вот наконец показался караван рабов - вытянутая цепь закованных мужчин, женщин и детей; огибая холм, он, извиваясь как змея, вползает в долину, где как раз расположена деревня. В середине и в конце каравана идут погонщики-африканцы, вооруженные мушкетами; впереди музыканты весело дуют в длинные оловянные трубы. И вдруг звуки музыки оборвались: погонщики увидели европейцев. В следующий момент погонщики метнулись в сторону от дороги, в кусты. На месте остался лишь предводитель. Макололо бросились на него, схватили. Оказалось, что это их старый знакомый - раб бывшего коменданта в Тете! Когда Ливингстон останавливался там, этот парень был приставлен к нему в качестве слуги. На вопрос, как он добыл своих пленников, тот ответил: купил. Однако сами невольники заявили, что были захвачены во время набега. Пока Ливингстон опрашивал рабов, предводитель сумел сбежать. Пленники опустились на колени и громко захлопали в ладоши так они выражали свою благодарность.

Бывшие пленники захотели остаться с англичанами, которые сразу же принялись разрезать веревки, связывавшие женщин и детей. Труднее оказалось освободить мужчин. Шея каждого была втиснута в развилку толстого суковатого куска дерева длиною в шесть-семь футов. Перед горлом в качестве задвижки вставлен железный стержень, заклепанный с обеих сторон. К счастью, в поклаже епископа оказалась пила, и с ее помощью одного за другим освободили всех пленников. Ливингстон сказал женщинам, чтобы они приготовили какую-нибудь еду для себя и своих детей. Те колебались, не осмеливались. Перемена в их судьбе произошла так внезапно! Но вскоре они бодро принялись за дело. Все путы рабов идут в огонь, над которым вскоре кипят котелки. Один юноша обратился к англичанам: "Нас заковали чужие люди и заставили голодать. Вы же разрезали эти путы и дали нам пищу. Скажите, что вы за люди? Откуда вы?"

Несколько дней назад надсмотрщики застрелили двух невольниц, пытавшихся освободиться: они хотели запугать других, чтобы те не вздумали бежать.

Было освобождено восемьдесят четыре человека, большинство из них женщины и дети. Какая судьба ждала их? Ливингстон предоставил недавним рабам возможность идти, куда они пожелают. Однако оставить их свободными, но беззащитными было бы опасно: недолго они наслаждались бы обретенной свободой. Епископ одобрил решение Ливингстона, а освобожденных принял в свою миссию, чтобы они постигли христианскую веру. Так была устранена основная трудность на пути миссии: обычно нужны годы, прежде чем местные жители окажут должное доверие чужеземцам.

На следующее утро все отправились дальше. Недавние пленники с радостью несли багаж миссии. В пути они задержали двух работорговцев и целую ночь не выпускали их, чтобы те не смогли предупредить других погонщиков. Работорговцы сообщили, что предводители других караванов были слугами губернатора. "Они предлагали проводить нас к личному агенту его превосходительства, но мы отказались от их услуг".

На следующий день отряд Ливингстона освободил еще партию из пятидесяти рабов. Все они были совершенно голыми, но у англичан было достаточно ситца, чтобы одеть их. Предводитель этих караванов, в котором Ливингстон признал одного из первых купцов Тете, поклялся, что все делалось с разрешения губернатора. "Разумеется, в этом мы уже были полностью убеждены и до его показаний. Совершенно немыслимо предпринимать что-либо без ведома и благословения губернатора", - писал Ливингстон.

Но оставался вопрос: как отнесутся португальские власти и купцы к такому вмешательству в их дела? Позже, когда экспедиция прибыла в Тете, Ливингстон ожидал, что пострадавшие по крайней мере словесно выразят свой гнев. Однако этого не последовало: никто не жаловался и не обвинял его. Возможно, что эти господа стыдились открыто признавать свое участие в торговле невольниками. Лишь один посмеиваясь заметил: "Вы отбираете у губернатора рабов, не правда ли?" Ливингстон не знал, принадлежали ли эти пленники губернатору. Он мог лишь ответить: "Да, мы освободили немало партий, встретившихся нам в стране маньянджа".

Часть пленников обычно предназначалась для внутреннего рынка. Женщин отправляли в больших лодках вверх по Замбези и там меняли на слоновую кость. Мужчин и подростков использовали в качестве носильщиков при транспортировке слоновой кости из внутренних областей материка в Тете и на побережье океана. Там их временно занимали на полевых работах до отправки какого-либо судна, перевозившего невольников на острова, находящиеся во владении Франции.

Год спустя, когда доктор Кёрк и Чарлз Ливингстон побывали в Тете, чтобы забрать хранившееся там экспедиционное имущество, они снова встретились с губернатором, рабам которого они помогли освободиться. Губернатор вопреки всем ожиданиям и на сей раз обошелся с ними дружелюбно. Лишь однажды намекнул на те события: от своего брата генерал-губернатора он получил, мол, сообщение, что вооруженная охрана невольничьих караванов, подвергшихся нападению, впредь вынуждена будет отвечать силой на силу. Иными словами, если англичане вновь попытаются освобождать попавших в неволю людей племени маньянджа, то им придется приготовиться к сражению. Этими словами губернатор Тете сам открыл истинное лицо высшего чиновника колонии Мозамбик, который на хорошем английском языке обычно заверял офицеров английского крейсера, что он охвачен глубоким желанием искоренить работорговлю.

Вождь, во владениях которого епископ облюбовал место для миссионерской станции, пригласил его обосноваться у себя в Магомеро. Столь неожиданная любезность обрадовала епископа, и он согласился. Разумеется, делая это предложение, вождь руководствовался отнюдь не сердечной добротой: он надеялся, что присутствие миссионеров спасет его народ от нападения ваяо. Ливингстон и Макензи намеревались пойти даже дальше: чтобы воспрепятствовать истреблению людей этой страны, они решили посетить вождя ваяо, чтобы уговорить его отказаться от охоты за невольниками и вместе со своим народом заняться мирным трудом.

Но однажды утром Ливингстону сообщили, что отряд ваяо только что сжег невдалеке деревню. Со своими спутниками и миссионерами он отправился туда, чтобы попытаться встретиться с воинами этого племени. Навстречу им, спасаясь бегством, торопились маньянджа, которым удалось сохранить лишь то, что можно было унести с собой. Европейцы проходили через опустевшие деревни, от одной из которых остались лишь обуглившиеся столбы. Кругом валялось рассыпанное зерно: ни грабители, ни пострадавшие не смогли взять его с собой. Впереди был виден дым горящих хижин и слышны ликующие крики радости грабителей, перемежающиеся с воплями несчастных женщин.

Наконец показалась деревня ваяо, куда только что с длинной колонной пленников вернулись "победители". Женщины радостно приветствовали своих "героев". Заметив приближение чужеземцев, вождь быстро поднялся на термитник, чтобы разглядеть, много ли их. Ливингстон сказал вождю, что хотел бы поговорить с ним. Но пришедшие вслед за англичанами маньянджа, чувствуя себя в безопасности в присутствии европейцев, начали угрожать вождю. Это привело к тому, что ваяо с криками "Война! Война!" бросились бежать в деревню. Воспользовавшись замешательством, их пленники разбежались. Вскоре из деревни выбежали воины; они окружили англичан, прячась за выступы скал и в высокой траве. Напрасно взывал к ним Ливингстон, убеждая их в том, что не собирается воевать. В ответ полетели отравленные стрелы. Легкая победа над жителями многих деревень маньянджа и сознание того, что перед ними жалкая кучка противников, воодушевили их.

Тем временем англичане отошли на возвышенность, чтобы улучшить свои позиции. Этот их отход ваяо, однако, оценили как начало бегства и устремились вслед за англичанами; осмелев, они начали подступать все ближе. Некоторые из них были вооружены мушкетами. Вскоре раздались и выстрелы. Англичане вынуждены были открыть огонь. Увидев вспышки выстрелов и услышав свист пуль, нападающие были ошеломлены и тут же бежали. "Но, остановившись на холме, они подбадривали себя задорными выкриками, что будут преследовать и уничтожать нас". Голодные, усталые, недовольные, возвращались англичане в деревню маньянджа.

Ливингстон был очень огорчен. Ни себя, ни своих спутников он не мог упрекнуть в чем-либо: все они вынуждены были действовать так ради самообороны. Впервые ему не удалось избежать стычки. Он не раз попадал в ситуацию, когда схватка казалась неизбежной, и тем не менее всякий раз ему удавалось уладить дело. "Если бы мы правильно оценили влияние работорговли на этих кровожадных грабителей, то, прежде чем приблизиться к ним, мы попытались бы сначала послать к ним своих посланников с подарками".

Находясь под впечатлением нападения, ставившего под угрозу жизнь его и его товарищей, Ливингстон искал причину прежде всего в самом себе. О, если бы только знали мы все последствия работорговли!.. Но даже перенесенная опасность не могла изменить его убеждение в том, что только работорговля сделала ваяо такими!

На следующий день к епископу пришел пожилой вождь соседнего племени и пригласил поселиться у него, а не в Магомеро, надеясь тем самым обезопасить прежде всего себя от нападений. Больше того, он просил англичан для восстановления мира изгнать отсюда ваяо. Во время разговора прибежали два человека и задыхаясь сообщили, что ваяо совсем близко. Но Ливингстон разгадал хитрость, задуманную этим стариком, чтобы подкрепить свою просьбу. И прежде чем епископ, не знающий еще местного языка, смог вымолвить слово, Ливингстон отклонил как приглашение, так и просьбу старика: он и его соотечественники вступают, мол, в борьбу только в том случае, если подвергаются нападению; они пришли сюда, чтобы утвердить мир. Разгневанный вождь ушел, не добившись ничего.

Но епископ не согласился с решением Ливингстона. Он уже чувствовал себя пастырем племени маньянджа и поэтому, казалось ему, не вправе был изо дня в день безучастно смотреть, как охотники за невольниками угоняли доверившихся ему людей. Разве не прав этот старик вождь? Почему бы не изгнать отсюда ваяо, которые не желают идти на переговоры? Только так можно добиться мира. Он говорил искренне и проникновенно, от всей души. Но Ливингстон все это время молчал. Затем заговорил: "Португальские агенты из Тете открыто подстрекают ваяо к этому. Отсутствие единства между племенами дает возможность противнику разделаться с ними поодиночке. Однако, несмотря на это, следует попытаться уговорить ваяо отказаться от таких занятий. Они, правда, уже привыкли к роли поставщиков товара на рынок невольников в Келимане, поэтому, естественно, отговорить их будет нелегко".

"Как же я должен поступать, по вашему мнению, если маньянджа снова обратятся за помощью при нападении ваяо? - вопрошает епископ. - Разве не мой долг исполнить их просьбу?"

"Нет! - решительно возражает Ливингстон. - В таком случае маньянджа завалят вас такими просьбами. Поэтому лучше не вмешивайтесь во внутреннюю борьбу туземцев".

Племенам маньянджа Ливингстон советовал объединиться для борьбы с общим врагом, заявив, что англичане не станут вмешиваться в их войны.

К сожалению, епископ в дальнейшем не стал придерживаться совета Ливингстона, что привело к печальным последствиям для него и всей университетской миссии.

Для миссионерской станции было облюбовано хорошее место - на возвышенности над речушкой Магомеро, со всех сторон укрытой высокими тенистыми деревьями. Погода в это время года здесь похожа на английское лето. Продуктов из окрестных мест поступало достаточно, и они были дешевы. Епископ и другие миссионеры немедля принялись за строительство; одновременно они учили язык маньянджа. Царила полная уверенность в успехе.

Ливингстон также надеялся, что миссионерская станция в Магомеро добьется успеха. Сам он со своими спутниками возвратился на "Пионер", готовясь к дальнейшему плаванию к озеру Ньяса.

Охотники за невольниками на озере Ньяса

Спустя несколько дней по возвращении на пароход братья Ливингстон, доктор Кёрк, один английский матрос и двадцать африканцев отправились к озеру Ньяса. Англичане и несколько африканцев плыли в шлюпке с четырьмя гребцами. Обходя пороги Мёрчисона, они тащили на себе шлюпку. А вдоль правого берега Шире, вверх по течению, двигался отряд макололо. На пути им то и дело попадались хижины, вытянувшиеся вдоль берега; в них обитали тысячи маньянджа, изгнанных воинами ваяо с противоположной стороны реки. Их продовольственные запасы захватили или сожгли охотники за невольниками, и все они были обречены на гибель от голода.

Через четыре недели после отплытия экспедиция вошла под парусом в озеро Ньяса. Лодка, подгоняемая свежим ветром, скользит по озеру, придерживаясь западного берега. Прибрежная местность кое-где заболочена. Многочисленные бухты с песчаными и галечными пляжами отделены одна от другой скалистыми высотами.

Берега густо заселены. На южной оконечности озера деревни вытянулись почти непрерывной цепью. У бухточек группами толпились люди, удивленно глядя на этот странный вид транспорта: они никогда еще не видели парусной лодки. Как только участники экспедиции сходили на берег, их окружали сотни африканцев и с изумлением рассматривали. Наиболее сложная ситуация возникала при приеме пищи: тогда вокруг обедавших теснились плотной стеной африканцы, следившие за каждым их движением. Но никто не смел переступить линию, прочерченную на песке англичанами вокруг себя для того, чтобы иметь возможность спокойно поесть: суеверный страх сдерживал любопытных от этого шага. "Дважды они все же отваживались поднимать краешки нашего паруса, использовавшегося в качестве палатки, как это делают у нас на родине дети с занавесом на подмостках бродячего цирка. Они называли нас чиромбо - так же, как и употребляемых ими в пищу диких животных; но они не догадывались, что мы понимаем значение этого слова".

Поверхностный наблюдатель легко мог принять местных жителей за лентяев, ибо они целый день спали под тенистыми деревьями на берегу озера. Но это впечатление обманчиво. Во второй половине дня они начинали проверять рыболовные сети, чинить и прилаживать их, перетаскивать в лодки. Вечером отплывали к местам ловли, а ночью забрасывали свои сети в воды озера.

Охотники за невольниками сюда не проникали, и поэтому местные жители сохранили гостеприимство и щедрость. Когда кто-либо из путешественников подходил к возвратившимся с ловли рыбакам, чтобы взглянуть на улов, ему обязательно предлагали рыбу. Однажды экспедиция прибыла в маленькую деревушку на берегу озера. В это время к берегу подплыли рыбаки в двух челнах, они вытянули свои сети и подарили англичанам весь улов. В другом месте без всяких поводов их кормили и угощали пивом, приносили для них продукты.

Если на юго-западном берегу озера Ньяса царил мир и покой, то северные окрестности его то и дело подвергались набегам мазиту - одного из зулусских племен, обитающего на нагорье. Сожженные и разлагавшиеся трупы таковы следы, оставленные грабителями. Макололо не хотели идти одни по берегу; они просили, чтобы с ними шел кто-нибудь из европейцев, так как здесь все еще рыскали мазиту. Поэтому Ливингстон покинул лодку и отправился с ними. Он намеревался поддерживать постоянную связь с лодкой, но это оказалось нелегко: кое-где мешали скалистые берега, и, обходя их, приходилось удаляться от берега; в результате по нескольку дней он не видел лодку.

Каждый день Ливингстон озабоченно смотрел, не покажется ли лодка. И лишь на четвертый день увидел ее, возвращавшуюся с севера: лодка продвигалась вдвое быстрее, чем Ливингстон со своей партией, поэтому ей пришлось возвращаться назад. Плывшие в ней пережили весьма опасное приключение: разбойничий флот из быстроходных челнов совершил нападение на них. И, лишь воспользовавшись благоприятным ветром, поставив парус, они сумели избежать столкновения.

При каждом удобном случае Ливингстон пытался узнать от местных людей что-либо о северном и восточном побережье озера Ньяса, но из этого ничего не получилось:

"Многие очень недоверчивы к чужеземцам и осторожны в ответах, другие же, напротив, давая волю своей фантазии, рассказывали о разных чудесах, подобных сказочным историям путешественников старинных времен. Нередко бывало и так: они говорили то, что, по их мнению, спрашивающему хотелось бы услышать.

"Далеко ли до противоположного конца озера?" - спрашивали мы человека, встреченного нами на южном берегу озера. "До другого конца озера?" - восклицал он с искренним или же хорошо наигранным изумлением. "Кто же знает это?! Если кто отправится в путь ребенком, до другого конца озера дойдет уже седовласым старцем. Мне никогда не приходилось слышать, чтобы кто-либо пытался это сделать". О Рувуме нам здесь сказали, что эта река вытекает из озера; еще на юге озера заверили нас, что из Ньясы на лодке можно проплыть прямо в Рувуму. Однако когда мы оказались севернее, сведения были прямо противоположными: одни утверждали, что Рувума берет свое начало вблизи озера, но не связана с ним; другие с той же определенностью заверяли, что она далеко от Ньясы, в нескольких днях пути".

Исследовать истоки Рувумы Ливингстону так и не удалось: для этого надо было пересечь озеро с запада на восток, но он не мог отважиться на это в легкой шлюпке из-за частых и внезапных штормов. Однажды им все же пришлось попасть в такой шторм. Они выбросили якорь и стойко держались шесть часов среди бушующих волн. Если бы они только попытались высадиться на берег, то шлюпку неизбежно разбило бы в щепки бушующим прибоем. Шедший вдоль берега отряд Ливингстона и прибежавшие сюда жители ближайшей деревни взобрались на высокий прибрежный утес и, полные страха, смотрели, как бушующие волны едва не поглотили шлюпку.

Исследование озера Ньяса в этот раз продолжалось восемь недель - со 2 сентября по 27 октября 1861 года. Экспедиция выполнила свою задачу, насколько можно было это сделать с помощью лодки, и Ливингстон снова возвратился на "Пионер".

1862-й - злополучный год

Неделю спустя после возвращения Ливингстона на судно его навестил епископ Макензи, прибывший из Магомеро. Будущее миссионерской станции рисовалось ему в радужном свете. Пока Ливингстон исследовал озеро, здесь произошло важное событие: ваяо потерпели поражение и были изгнаны; теперь они уже выражали желание жить в мире с англичанами. В окрестностях Магомеро под покровительством миссии поселились многие маньянджа. Макензи верил, что на этом нагорье работорговле скоро придет конец и в недалеком будущем миссионерская станция сможет обеспечивать себя продовольствием: его люди усердно взялись за возделывание полей и разбивку садов. В январе, примерно через два месяца, из Англии должны были приехать сестра епископа и жена миссионера Бэррупа. Побеседовав, епископ Макензи простился с Ливингстоном и ушел в хорошем настроении, но Ливингстону больше не пришлось его увидеть.

Экспедиция вскоре отправилась на "Пионере" вниз по реке Шире, а затем по Замбези, но на сей раз добралась до побережья по другому рукаву Замбези, где дрова для парохода было легче добывать, чем на Конгоне.

30 января из Англии прибыл ожидавшийся пароход "Горгона". Он привел на буксире бриг, на борту которого оказались не только сестра епископа и жена Бэррупа, но и Мэри Ливингстон, решившая сопровождать своего мужа в будущей экспедиции.

Бриг доставил части и детали изготовленного по желанию Ливингстона разборного металлического парохода. Он был предназначен для плавания по озеру Ньяса. Для покупки парохода Ливингстон ассигновал две тысячи фунтов. Однако фактические расходы на его приобретение достигали свыше шести тысяч фунтов, что поглотило большую часть гонорара, полученного им за книгу о путешествиях. Этот пароходишко получил название "Леди Ньяса". На "Пионер" погрузили столько, сколько он мог принять за один раз; остальные детали парохода уложили в две шлюпки с "Горгоны". Затем три до отказа нагруженных транспорта поплыли вверх по Замбези.

Новый год начался для Ливингстона хорошо: его жена снова вместе с ним; прибыл ожидавшийся пароход, предназначенный для изучения озера Ньяса. Его радовало также, что в Магомеро все шло благополучно. Ничто, казалось, не предвещало, что 1862 год станет черным годом для него и для университетской миссии.

Вверх по реке они двигались очень медленно: на Замбези был паводок, вызвавший очень мощный встречный поток, да и машины "Пионера" давно нуждались в осмотре и кое-каком ремонте. Ливингстон решил сделать остановку около Шупанги - как раз на полпути между дельтой и Сеной, чтобы выгрузить детали судна "Леди Ньяса", собрать его и буксировать до порогов Мёрчисона на реке Шире. Это, естественно, сильно задержало экспедицию, и для преодоления пути, который она первоначально надеялась пройти за шесть дней, потребовалось теперь целых шесть месяцев.

За несколько дней до прибытия "Пионера" в Шупангу капитан Уилсон и доктор Кёрк выехали вперед на двух судовых шлюпках, чтобы доставить барышню Макензи и госпожу Бэрруп в Магомеро: им незачем было долго оставаться здесь, ибо на миссионерской станции, конечно, их ждали.

В Шупанге "Пионер" причалил к берегу. Ливингстон и его жена остановились в доме, где находилась штаб-квартира португальского губернатора во время похода против Марианну. Не теряя времени, экспедиция приступила к сборке парохода "Леди Ньяса".

Прошло лишь несколько недель, а обе судовые шлюпки с капитаном Уилсоном и доктором Кёрком неожиданно вернулись. С ними были и обе дамы. Они не доехали до Магомеро, так как уже в деревне вождя Чибисы в верхнем течении Шире узнали, что епископа Макензи и миссионера Бэррупа нет в живых.

Их неосмотрительность обернулась трагедией. В ожидании прибытия дам оба миссионера отправились им навстречу. Их не остановили ни сильные дожди, ни могучий паводок на реке Шире. Оба они вскоре заболели, так как постоянно были мокрые, но продолжали свой путь. Маньянджа из-за сильного течения отказались везти их в лодках. Тогда вызвались три макололо, и все сели в одну лодку. Вечером они решили устроить стоянку на берегу реки, но москиты их так донимали, что пришлось вернуться в лодку и плыть дальше. В темноте лодка попала в водоворот и перевернулась. Люди, правда, остались живы и даже лодку сумели спасти, но все вещи - одежда, продовольствие, медикаменты - пропали. Насквозь промокшие, усталые, искусанные москитами, путники всю ночь провели в лодке, вытянутой на берег. Утром они продолжили путь, и в тот же день епископа свалил тяжелый приступ лихорадки. Больного пришлось перенести в ближайшую деревню, находившуюся под властью недружелюбного вождя. Там епископа положили в хижину на циновку, где он пролежал три недели без всякого присмотра, без лечения, почти без пищи и умер. Бэрруп, у которого началась дизентерия, тоже едва держался на ногах; предчувствуя кончину, он велел похоронить его на берегу Шире. Тогда макололо решили везти миссионера в лодке обратно в Магомеро. Когда лодка прибыла туда, ослабевший Бэрруп совсем не мог идти - макололо сделали носилки из веток и принесли его в Магомеро. Там он вскоре и умер.

Спустя несколько дней после возвращения капитана Уилсона, доктора Кёрка и обеих дам приплыли на лодках из Магомеро миссионер Уоллер и еще несколько участников миссии. Дела там шли все хуже и хуже, наступил голод; от нехватки пищи страдали как миссионеры, так и жители окрестных деревень. Миссионеры, в том числе и покойный епископ, были также повинны в случившемся. Вопреки совету Ливингстона не вмешиваться в споры между африканцами они вступили в борьбу с ваяо, охотившимися за невольниками, сожгли одну деревню и даже забрали у них овец и коз. Ваяо же, поддержанные португальцами, поставлявшими им боеприпасы и ситец, в отместку уничтожили весь довольно богатый урожай маньянджа. Затем в довершение всех бед наступила засуха. Ища спасения от голода, Уоллер раздобыл взаимообразно несколько лодок и отправился вниз по реке, чтобы достать там продукты.

Позже Ливингстону стало известно, что Уоллер достал продовольствие и повез его вверх по Замбези и Шире, но, не доходя до порогов Мёрчисона, узнал, что его коллеги сбежали из Магомеро и отправились вниз по реке Шире. Во время перехода по жаркой низменности умерли еще два миссионера.

Ливингстон не мог оставить Шупангу, пока "Пионер" не доставил остальные детали "Леди Ньяса". Но ему очень хотелось как можно скорее покинуть эту вредную для здоровья местность, где непрерывно свирепствовала лихорадка. В середине апреля заболела лихорадкой и госпожа Ливингстон. Несмотря на лечение и заботливый уход, здоровье ее быстро ухудшалось. Хинин вызывал у нее лишь рвоту и оказался бесполезным. Больная лежала без сознания, и 27 апреля с заходом солнца Мэри Ливингстон навсегда покинула мужа и своих детей.

Перенеся тяжелый удар, самый тяжелый в его жизни, Ливингстон продолжал работу в Шупанге. В июне "Пионер" доставил последнюю партию деталей судна "Леди Ньяса". После этого члены экспедиции приступили к выравниванию берега Замбези для спуска судна, рубили и обтесывали стволы пальм для стапелей, и 23 июня состоялся наконец спуск на воду "Леди Ньяса". Но пока грузили экспедиционное имущество, наступило сухое время года, и уровень воды в Замбези и Шире настолько упал, что нельзя уже было буксировать новое судно до самых порогов Мёрчисона, как предполагалось. К тому же португальцы стали требовать пошлину за проезд по Замбези.

Встретившись с таким препятствием, Ливингстон решил направиться на "Пионере" к реке Рувума, на которую у португальцев не было претензий. Но прежде надо было починить машины и руль "Пионера", и поэтому к устью Конгоне удалось отплыть только в начале сентября.

Непредвиденные дефекты судна, постоянно менявшийся уровень воды, быстрины и мелководье реки - все это привело к задержке экспедиции на многие месяцы. Пересекая несколько лет назад весь материк, Ливингстон собрал гораздо больше сведений, чем сейчас, хотя на этот раз в его распоряжении было намного больше денег и транспортных средств, чем тогда. Но, имея все это, он оказался в большой зависимости от многих внешних факторов, на которые при всей своей энергии и решительности он не мог оказать какое-либо влияние.

На "Пионере", имевшем слишком глубокую осадку, Ливингстон продвинулся еще меньше, чем два года назад. Правда, он предвидел это и решил плыть вверх по реке на двух судовых шлюпках. Но и это оказалось нелегко: при столь низкой воде река изобиловала песчаными отмелями. К тому же во многих местах образовались запруды из деревьев, принесенных в половодье.

Но Ливингстону не терпелось решить вопрос, соединяется ли Рувума в своем верхнем течении с озером Ньяса или нет, и если да, то можно ли использовать ее для прохода судов от океана до озера хотя бы на короткий период, во время высокой воды. Если это так, то тем самым для английских купцов и миссионеров был бы открыт доступ к озеру Ньяса, не контролируемый португальцами.

В первую неделю плавания почти никто не встретился путешественникам. Деревень здесь не было видно: они прятались в густых джунглях, что в какой-то мере спасало жителей от охотников за невольниками и грабителей. Да и в тех деревнях, где побывали путешественники в последующие недели, жители выглядели столь напуганными, что Ливингстону трудно было купить даже продукты, пока одна женщина не осмелилась продать им курицу. С ее легкой руки все стали предлагать кур, муку.

На левом берегу Рувумы, на плодородной равнине, стояли покинутые деревни. Обитатели же их ютились во временных хижинах на прибрежных низинах. Почти все свои пожитки и продовольственные запасы они оставили в деревнях: им было не до того, чтобы спасать вещи, хотя бы самим спастись. Невольничья дорога тянулась от озера Ньяса до гавани Килва, пересекая эту местность. В определенный сезон, когда по ней проходили работорговцы, опасно было оставаться в деревнях.

Однажды путешественники заметили, что за ними вдоль берега следует группа воинов, вооруженных луками и кремневыми ружьями. Они явно намеревались напасть на экспедицию, ибо на изгибе реки обогнали ее лодки. Вдруг над головами путешественников прожужжала стрела. Ливингстон приказал отойти как можно дальше от того берега, на котором находились воины, а одному из своих африканских спутников велел по мелководью выйти навстречу им и, как обычно, объяснить, что чужеземцы пришли сюда не ради войны, а лишь для того, чтобы исследовать реку и наладить торговлю хлопком и слоновой костью.

В то время как переводчик обращался к воинам, несколько их прыгнули с берега в воду, направляясь к лодкам; на ходу они натягивали тетиву и целились в сидящих в лодке. Стоявшие на берегу также держали наготове кремневые ружья и стрелы. Заросли за их спиной образовали хорошее прикрытие: выстрелив, они одним прыжком могли оказаться в укрытии и, будучи невидимыми, вновь зарядить ружья или вытащить новую стрелу из колчана. Так как смелость нападающих всегда возрастает, если им покажется, что противник плохо вооружен, Ливингстон велел переводчику сказать им, что он и его спутники вооружены лучше и боеприпасов у них достаточно. "Но мы, - продолжал Ливингстон, - не хотим проливать кровь детей того же "великого отца", которому принадлежим и мы, и, если вы вынудите нас драться, то вся вина падет на вас". Такое увещевание не являлось чем-то необычным: вступая в войну друг с другом, африканские племена, как правило, прибегали к таким словам. После длительных переговоров предводитель и его воины сложили оружие и ждали прибытия посланника.

Проплыв свыше полутораста миль, экспедиция встретила препятствие каменистые пороги с узким проходом, через который можно было пройти только на пироге. До исходного пункта работорговцев на восточном берегу озера Ньяса оставалось еще около пятнадцати дней пути. На западе, в направлении озера, над равниной возвышалась голубая цепь гор. Совершенно не верилось, чтобы мелкая Рувума выше стала более удобной, чем здесь для прохода шлюпок или даже для пароходов. Местные жители предупреждали еще об одном трудном участке в верхнем ее течении, где, говорят, однажды разбилась лодка с рабами. Многие жители и здесь утверждали, что Рувума вытекает из озера Ньяса, правда, в своем истоке она, мол, очень узкая. И все же, несмотря на пороги Мёрчисона, добраться до озера, по-видимому, легче по реке Шире, чем по Рувуме.

Ливингстон все же был доволен достигнутыми результатами и решил возвратиться, сожалея, правда, что ему так и не удалось найти истоки Рувумы. После месячного плавания на "Пионере" он со своими спутниками возвратился в Шупангу.

Глубокое разочарование и крушение планов

В январе 1863 года Ливингстон отправился в путь к озеру Ньяса. А до этого он предпринял поездку на остров Джоханна и в Келимане. На Замбези, у Шупанги, его ожидала уже готовая "Леди Ньяса". "Пионер" взял ее на буксир и, пользуясь благоприятным уровнем воды, направился вверх по Замбези, а затем по Шире к порогам Мёрчисона.

Перед первым порогом Мёрчисона судно вытащили на берег и разобрали на части. Ливингстон решил проложить дорогу длиной около сорока миль на участке, по которому намеревался перевезти судно в разобранном виде в обход порогов.

Когда участники экспедиции в первый раз тащили свое судно в обход порогов, жители толпами следовали за ними. Женщины предлагали купить муку, овощи, кур; молодые парни выполняли вспомогательные работы. Теперь в этой местности господствовала удручающая тишина. "Португальцы из Тете основательно поубавили наших помощников, нельзя было достать свежих продуктов, кроме дичи, даже для наших местных участников экспедиции продукты приходилось привозить с Замбези, за сто пятьдесят миль отсюда".

Скудное питание - соленое мясо без овощей, непривычные климатические условия, подавленное настроение способствовали заболеваниям. Доктор Кёрк и Чарлз Ливингстон так тяжело болели дизентерией, что руководитель экспедиции решил отправить их в Англию. Но и его самого дизентерия свалила на целый месяц. Когда он снова поднялся на ноги, то был таким худым, что напоминал скорее тень.

19 мая его брат и доктор Кёрк покинули экспедицию.

В начале июля, когда Ливингстон вернулся на "Пионер" из рекогносцировочного похода к верхним порогам, его ожидала депеша из Англии: на основе его отчетов британское правительство пришло к выводу о необходимости прекратить работу экспедиции и отозвать ее.

В его путевых записках нет ни слова разочарования или критики этой меры правительства, хотя она застигла его в такой момент, когда он решил нанести удар по работорговле. Он писал даже о "мудрости" правительственного решения, неизбежность которого подготовил своими отчетами. Решение правительства показалось ему обоснованным: впереди, между порогами Мёрчисона и озером Ньяса, неистовствовали ваяо; позади него Марианну сеял смерть и опустошение, а за спиной охотников за невольниками как зачинщики и подстрекатели стояли купцы, чиновники и офицеры, вплоть до самого губернатора. Пока сохранялись такие порядки, все попытки искоренить работорговлю в этой колонии и в прилегавших к ней местах были обречены на провал. И Ливингстон вынужден был признать это.

До декабря, когда должно было начаться половодье, плыть на "Пионере" к побережью было невозможно. К тому же нужно было время, чтобы вновь собрать "Леди Ньяса". До возвращения в его распоряжении оставалось полгода. Стремясь лучше использовать это время, Ливингстон намеревался волочить лодку в обход порогов Мёрчисона, затем плыть вверх по реке Шире до озера, а дальше, используя парус, добраться до северной оконечности озера, но на этот раз вдоль его восточного берега. Четыре года назад он исследовал лишь западный берег и из-за опасных штормов не отважился перебраться к восточному. Теперь он планировал ответить на все еще не решенный вопрос об истоках Рувумы.

Ливингстон подобрал себе двадцать сопровождающих: макололо и пять выходцев с нижнего течения Замбези. К ним присоединилось еще несколько человек, приехавших с острова Джоханна; на них возлагалась забота о повозке с погруженной на нее лодкой. Достигнув конца проложенной дороги, эти островитяне отправились домой вместе с повозкой, а дальше подданные вождя Чибисы понесли лодку на плечах. Выше порогов макололо и замбезийцы спустили ее на воду и погнали навстречу течению.

У скалы, выступавшей среди реки, вода, с силой ударяясь о нее, образует водоворот; из осторожности макололо хотели вытащить лодку из воды и перенести ее в обход препятствия. Но замбезийцам очень хотелось показать, что они более искусны в этом деле. Трое из ник прыгнули в лодку, а двое других, напрягаясь изо всех сил, тащили ее навстречу течению. Вдруг раздался крик ужаса: сильный поток вырвал бечеву из рук этих незадачливых бурлаков, и шлюпка мгновенно повернулась носом в противоположном направлении. Затем она опрокинулась, еще раза два перевернулась в водовороте и помчалась как стрела навстречу порогам. Трое сидевших в лодке бросились вплавь и тем спаслись. Ливингстон, макололо и замбезийцы кинулись было вдогонку за лодкой; они бежали, сколько хватило сил, но все было напрасно.

Пятеро виновных робко подступили к Ливингстону, склонившись, коснулись обеими руками его ступней - так принято у них просить прощения. От охватившего его волнения Ливингстон не мог вымолвить ни слова. Но когда он увидел их полные раскаяния глаза, ему казалось, что они походят на того "ребенка, который по собственной инициативе взялся принести папе чашку чая, но, уронив ее, со страху разревелся". Он выносит приговор: вернуться к судну и принести на себе продукты, ситец, бусы, а далее тащить столько груза, сколько они осилят, чтобы как-то искупить вину. "Ужасно досадно потерять припасы и лишиться средств передвижения, необходимых для исследования восточного и северного побережий озера. Однако огорчаться по этому поводу было бы все равно что плакать над пролитым молоком. Единственное, что нам оставалось, - это приналечь на собственные ноги".

Лишившись лодки, Ливингстон вынужден был изменить свой план. Он отказался от намерения исследовать восточный берег озера Ньяса, надеясь сделать это в следующий раз. Вместо этого он направился на север вдоль западного берега озера - параллельно тому пути, который он проделал в лодке два года назад. Затем он намеревался направиться в глубь материка, чтобы разыскать там другое большое озеро. Оно якобы находилось западнее озера Ньяса, в глубине материка; там еще не бывали европейцы. Времени, казалось, для этого хватит, но в ожидании пятерых замбезийцев ему пришлось терять столь драгоценные для него дни.

Наконец они прибыли в сопровождении механика Рея и интенданта судна "Пионер" Байнеса. Рей принес приятные вести: сборка судна "Леди Ньяса" идет без задержки, работают он и три английских матроса. Ливингстон дал ему указание подготовить судно к плаванию, чтобы в октябре доставить его на побережье. Интенданта же, который в последнее время стал прихварывать, он взял с собой, надеясь, что перемена климата благоприятно скажется на его здоровье, а в походе у него будет заместитель. Помощниками носильщиков он пригласил бежавших из своих мест маньянджа.

И снова путь пролегал по обезлюдевшей местности; оставшиеся в живых влачили жалкое существование. Ливингстон удивлен: так густо прежде была заселена эта местность, и не только вблизи реки, но и вдали от нее, и с каким радением обрабатывались здесь поля. Теперь же деревни опустели, в запущенных садах паслись слоны и буйволы. Иногда попадались деревни, сумевшие создать надежную защиту от налетов ваяо. Неожиданное появление чужеземцев вызвало тревогу у здешних жителей: они сочли их за врагов. Позже Ливингстон предпринял некоторые меры: в каждой деревне он просил послать кого-нибудь в ближайшее попутное селение, чтобы заранее сообщить об их прибытии и рассказать жителям о пришельцах. Однако люди относились к чужестранцам недоверчиво.

Однажды Ливингстон со своими людьми прибыл в укрепленную деревню. Участок перед палисадом был очищен от деревьев и кустарников, чтобы нападавшие не имели укрытия. Из-за палисада доносилась барабанная дробь. Люди праздновали победу над мазиту, пытавшимися ворваться в деревню с целью грабежа. Защитить деревню жителям помогли кстати оказавшиеся здесь бродячие торговцы - бабиса, вооруженные мушкетами. Англичан, оказывается, они уже видели, видели их суда, кое-кто из них побывал даже в Келимане и на Мозамбике. "В то время как маньянджа рассматривали нас с благоговением, так как для них мы были людьми непохожими на всех тех, которых они до этого видели, бабиса входили в наши хижины и садились с видом людей, которые привыкли к приличному обществу". Когда они собирались уезжать, Ливингстон обстоятельно расспросил их о неизвестной для него стране, лежащей к западу от озера Ньяса.