Декадентсво в морали

V.

Посмотрим теперь на теорию эволюционную, которая допускает внутренний голос, под именем моральных чувствований или эмоций, нравственных инстинктов и т. п. При этом, происхождение его объясняется тем, что тысячелетний опыт предков отлагался в строении мозга и нервов. Этим способом постепенно образовались внутри нас готовые механизмы морали, «организованный опыт ее», и даже совесть. Существуют ли в науке положительные факты, подтверждающие эту гипотезу? — Фактическое подтверждение существования подобных механизмов мы находим в явлениях, так называемого «нравственного помешательства» (moral insanity).

Замечено, что при этой болезни, нравственные свойства людей угасают с замечательной постепенностью — от самых высших к низшим. Гёглингс Джексон назвал это явление «диссолюцией» в противоположность «эволюции». То есть, в моральном помешательстве должны атрофироваться мозговые наслоения, постепенно приобретавшиеся в процессе эволюции, но только в обратном порядке: эволюция сперва развивала низшие свойства, а потом высшие. Диссолюция начинает этими последними и кончает первыми.

Таким образом, вопрос о существовании моральных «механизмов» (в той или иной форме) может считаться бесспорным. Но есть другое затруднение: по учению эволюционной морали, эти механизмы вырабатывались, как приспособление или отпечатки наилучшего поведения в тех условиях жизни, какие переживали наши предки. Но, в течение тысячелетий эти условия могли быть — и, очевидно, были — совершенно не похожи на наши современные условия. Стало быть, то, что было там наилучшим поведением и приспособлением, может для нашей эпохи быть наихудшим. Напр., механизмы, выработавшиеся в период хронических войн, хищничества, родовой мести, насильственного приобретения собственности, рабства, людоедства, многоженства, многомужества и т. п., могут только мешать нам жить в современной действительности. И это подтверждается отчасти фактами, отчасти научными теориями современных криминалистов—антропологов: они утверждают, что, так называемые, преступники (хотя не все, конечно) представляют собою не более как возвращение к типу предков (атавизм). То есть, у них или атрофированы механизмы более современной морали, и поэтому действуют механизмы древние, или просто эти древние механизмы действуют в них с особой силой. И вот, человек, которого в какую нибудь древнюю эпоху считали бы великим героем, в наше время попадает в тюрьму, ибо тогдашняя добродетель, — напр., кровавая месть врагу и его близким, — теперь есть преступление. Что механизмы старой, архаической морали не уничтожаются в мозгу, а только прикрываются новыми механизмами, — как геологические слои земной коры, — ясно из тех же фактов атавизма. Ведь, современный человек не мог бы обращаться в тип своего предка — людоеда или полигама, или тальониста, — если бы в нем не сохранились, где-то под спудом, механизмы тысячелетнего прошлого. Но из всего вышеизложенного возникает вопрос: может ли со временный человек безусловно верить своему побуждению, вызываемому этими механизмами? Может ли он без какого-то иного критерия сказать, — не действует ли в нем механизм, совершенно негодный и даже опасный в наше время, и не является ли его побуждение продуктом атавизма?

Каждому беспристрастному мыслителю станет отсюда очевидным, что внутренний голос, обусловленный этими механизмами, никоим образом не может и не должен быть критериумом или руководителем нашего поведения, хотя de facto очень часто, если не постоянно, — он является им.

Где же критерий, который помог бы нам разобраться в этих самопротиворечивых «голосах» эволюционных механизмов?

Быть может, этот критерий заключается в том альтрюизме (побуждении жить для других), который выработался, — по той же эволюционной теории, — как высший продукт всего морального процесса?

Посмотрим.

Эволюционные теории (ведь, их несколько) предлагают и несколько объяснений этого эволюционного альтрюизма, залаженного у нас в мозгу.

По теории «естественного подбора» и «борьбы за существование», этот альтрюизм мог возникнуть следующим образом: для сохранения какого-либо общества животных или известного племени людей было нужно, чтобы отдельные индивиды жертвовали собою для целого стада или общества. Те общества, которые имели большее число индивидуумов, одаренных героическим самоотвержением или преданностью своему племени, должны были побеждать племена эгоистов, разрозненных и незащищающих друг друга. Таким образом этот альтрюизм усиливался подбором, на развалинах эгоистических общин и племен.

Другое объяснение, — ближе стоящее к Спенсеровской эволюционной теории, и могущее дополнить первое объяснение, — состоит в следующем: сам опыт борьбы и жизни заставлял избирать более альтрюистические действия, ради самосохранения и эгоизма, т. е. заставлял приспособляться к общественной среде и ее требованиям. Таким образом, создавались все большие и большие привычки к самопожертвованию или альтрюизму, переходившие затем в механизмы.

Наглядно это можно представить в виде человека, изучающего фортепианную игру: он сперва сознательно ищет на клавишах ноту, изображение которой видит на бумаге; потом упражнение переходит в привычку нервов и мышц — бессознательно брать нужные клавиши; наконец, образуется, по всей вероятности, нечто в роде механизма или механического приспособления (проторенного пути в нервах).

Это сравнение всего нагляднее показывает нам полную недостаточность одного такого альтрюизма для руководства в наших современных жизненных условиях.

Для наглядности, продолжим наше сравнение с виртуозом: его механизмы прекрасно приспособлены, напр., для скрипки, но он ничего не в силах сделать с ними на фортепиано: те места, которые приходится трогать пальцами для получения известных нот, здесь — другие, как и в каждом другом инструменте — гитаре, трубе, флейте и т. п. Приходится начинать упражнение сначала.

Но не тоже ли самое в альтрюизме, выработанном среди общественных условий, непохожих на наши? Спенсер доказывает, что наилучшее поведение в обществах воинственного типа вредно в обществах промышленного типа, сменивших первый из этих типов.

Напр., воинственный альтрюизм требовал абсолютного подчинения воле и команде одного лица, т.-е. требовал подавления в себе способности размышлять и обсуждать свои действия. Успех же промышленных обществ требует, наоборот, везде и всюду личной инициативы, изобретательности, самодеятельности, личного творчества.

Ограничусь этой небольшой иллюстрацией, хотя мог бы привести их сотнями, взяв у того же Спенсера. И так, надо ждать тысячелетия, чтобы новая практика, новые приспособления выработали новые аппараты этого альтрюизма, годные для нашей эпохи? Но, к счастью, ожидать этого не нужно, и есть в основе морали еще сила, работающая постоянно, и эволюция которой вовсе не требует тысячелетий упражнения и приспособления. Но о ней после; теперь же подведем итог тому, что дала нам эволюционная теория по занимающему нас вопросу. Из предыдущего очевидно, что чувствования, развившиеся в нас эволюционным путем, требуют научной проверки и работы мысли, без чего мы можем оказаться в положении слепого, которого ведут другие слепые.

Но не следует забывать, что весьма многие из чувствований, заложенных в нас эволюционным путем, мы способны принимать за самые чистейшие внушения совести. Ведь, никакого внутреннего, субъективного признака для отличия их друг от друга не существует. Разобраться же в этих чувствах возможно только на основании знания об их происхождении, так как генезис их, во многих случаях, уже объяснен эволюционистами. Только зная этот генезис, т.-е. условия их происхождения, мы в состоянии бороться с такими побуждениями и мотивами, которые представляют собою остатки форм жизни дикой или варварской и уцелели в нас только как «переживания» давно исчезнувшего состояния морали, приспособленного к условиям, совершенно не соответствующим теперешней действительности.