Декадентсво в морали

I.

В последние годы не только у нас, но и в Европе, вопросы о морали пользовались исключительным вниманием публики. Сочинения Достоевского и Толстого не только изучались и читались нарасхват за-границей, но и вызвали толпу подражателей, — как беллетристов, так и философствующих публицистов. В западной Европе и Америке явление это обусловлено иными причинами, чем у нас. Западные общества стоят на рубеже между старым строем жизни, развившимся у них в течение двух последних веков, и строем грядущим. Старый строй ставил в переднем углу капитал; грядущий строй ставит во главе всего труд.

Подобные социальные перемены не мыслимы без обширных изменений во всем остальном ходе жизни — умственной, моральной и т. д. Наше время поэтому можно справедливо назвать временем смутного умственного брожения, или, употребляя термин Огюста Конта, — умственной анархией. Что такое умственная анархия? Это — такое состояние общества, когда еще не выработались, не установились общественные, философские и моральные идеалы и принципы, более или менее тождественные у всего общества, а потому способные объединить его, т.-е. ведущие к одинаковым общим целям и задачам. Подобное состояние общественного интеллекта напоминает тот разброд, который символически прекрасно изображен в истории с Вавилонской башней: люди вдруг заговорили на разных языках и перестали понимать друг друга. При таких условиях постройка башни сделалась невозможной.

Если, вместо башни, мы подставим в этой истории задачу устроения общественной жизни, а вместо смешения языков — смешение идей, верований, идеалов, принципов, то мы поймем великий дидактический смысл древней священной легенды. Она учит людей — стремиться к умственному и моральному единству, без которого общество, как целое, не может существовать прочно, — жить и развиваться успешно. Впрочем, эта истина бессознательно живет в каждом: она заставляет людей пропагандировать среди близких или сограждан свои идеи, идеалы, принципы; она заставляла в древние эпохи заботиться об обращении всех членов общественного тела к какой нибудь одной религии; она заставляет в наше время лихорадочно заботиться о распространении просвещения среди народных масс, оторванных умственно от жизни, задач и интересов интеллигенции; она же заставляет, например, в Англии, устраивать тысячи учреждений для проведения в народ результатов современной науки, а в Америке она же вызвала, — наряду с деятельной пропагандой различных религиозных сект, — такую же пропаганду, напр., эволюционной этики Герберта Спенсера: множество кружков и обществ разрабатывают основные начала этой этики, популяризируют их в массе путем чтений и публичных дебатов, напоминающих церковные проповеди и т д., и т. д. Таким-то образом совершается работа необходимого общественного объединения в тех странах, где частная инициатива сильна и предприимчива. И вот почему, в таких странах, умственная и моральная анархия не носит того острого характера, парализующего жизнь и деятельность общества, — какой она имеет в странах застоя, в странах, не развивших у себя самодеятельности и частной инициативы. Здесь кризисы мысли и морали могут затягиваться на бесконечное число лет, обостряясь все больше и больше и доходя до настоящего вавилонского смешения языков.

Откуда же возникает умственная анархия? Нельзя-ли ее прекращать мерами внешними, внешним подавлением и запрещением мысли и рассуждения?

История показывает, что такие внешние меры приводили к обратным результатам. Умственная анархия не есть какая либо болезнь, а лишь естественный момент в процессе постоянного развития, временами усиливающийся, выступающий сильнее. Причиной умственной анархии бывает вначале естественное стремление человеческого ума к изобретательности или творчеству во всех областях, а, в том числе, и в области мысли, науки, морали. Целые столетия кажущегося затишья и полного единообразия — умственного, религиозного, морального, политического сменяются, повидимому, внезапно — общей умственной дифференциацией. Но это только так кажется. При самом полном затишье, при самом глухом единообразии, какое, напр., было в Европе, в средние века, мысль работала энергично у отдельных единиц, критикуя настоящее и создавая те поправки, которые называются обыкновенно «новыми идеями». Эта работа мысли зарождается все в большем и большем числе умов, создает новые приемы мысли и научного исследования, открывает новые факты, из них создаются новые гипотезы, новые теории... В следующей затем стадии, мысль начинает работать в направлениях совершенно неожиданных, разбивается на множество групп, борющихся за свое преобладание; одни из них, действительно, побеждают и охватывают тысячи и миллионы людей; другие вырождаются и гибнут; таким-то образом, напр., в средние века одержали верх, с одной стороны — несколько реформационных учений в области религии, разделив Европу на известное число вероисповеданий, а, с другой стороны, над этим разделением уцелело могучее общее и объединяющее научное мышление или наука, которая потому и стала центром и источником надежд, — что только она, в конце долгого процесса, оказалась универсальной, всемирной, тогда как все другие течения мысли, хотя и победившие, — оказались местными, разделяющими человечество, т.-е. объединяющими только его отдельные группы.

Этот великий процесс, являющийся то в больших, то в меньших размерах у всех исторических народов, может казаться анархией мысли и морали только в период своего апогея, после которого начинается новое перераспределение сил и общественных групп, — новые формы единства и соответствующей жизни. Проходят года, и в этом новом единстве опять работает мысль единиц, снова зарождается тот же процесс критики настоящего и творчества новых идей, форм и отношений.

Так происходит дело, когда процесс развивается нормально, из недр самого общества и на почве живых потребностей улучшения жизни. Иной характер носит тот же процесс там, где интеллигенция возникла искусственно, подражательно, или отделена от народа китайской стеной, не позволяющей сделать почти ни одного шага к тому умственному эндосмозу и экзосмозу, который является неизбежным условием жизненности и здоровья — и самой интеллигенции, и народа. Только при постоянном общении с народом, интеллигенция может проникаться его потребностями, нуждами, скорбями, его умственными течениями и запросами. Только при таком общении, она может вносить в народ здоровый и правильный прогресс, отвечающий непосредственно на нужды народной жизни, — как материальные, так и духовные; только при таком общении возможен обоюдный живой духовный обмен. Без этих условий, народ является, говоря словами Достоевского, — одиноким и покинутым, а интеллигенция — висящей в пустоте или замуравленной в четырех стенах своих мертвящих кабинетов. И, понятно, что интересы такой интеллигенции оказываются, — по крайней мере, у большинства ее, — интересами призрачными, выдуманными, искусственно-болезненными, каким-то кошмаром. Или же, еще чаще, у нее атрофируются какие бы то ни было интересы; время ее ничем живым не наполнено; его приходится «убивать», а не употреблять на живое дело или живую мысль. Самая мысль вырождается и глохнет под гнетом сознания, что она не нужна для жизни, что она, в такой среде — забава, а не живое дело, могущее перейти в действительность. Подобное состояние мысли особенно бросается в глаза у нас в провинции: люди, совсем молодые и еще недавно выступившие в жизнь с запасом прекрасных стремлений, уже через год, много два, теряют всякий аппетит к умственной жизни, к чтению, к какой бы то ни было общественной инициативе. Карты становятся единственным их занятием. Нынешним летом кто-то собрал статистические данные о том, сколько истрачено денег на карты в Одессе, — этом «центре южно-русской цивилизации», в этом приморском, университетском городе, где умственная жизнь могла бы бить ключом: оказалось, если память не изменяет мне, что карт было куплено в Одессе на 40.000 рублей. Интересно бы сопоставить суммы, затрачиваемые в России с одной стороны на книги, а с другой — на карты. Желающие ознакомиться более подробно с совершенным оскудением русского общества в умственном отношении могут найти убедительны материал по этому вопросу в книге г. Н. Рубакина «О русской читающей публике». Понятно, что при таких условиях умственной жизни, даже и та работа мысли, какая имеется в наличности, носит, — за небольшими исключениями, — характер скорее праздной забавы и развлечения от тоски, чем серьезного дела. Вот почему у нас вдруг ни с того, ни с сего объявляются какие нибудь «новые» направления в литературе, не только не имеющие в себе ничего нового, но давно сданные в архив. Их новизна состоит разве только в неожиданности того сумбура, который казался совершенно забытым, но вдруг снова выплывает в новой обложке и с новыми словами. Таким образом, мы, например, имели удовольствие пережить свою «эпоху возрождения», но только не европейскую, которая была возрождением наук и искусств, а эпоху возрождения мистицизма 20-х годов, эстетизма 30-х годов, метафизики 40-х годов и даже Грече-Булгаринского патриотизма. И все это в то время, когда народ переносил величайшие невзгоды холерной эпидемии, голода, — когда он тонул в беспросветном мраке невежества, безграмотности и таких суеверий, которые кончались человеческими жертвоприношениями!

Такое состояние русской общественной мысли не есть, конечно, состояние анархии мысли в том виде, как оно бывало в Европе. Это — просто вырождение мысли, атавизм, декадентство. Правда, подобное декадентство замечалось в последнее время и у нашего политического «друга», Франции. Но там, среди кипучей умственной и политической жизни, среди гигантской научной, умственной и просветительной деятельности, оно — незаметная капля в океане; там оно — плод нескольких больных и вырождающихся мозгов, которые неизбежны во всякой стране, как неизбежны обитатели домов для умалишенных.

В стране, где представители интеллигенции могут считаться сотнями тысяч и миллионами, подобное явление не представляет ничего характеристического. Наоборот, там, где представителя умственной жизни должны считаться, если не сотнями, то маленькими тысячами, это-же самое явление весьма знаменательно: тут оно является плодом жизни в пустом пространстве; такая жизнь порождает невольно, — вместо здоровой мысли, отвечающей на запросы народной жизни, — бесплодную игру в умственные бирюльки, бесцельное толчение воды в ступе...

Одним из отличительных признаков нашего умственного декадентства являются, напр., нападения на науку, составляющую у нас первую и важнейшую потребность. Наши декаденты зовут общество в таинственные дебри метафизического мистицизма, сбивая с толку слабое сознание общества, которое и без того мечется из стороны в сторону, не умея в темноте отыскать себе определенного принципа или критерия для правильной постановки своих отношений к действительной жизни и ее вопросам.

Но, конечно, наши декаденты мысли уделяют особое внимание модным моральным вопросам. И чего тут только нельзя встретить: один, смешивая свободу воли с внешней свободой, доказывает, что нам не нужно ничего, кроме выработки личной внутренней свободы; другой, — путая этику, как науку о морали, с научной моралью, как суммой принципов, вытекающих из широкого научного миросозерцания, — громит науку за ее вторжение в область интимных вопросов сердца и чувства: третий требует, чтобы все научные и философские теории морали были забыты, и мы руководились бы только совестью: она все знает и всему научит... Я не предполагаю в этой небольшой статье рассмотреть это декадентство мысли в его целом. Для первого этюда я беру только маленький уголок, касающийся той путаницы, какая вносится декадентством в область морали.

Я постараюсь показать, что отрицание в этой области значения науки и мысли не оправдывается ни одной из существующих этических теорий, — конечно, если мы будем применять их основные положения с должной последовательностью.