Декадентсво в морали

III.

Что касается утилитарианизма или рассуждающей морали, то, само собою разумеется, она совершенно невозможна без мысли и науки: в них ее главное основание. В виду этого об утилитарианизме мы могли бы даже и не говорить вовсе, если бы именно он не был в последнее время предметом особых нападений со стороны философствующих декадентов. Еще недавно, в одном из толстых наших журналов, открыто взявшем под свою защиту литературное декаденство, мы читали самые бурные нападения на эту теорию морали, считающую в числе своих главных основателей Бентама и Джона Стюарта Милля. Молодой журнальный невежда называет ее узкоголовой, бездушной, противополагает ей какую-то «высшую красоту», «внутреннее чувство», «мистическое вдохновение», etc., etc.

Заметим, что истинный, философский утилитарианизм никогда не отрицал ни внутреннего чувства, ни красоты. Утилитарианизм требует от нас прежде всего, чтобы мы разобрались в своих потребностях, а, следовательно, и в чувствованиях, и путем строгой психологической оценки их постарались-бы определить, какие из потребностей дают более устойчивое благо, и при том сопровождаемое менее тяжелыми примесями и последствиями. Конечно, только удовлетворение таких потребностей может дать наиболее ценное и чистое счастье. Таким путем, утилитарианизм ставит впереди других потребностей потребности моральные и умственные. Затем он добавляет к этим психологическим исследованиям, — социологические, и они приводят его к тому, что «счастье отдельных единиц тесно связано с благом общества, т. е. невозможно без счастья большинства». Отсюда — принципом разумного эгоизма утилитарианистов является не узкий личный эгоизм, а наибольшее счастье наибольшего числа людей. Этот принцип сближает мораль утилитарианизма практически с моралью «любви к ближнему», с моралью симпатии и внутреннего голоса, требующего служения другим. Разница, в сущности, лишь в том, что здесь разумным убеждением и научным исследованием достигается то, что, по другим теориям, является вложенным в нас будто бы в виде готовых побуждений, наитий и интуиций.

Какое же право имеют наши декаденты громить утилитарианистов за бессердечие, за неуважение к каким-то «высшим требованиям духа?» Не следует-ли, наоборот, сказать утилитарианистам огромное спасибо за то, что они подтвердили и доказали научно справедливость тех требований, которые ставятся непосредственным нравственным чувством? А они сделали именно это, потому что, повторяю, их принцип «наибольшего блага наибольшего числа людей», есть практически то же, что и заповедь «любви к ближнему» или знаменитая формулою Канта, требующая такого поведения, которое мы сами могли бы желать, как всеобщего закона. Ведь, если утилитарианисты приходят к требованию — служить благу большинства и при том предпочитать высшие потребности низшим, — если они приходят к этому разумными рассуждениями и исследованиями, опирающимися на начало пользы, — то это, во 1-х, не значит, что они этого разумного вывода не чувствуют или не чувствовали даже ранее того, чем пришли к нему рассуждением; во 2-х, это значит только, что они критически дополнили слепое чувство разумным убеждением, и в 3-х, что они поставили, таким образом, лучшие положения интуитивной морали на новую высоту, придали им новую силу и освободили человека от обычного раздвоения требований разума и внутреннего чувства. Это — величайшая заслуга, и громить ее упреками значит не понимать того, что говорят другие, и что говоришь сам.

Нужно-ли добавлять, что мораль утилитарианистов или, по меньшей мере, — попытки оправдать для себя самого разумом лучшие побуждения своего нравственного чувства, (т. е. доказать их пользу для себя и для других) — испытывал каждый мыслящий и добросовестный человек. Отрицать это может или лицемер, или человек, не умеющий наблюдать над собою. Этим я не хочу сказать, что мораль утилитарианистов охватывает и объясняет всю мораль, какой мы живем. Но она несомненно составляет один из элементов всей морали, управляющей каждым из нас, какой бы теории он ни держался. В течение дальнейшего изложения читатель убедится, что мораль — вещь вовсе не такая простая, как кажется, — что ее источник не один, и что целое здание морали слагается из источников, уловленных в отдельности (хотя и не точно и чересчур ревниво-односторонне) различными и даже враждебными теориями.

Мне остается относительно утилитарианизма сказать еще только два слова: он нуждается, как мы видели, в мысли и науке даже для самого своего построения, и этим отличается от морали внутреннего наития. Но в приложениях своего принципа к действительности, т. е. в определении того, — что-же именно считать благом большинства, он не отличается даже этим, потому что, как я покажу сейчас, — все теории морали нуждаются для применения к жизни своих повелений, в знании, исследовании и мысли. К этому и перейду теперь, начав с тех доктрин, которые полагают, что моральные внушения диктуются мистически сверхчувственной Силой или Разумом, стоящими вне обычного человеческого познавания (Кант и мн. др)