Глава 8

5 июля 1961 года.


Дорогой Александр!

Прошу прощения за то, что так долго не отвечала на ваше последнее письмо. Эта неделя была нелёгкой по ряду причин, о которых я напишу ниже.

Я была рада узнать, что ваши экзамены прошли благополучно, даже древние руны — помните, а вы волновались! С такими баллами по школьным предметам, как у вас, не должно быть сложно заинтересовать начальство Управления правопорядка. Правда, полагаю, вам предстоит сдать ещё какие-то внутренние тесты? Предчувствую, что готовиться мы будем параллельно: я — к экзаменам в московской Высшей школе колдомедицины, вы — к боевым и не только тестам в Управлении. Заранее желаю нам удачи!

Собственно, отчасти решение вопросов с поступлением не позволяло мне уделить время письму вам. На прошлой неделе была подача документов, а на следующей должны объявить, кого допустят до внутренних экзаменов. За допуск я не волнуюсь, поэтому уже сейчас начала готовиться к самим тестам. Облегчает жизнь то, что нужные мне предметы я хорошо выучила ещё к школьным экзаменам, так что сейчас просто повторяю материал — с учётом того, что я не дома, находить время для занятий непросто.

Я ведь в каком-то из писем упоминала, что собираюсь в небольшую поездку? И я действительно смогла вырваться; так что на случай, если вы всё же решите принять моё предложение встретиться, ниже привожу координаты трансгрессии. Я уже поняла, что в Москву не заманю вас, но, быть может, вы соблазнитесь Балтийским морем?

Где вы сами сейчас? Вы писали, что после выдачи аттестатов собираетесь на несколько дней к другу. Надеюсь, вы правда поехали — диагноз «навязанное самому себе одиночество» я вам, кажется, уже ставила; вы даже, насколько помню, не слишком-то его отрицали. Так что желаю вам замечательно провести время с другом…

— Так-так! Судя по всему, пришла, наконец, весточка от твоей очаровательной подруги по переписке?

Александр поспешил спрятать улыбку и поднял голову, встретился взглядом с вошедшим в комнату Штефаном. Тот смотрел на него слегка иронично, но при этом казался более чем довольным чем-то.

— Чему ты так рад? — поинтересовался Александр, надеясь перевести тему. — Твой отец дал ответ на твою просьбу?

Однако Баумер покачал головой.

— Нет, он ещё думает. А радуюсь я тому, что мой друг впервые за почти неделю пребывания в моём доме выглядит довольным.

Хоть это и было произнесено без явного укора, Александр всё равно поспешил сказать:

— Штефан, я благодарен тебе за приглашение…

— Просто общение со мной не идёт ни в какое сравнение с перепиской с русской красоткой. Я понимаю, — дружелюбно закончил за него Штефан. Его удивительной чертой было не обижаться практически ни на что и толерантно относиться к большинству людей, принимая все их заморочки; исключение составляли разве что идиоты и фанатики, но их Баумер старался попросту игнорировать.

— И всё же, — продолжил Штефан, видя, что Александр молчит, — было бы, мне кажется, честно, если бы ты рассказал мне о ней хоть что-то. Потому что странно, что я, твой лучший друг, понятия не имею даже как эту девушку зовут, в то время как твой недруг в лице Винтерхальтера, как я понял, более чем о ней осведомлён.

— Не моя вина, что тебя, в отличие от Винтерхальтера, не было на Буяне, — отмахнулся Александр. И вдруг поймал себя на мысли, что познакомились они с Марией, по сути, как раз из-за Фридриха, но тут же отбросил её и предпочёл забыть.

И всё же Штефан продолжал смотреть на него очень настойчиво, поэтому Александр вынужден был сдаться:

— Её зовут Мария Ровинская. Она маглорождённая, но при этом, исходя из результатов чемпионата, лучший молодой зельевар этого года.

— Не только пишет захватывающие письма, но ещё и в науке умная? — Штефан одобрительно хмыкнул. — Если она вдобавок хорошенькая, не понимаю, почему ты всё ещё здесь, а не у неё в Москве, Петербурге, Воронеже — откуда она?

— Потому что не могу сейчас… отвлекаться, — ответил Александр. — Мне нужно поступить на службу, Штефан, а кроме того внимания требуют домашние дела.

Баумер, до того слушавший его со снисходительным видом, будто считал сказанное пустыми отговорками, посерьёзнел.

— Ты получал вести из дома в последнее время?

— Нет, и это меня обнадёживает — значит, ничего серьёзного не произошло.

Кивнув с пониманием и, стоит отметить, облегчением, Штефан заметил:

— Ты не останешься здесь дольше, верно?

— Как раз собирался сказать тебе, что уезжаю завтра. Пришла пора вернуться домой и заняться бумагами для Министерства.

— Ну да, — откликнулся Штефан рассеянно, продолжая смотреть на него озабоченно. — Послушай, Александр, если вдруг понадобится что-то…

— Знаю, — остановил его Штайнер. — Спасибо, Штефан.

На несколько секунд повисло молчание, а затем Баумер выдавил из себя нарочито бодрую улыбку и сказал:

— Ладно, кажется, мне стоит оставить тебя наедине с письмом. Во сколько ты завтра собираешься отправиться?

— С самого утра, я думаю, — прикинув, ответил Александр. — Нужно многое успеть.

— Тогда позавтракаем вместе? — предложил Штефан и положил руку на дверную ручку. — Думаю, мы не увидимся какое-то время. Особенно если отец ответит согласием и выдаст мне денег на кругосветное путешествие.

— Да, разумеется, — согласился Александр. Он правда желал другу исполнения давней мечты посмотреть мир, но в то же время душу точил нехороший червь осознания, что очень не хочется оставаться в одиночестве.

Как удивительно; до поездки на Буян, до знакомства с той пёстрой, но такой дружной компанией русских ребят, он не задумывался о том, что на самом-то деле одинок. Его единственным другом был Штефан, но и то в их приятельстве было что-то неправильное, не было равнозначности — Александр всегда был куда более закрытым человеком, и это накладывало отпечаток. Временами он вовсе удивлялся, почему Штефан, общительный и легко сходящийся практически с любым, человек, чья семья никогда не принадлежала ни к сторонникам, ни к противникам доминирования чистокровных, оставалась нейтральной при любом раскладе сил, вовсе стал приятельствовать с ним. Баумер никогда не был интриганом, поэтому в рамках Дурмстранга, где всё, как казалось порой, делалось с умыслом, его бескорыстная дружба была чем-то странным — для их среды. Для обычных людей — наверное, нормальной.

Раньше Александр в самом деле об этом почти не задумывался. Принимал всё, как данность, сосредотачиваясь на учёбе, на идеях. Но вот теперь почему-то мир предстал в других красках, другие вещи обращали на себя внимание: люди, отношения, искренность. Наверное, отчасти в этом была вина — или заслуга? — Марии.

Штефан уже ушёл, и Александр вернулся к чтению письма.

…Так что желаю вам замечательно провести время с другом.

С моими же друзьями, к сожалению, не всё хорошо — это ещё одна причина того, что некоторое время мне было сложно взяться за перо.

Как Коля вам, полагаю, писал (я удивилась, узнав, что вы и с ним поддерживаете контакт, но удивилась приятно), Константин Аркадьевич взял его помощником, как и предполагалось, но сразу же отправил на семейные рудники в Якутию — вместе с управляющим следить за добычей золота. Коля делает вид, что всё в порядке… но все мы понимаем, что это его наказание, и вызвано оно признанием Оксаны. Она ведь, глупая, сказала отцу, что любит Колю, и даже поставила ультиматум: пойдёт замуж только за него, ни за кого больше. По этому поводу была… дискуссия на повышенных тонах. В итоге, правда, легче не стало никому: Колю услали в Якутию якобы ради проверки, чего он стоит, на деле же чтобы убрать из Москвы, а Оксана в расстройстве и обиде на отца уехала к подругам в Крым и пока не обещает вернуться. Ну а я… как друг я хочу поддержать Оксану и Колю, но не могу не понять Константина Аркадьевича: он желает Оксане блага и хочет быть уверен, что она не совершит ошибки с замужеством. Всё-таки у Коли спорная семья, а Мелеховы держатся старых традиций и хранят репутацию древнего знатного рода. Одни из немногих, кто в нашем сложном обществе может себе подобное позволить.

Вот вы сейчас, наверное, гадаете, зачем я всё это вам пишу — и правильно делаете, признаться. Простите мне многословность; неделя была очень тяжёлой, полной событий, и очень хочется поделиться переживаниями. А вы всегда правда слушаете.

Наверное, на этом мне стоит закончить письмо. Ниже приписываю адрес, по которому вы сможете найти меня до конца этой недели. Очень надеюсь на встречу.

Искренне ваша,

Мария

* * *

Приятная расслабленность, владевшая им после письма Марии и разговора со Штефаном во время завтрака, испарилась, едва Александр переступил порог фамильного имения. Она сменилась низким, недостойным, но возникающим всякий раз при возвращении сюда чувством: смесью горечи, отвращения, робкой надежды и смиренного понимания, что лучше за время его отсутствия здесь точно не стало, наоборот — скорее всего дела только ухудшились. В последние годы только так и бывало.

Старый загородный особняк, доставшийся ему в наследство больше от тех поколений Штайнеров, что фанатично почитали свою чистую кровь, чем от отца, почти не жившего здесь после того, как сбежал из родительского дома и поступил на службу Гриндевальду, встретил Александра как всегда напряжённой тишиной, неистребимой пылью, медленно скользящей в лучах света, падающего через окна, и запахом древности, заброшенности, необжитости. «Эльфы что, бросили работу?» — мрачно подумал Александр и, оставив чемодан в холле, прошёл сперва на кухню — пора было напомнить домовикам, что у них есть кое-какие обязанности в этом доме.

На кухне, однако, он обнаружил только фрау Бек, старую сиделку матери. Та собственноручно — «Почему не отдала это дело эльфам?» — лепила пирожки и была так увлечена делом, что не слышала шагов, лишь на сухое покашливание вскрикнула и обернулась.

— Ох!.. Герр Александр, это вы! — она прижала руку, перепачканную в муке, к необъятной груди, измазав платье. — Я испугалась, думала, фрау Астрид бродит… Наконец-то вы вернулись!

— Почему вы работаете на кухне, фрау Бек? — строго спросил Александр. — Вы должны быть подле моей матери. Где домовики?

Сиделка вздохнула.

— Старушка Заза умерла весной, а Фаби хозяйка… ну, понимаете, она была тогда не в себе… она дала ему вольную. Он, бедняжка, так расстроился, просился обратно, но хозяйка прогнала его метлой; он в тот же день утопился в реке. С тех пор справляюсь сама.

У Александра ёкнуло сердце.

— Давно?

— Недели три, господин.

— Почему не написали мне?

— Так вы ведь были заняты, выпускные экзамены — дело серьёзное, — открыто сказала фрау Бек. — Фрау Астрид сама попросила не отвлекать вас, когда приходила в себя; сказала, что мы с ней проживём и без эльфов… — она, конечно, заметила, как помрачнел Александр от её слов. — Ах, не переживайте! Мы действительно хорошо справлялись!

«Из этих трёх недель одну я должен был уже быть здесь, — Александр плотно сжал губы. — Дурак, эгоистичный дурак!..»

— В следующий раз пишите мне в такой ситуации немедля, — приказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал от злости на самого себя, — несмотря на то, что говорит моя мать. Она не ведает, что лучше для неё самой.

— Как скажете, — кротко согласилась фрау Бек.

— Я немедленно отправляюсь в Берлин за новым эльфом.

— Быть может, хотя бы покушаете? — фрау Бек выразительно покосилась на пылающую печь, из которой доносились приятные ароматы домашней еды.

Однако Александр уверенно покачал головой и вышел.

Он вернулся пару часов спустя, приведя в дом молодую домовуху по имени Ода; та удивлённо хлопала большими глазами, вертела головой по сторонам и всё норовила ухватиться за плащ Александра, но он этого ей не позволял. Фрау Бек он обнаружил на этот раз в прачечной («Я всего только хотела приготовить вашу постель, герр Александр!»), передал эльфу в её ведение и, приказав после инструктажа сразу же самой отправиться к фрау Штайнер, заперся в своей комнате — он пока ещё не был готов встретиться с матерью.

До позднего вечера Александр был занят тем, что разбирал почту, которую его мать, конечно же, не просматривала. Корреспонденции было немного, по большей части — вежливые приглашения на какие-то торжества от дальних родственников или знакомых, ничего достойного внимания. После он сам написал пару писем, над которыми пришлось как следует поразмыслить — всё-таки когда пишешь сотрудникам Министерства, в частности начальнику Управления правопорядка, необходимо подбирать слова.

На следующий день ещё до обеда пришёл ответ из Министерства — герр Розенберг, глава Управления, выразил готовность рассмотреть его кандидатуру и предложил встретиться после выходных для личной беседы, по результатам которой станет понятно, допустят ли Александра до дальнейших проверок. Это обнадёжило Александра, и он, понимая, что пока больше ничего не может сделать, кроме как ждать и морально готовиться к понедельнику и собеседованию, устроился в гостиной с книгой. Однако не прошло и нескольких минут, как в комнату тихой тенью проскользнула мать. Александр заметил движение и тут же напрягся, поднялся с места.

— Матушка.

— Алекс. Поздравляю с концом школы. Как у тебя дела? Почему не заходил ко мне?

Интонаций в её голосе не было, и предложения сливались в единую монотонную фразу.

— Я был занят письмами, — пояснил Александр; подойдя ближе, он придержал мать за локоть, подвёл к креслу и аккуратно усадил в него. — Обеспечиваю себе место в Управлении правопорядка. Полагаю, с моими боевыми навыками и высшими баллами по всем экзаменам я могу рассчитывать на него.

Мать слабо улыбнулась ему — жалкая тень прежней улыбки.

— Я уверена, у тебя всё по…

Она замерла на середине слова — застыла, как изваяние. Состояния кататонии не были для неё редкостью, и хотя звать её сейчас было совершенно бесполезно, Александр не смог удержаться:

— Матушка?

Конечно же, мать никак не отреагировала на него — она смотрела куда-то мимо, на светильник, кажется, но вернее было бы сказать, что сквозь него. Лицо матери замерло безо всякого выражения бледно-восковой маской.

Александр устало потёр глаза. Его мать была некогда сильной женщиной, не побоявшейся пойти против семьи и выйти замуж за Герхарда Штайнера, тогда уже начавшего делать успехи под началом Гриндевальда; она даже участвовала в акциях, но вскоре была отстранена от них заботами молодого супруга. В семейном альбоме сохранилась колдография, где Астрид стоит прямо за плечом мужа, когда тот, только что ставший адъютантом Гриндевальда, с удовольствием и почтением жмёт ему руку. Мать и сама в тот момент светилась счастьем и гордостью — они стали так близки к своему лидеру и готовы были приложить все силы, чтобы его правое дело восторжествовало в Европе.

Нервная болезнь, начавшая развиваться после гибели мужа, а также, как полагали целители, в качестве последствия Тёмного проклятия, жертвой которого она стала ещё в молодости, состарили Астрид раньше времени, превратила из человека в создание, временами не осознающее даже, где находится, с кем говорит, кем является…

— …лучится, — вдруг закончила мать фразу, будто бы и не прерывалась вовсе. — Ты умеешь добиваться своего, как и твой отец.

— Да, — прошептал Александр, опустив голову. Он никак не мог взять себя в руки, горечь душила.

Его плеча осторожно, несмело коснулись подрагивающие пальцы.

— Что-то не так? — спросила мать тихо. — Ты грустный… Что с тобой?

— Я не могу, — прошептал он. — Не могу видеть вас такой…

— Какой «такой»? — непонимающе уточнила она. Александр поднял взгляд — и увидел то, чего боялся из всех проявлений её болезни больше всего, больше даже, чем буйств. — И… подожди, где я? Я… кажется, я не помню своего имени… Ты знаешь, кто я?

— Моя мать, — упавшим голосом ответил он и встал, отступил к двери.

— Нет, не может этого быть, — возразила Астрид, но уже разговаривая скорее с собой, нежели с ним. — У меня нет детей, я уверена… Где я?!..

— Фрау Бек! — выйдя в коридор и закрыв дверь, рявкнул Александр. Сиделка вскоре прибежала, запыхавшаяся, придерживая юбки. — Почему вы не с моей матерью?

Фрау Бек залепетала:

— Я отлучилась всего-то ненадолго, хотела проверить, как домовушка справляется с обедом…

— Вам было сказано не покидать её, — отчеканил он, яростно блестя глазами. — Оставьте хозяйство эльфу и займитесь исполнением своих прямых обязанностей.

— Д-да, конечно, простите, герр Александр…

Не слушая её бормотание, юноша быстро сошёл, почти сбежал вниз по лестнице. У него не было сил оставаться в этом доме.

В глубине парка была площадка, оборудованная для боевых тренировок. Там Александр, выхватив палочку и подняв щит, взрывными чарами уничтожил заменяемые мишени, а после в порыве выпустил несколько огненных волн, прокатившихся по пространству, поднимаясь едва ли не выше деревьев…

Когда иссяк запал, а гнев и боль пошли на убыль, Александр медленно двинулся через площадку — камень под ногами был почерневшим, воздух вокруг раскалённым облаком обжигал кожу, — добрёл до старого дуба и сел на траву под его кроной, прислонился спиной к шершавой коре. Всё ещё крепко сжимая волшебную палочку, он зажмурился, свободной рукой потёр глаза, в которых щипало.

Он ненавидел приезды домой, угрюмую тишину поместья и то, как слабо в нём теплится жизнь. «С каждым разом матери всё хуже, — подумал он. — Целители прогнозировали, что крайние состояния её болезни со временем начнут ярче проявлять себя — и кажется, как раз это и происходит вслед за учащающимися провалами в памяти. А следом…» О том, что будет следом, Александр не хотел думать.

В раскидистой кроне дерева заливались птицы, слишком глупые, чтобы понять, что прилетели со своими песнями не в то место — здесь они не найдут благодарных слушателей. Ветер шумел листьями, шуршала трава, а солнце словно в насмешку было ослепительно ярким, его не скрывало ни единое облачко.

Александр поймал себя на сравнении, что это место воздействует на него не хуже дементоров: уничтожает радость, саму надежду на то, что что-то хорошее ещё может произойти. А всё из-за осознания, что как бы юноша ни старался, он не в силах ничего изменить: ни вернуть отца, ни исцелить мать, ни наполнить жизнью этот отвратительный дом, пропитанный насквозь унынием, безысходностью, скорбью.

Вырваться отсюда хотелось отчаянно. Но мог ли он позволить себе подобную роскошь?..

Отбросив мысли о побеге, он поднялся, отряхнулся от приставшей травы и неспешно вернулся к дому. На пороге его ждала фрау Бек.

— Герр Александр, погодите, — она загородила от него дверь. — Вашей матушке я дала лекарства, она будет спать ещё много часов.

— И? — нетерпеливо произнёс он, когда сиделка замолчала.

— Может быть, вы хотите пока отъехать из дома? — фрау Бек посмотрела на него почти с настойчивостью. — Повидайтесь с друзьями, проведите время хорошо. Вам это нужно.

Александр вздохнул. Значит, скрыть свои чувства у него не получилось.

— Я и так отсутствовал слишком долго, фрау Бек.

— Сейчас хозяйке всё равно, здесь вы или где-то ещё, — серьёзно сказала сиделка. — Вы будете нужны ей, когда она проснётся. А для этого вам самому пригодятся душевные силы. Мой вам совет, отправьтесь сейчас туда, где сможете набраться их.

Это больше не был разговор прислуги с хозяином дома. Сейчас старая, умудрённая опытом женщина говорила с юношей, у которого душа истерзана в клочья.

— Вы уверены, что моя помощь не нужна? — тихо спросил Александр.

— До вечера — точно нет, — покачала головой фрау Бек. — Возвращайтесь к ужину, Ода сегодня готовит баранье жаркое.

Александр посмотрел на неё, впервые за годы — не отводя глаз секунду спустя. С удивлением заметил, как много морщин появилось на добром лице, какими серыми стали когда-то густо-чёрные ресницы, сколько усталости накопилось в мутно-голубых глазах.

— Спасибо, — произнёс он. — Сегодня я отлучусь, а завтра дам выходной вам. Полагаю, у вас давно уже не было отдыха.

Фрау Бек улыбнулась ему и скрылась в доме. Постояв на ступеньке ещё немного, Александр опустил руку в карман и вынул аккуратно сложенное в несколько раз письмо, чтобы уточнить координаты трансгрессии.

«Если не сейчас, то, наверное, никогда», — подумал он и, закрыв глаза, раскрутился на месте.

Спустя мгновение неприятного перемещения он поднял веки и тут же едва не зажмурился снова — прямо в глаза ударил лучик солнца, отражённый в зеркале. Шагнув вбок и осмотревшись, Александр с удивлением обнаружил себя в просторной деревянной беседке, на одном из столбиков которой и висело зеркальце вроде тех, что обычно использовались для связи. Предположив, что в этом всём должен быть смысл, Александр подошёл и коснулся зеркала палочкой.

— Мария Ровинская.

Отражение зарябило, но картинка оставалась нечёткой достаточно долго, больше минуты. Когда Александр уже почти готов был отнять палочку, в зеркале появилось лицо Марии.

— Александр! — она расцвела улыбкой. — Вы всё же пришли… Никуда не уходите, я сейчас!

Она прервала связь, и Штайнер вернул волшебную палочку в держатель, невольно улыбаясь себе.

Ожидая, он принялся осматриваться. Никогда прежде не бывав в этих местах, Александр и не знал, что балтийское побережье так прекрасно; беседка стояла на пригорке за полосой ослепительно белого песка, отделявшего сосновый лес от моря. По берегу прогуливались люди в магловской одежде, однако никто из них в сторону беседки не смотрел — по всей видимости, она скрыта чарами. С левой стороны от пригорка за деревьями высились какие-то здания, но что именно это было, не представлялось возможным разобрать.

Подставив лицо солнцу и солёному ветру, Александр вздохнул полной грудью. Контраст зелени хвои, белизны песка и синевы воды захватывал, а смесь ароматов моря и сосен успокаивала, расслабляла. Лишь оставаясь совершенно один он позволял себе бросить на время попытки всегда быть собранным и спокойным.

А ведь сейчас на душе у него вовсе не было спокойно. Его будущее было не определено вплоть до получения ответа из Министерства, а вот средства семьи — не бесконечны. Сумма на счету в Гринготтсе таяла, уносимая расходами на лекарства матери, на содержание немаленького поместья, на учёбу самого Александра — и это при том, что уже много лет притока денег в семью не было. И это положение, как глава семьи, Александр должен был исправить — он не хотел, чтобы следующие поколения Штайнеров жили в нищете.

А ещё была мать, нуждавшаяся в заботе, защите, уходе. У юноши сжалось сердце, когда он подумал, как малодушно избегал её столько времени, а сегодня, впервые заговорив, не выдержал, сбежал — какой он после этого сын?..

К счастью, его размышления прервало появление Марии — она взбежала по тропинке на вершину пригорка, влетела в беседку подобно порыву летнего ветра.

— Здравствуйте! — радостно поздоровалась она и, сделав шаг, как-то неловко дёрнула руками, но в конце концов просто ими взмахнула. — Очень рада видеть вас!

— Взаимно, Мария, — Александр улыбнулся, хотя и подозревал, что получилось не слишком весело. Девушка, конечно, это заметила.

— Всё хорошо? — с участием спросила она. — Вы выглядите расстроенным.

— Ничего особенного, не тревожьтесь, — покачал головой Штайнер и спросил, чтобы отвести тему от себя и своих проблем: — Где мы? Насколько я могу судить, те здания, что видны за соснами — вовсе не дача Мелеховых.

— Нет, конечно, — ответила Мария, глядя на него по-прежнему озабоченно. — Это санаторий «Балтийское взморье». Здесь проходят лечение преимущественно ветераны войны, как волшебники, так и маглы.

— Ах вот как… — скривившись, юноша по-новому посмотрел вокруг себя.

— Не делайте такое лицо, — строго сказала Мария. — Я знаю, что вы и люди, находящиеся здесь, являетесь идейными оппонентами, но права смотреть на них с презрением это вам не даёт. Они, как и ваш отец, бились за то, что считали правильным.

— Как скажете, — отчеканил Александр. — Хотя и не понимаю, зачем вы вовсе пригласили меня в это место.

— Затем, — ответила Мария, глядя ему в глаза, — чтобы вы, наконец, поняли истину, которую знаю я: нельзя судить о людях предвзято, особенно из-за того, каких идей они придерживаются. Знаете, я подрабатываю здесь, в санатории, уже не первое лето и за это время видела столько трагедий и разбитых судеб… но в то же время — столько хорошего, веры в лучшее у людей, которые, казалось бы, после всего случившегося с ними должны были обозлиться на мир. Вот сейчас, к примеру, одна из наших пациенток — пожилая ведьма, которая в войну была артефактором при штабе. На неё напал специально натравленный оборотень, вышедший на охоту без луны, когда София Николаевна проводила испытания в лесу. Александр, он изодрал ей лицо в клочья, чуть не убил — но это вовсе не помешало ей воспитать сына и родившуюся уже после войны дочь. А муж Софьи Николаевны приезжает к ней каждые выходные, непременно с цветами, и они долго-долго гуляют по берегу, держась за руки… Это так красиво и чудесно, что просто не передать словами! Я счастлива, что могу видеть это, и так бы хотела, чтобы больше людей могло замечать подобные вещи, просто наслаждаться моментами жизни, красотой природы, общением с близкими и любимыми, а не думать вечно о старых семейных обидах, не точить зубы друг на друга просто потому что когда-то их отцы и деды воевали по разные стороны баррикад!

Она замолчала, раскрасневшаяся, со сверкающим взглядом.

— Стало быть, — произнёс Александр, — вы выманили меня сюда, чтобы навязать своё виденье мира?

— Вовсе нет! — горячо возразила Мария. — Я всего лишь хочу помочь вам…

— Чем же именно? — перебил Александр с растущим раздражением. — Тем, что попытаетесь разрушить мои убеждения?

— А разве эти убеждения ваши собственные? Они принадлежат ведь вашему отцу, не вам!

Этот выпад был настолько отвратителен, что Александр даже не стал пробовать отвечать. Мрачно взглянув на девушку, он процедил:

— На Буяне вы заявили, что и я, и Винтерхальтер, живём в собственных придуманных мирах. И знаете что? Вы точно такая же: свято верите в то, что каждому «нуждающемуся» сможете помочь, каждого сбившегося на ваш взгляд с пути вернёте на дорогу праведную, а слепцу раскроете глаза на то, что все люди, на самом-то деле, — друзья. Так вот, Мария: мне не нужна ваша помощь в том, чтобы решить, как мне жить и во что верить.

Она чуть приоткрыла рот, словно хотела что-то сказать, но голос подвёл. Затем прошептала:

— Если я так плоха… Зачем вы вовсе прибыли сюда?

— Вы так настаивали на встрече, и я имел неосторожность подумать… — Александр осёкся и почти со злостью махнул рукой. — Забудьте. Auf Wiedersehen, fräulein.

Он трансгрессировал, не слушая её окликов.

* * *

Дома всё было только хуже. По вечер мать проснулась, но не вернулась в сознание, как бывало обычно — вместо этого она зашлась в припадке, кричала и едва не покалечила себя.

Так продолжалось и на следующий день, и в воскресенье. Астрид просыпалась, лежала какое-то время спокойно, бездумно глядя в пространство, затем принималась плакать: вначале тихо, постепенно всё безудержнее, навзрыд. Под конец она заходилась в истерике, царапала себя, рвала волосы, крича что-то бессвязное, пыталась дотянуться до чего-нибудь острого или тяжёлого, пока её не накачивали новой дозой мощного успокоительного — единственного, что ещё действовало на неё, — от которой она засыпала, только чтобы несколько часов спустя проснуться вновь.

Пару раз во время таких передышек фрау Бек, измученная физически и душевно донельзя, робко предлагала Александру вызвать целителя, но он неизменно отказывался, говоря, что они справятся сами, беспокойные дни у матери скоро пройдут… На самом же деле он просто знал: если целитель осмотрит её сейчас, то непременно заберёт в госпиталь, поместит в психиатрию, где мать проведёт остаток жизни. Но Александр этого не хотел — как сильно он этого не желал!..

— Герр Александр, ну полно, — проговорила фрау Бек в воскресенье ближе к полудню. Они только-только успокоили Астрид и теперь пили чай на кухне; юноша пытался заставить себя съесть хоть что-нибудь, но без особого успеха. — Мы только мучаем и себя, и её. Нужно звать целителя.

Глядя лишь в чашку, Александр помотал головой. Он не может отдать мать, не может лишиться последнего родного человека.

Из холла через коридор и открытую кухонную дверь негромко донёсся стук. Эльфа, суетившаяся на кухне, тут же бросилась открывать, предварительно скосившись на хозяина, словно ожидала подсказки. Но Александр не собирался ничего говорить, или делать, или вообще двигаться — до того момента, когда матери вновь понадобится помощь… помощь, заключающаяся в том, чтобы не дать ей в припадке убить себя. Всё остальное было неважно.

«Но завтра ведь собеседование в Управлении», — напомнила та часть, что была ещё способна рационально мыслить.

«Я нужен матери», — ответил сам себе Александр.

Входная дверь хлопнула, закрываясь, и по паркету в коридоре застучали каблуки. Фрау Бек удивлённо вскинула брови и поднялась со стула как раз в тот момент, когда в комнату вошла Мария. Александр покосился на неё, затем вновь опустил взгляд на чай.

— Что вы здесь делаете, фройляйн? — сухо осведомился он по-немецки.

— Мы с вами так нехорошо расстались, — проговорила она растерянно, уставившись на него. — Я хотела поговорить… Боже мой, Александр, вы так бледны! Вы в последние сутки хоть спали?

— Урывками, — сказала сиделка, видя, что Штайнер не собирается отвечать. — Матушка господина…

— Фрау Бек, быть может, вам лучше подняться наверх? — прервал её Александр.

— Как скажете, — отозвалась старуха и вышла вместе со смущённо теребившей уши Одой.

Когда они остались одни, Мария опустилась на свободный стул рядом с Александром, повернулась к нему лицом.

— Прошу вас, расскажите, что вас гнетёт.

Он усмехнулся, горько, надтреснуто — и совершенно неожиданно рассказал ей всё про свою семью. Куда-то девалась вся злость на эту девушку, на её попытки навязать свою философию — остались лишь её сострадающий взгляд и её голос, её глубокий и тихий голос, и именно он отпечатывался в памяти лучше всего. Александр знал, испытывал иррациональную уверенность, что и спустя десятки лет его не забудет.

— Вы как-то спрашивали меня, Мария, почему я держусь идеи «Общего блага», — произнёс Александр в конце. — Часть причины в том, что я понимаю: если я откажусь от неё, то всё это: смерть отца, болезнь матери, упадок рода — будет напрасным. Я не могу… не имею права закрыть глаза на все жертвы.

Он посмотрел на Марию, ожидая реакции, ожидая её приговора. Однако она глядела на очаг, сейчас холодный.

— Какой груз, — прошептала Мария, и сочувствие в её голосе было столь искреннее, что вовсе не задевало гордость Александра. — И вы сами так строги к себе, столько на себя берёте…

Он покачал головой.

— Я должен быть строг. Ошибки в моём положении недопустимы, каждая может стать роковой.

— Но если вы всегда будете так напряжены, вы сломаетесь, — сказала Мария с убеждённостью. — Вы должны отпускать проблемы хоть на время, должны научиться.

— Это невозможно.

— Возможно! — возразила Мария и порывисто накрыла его руку, всё ещё сжимавшую чашку, своей. — Я докажу это вам!.. Но сначала, молю, поспите — вы выглядите совсем больным. В это время я помогу фрау Бек с вашей матушкой.

— Имею ли я право отнимать вас у пациентов санатория? — спросил Александр, стараясь говорить без иронии. Получилось равнодушно.

— Определённо, — кивнула Мария серьёзно. — Потому что в санатории помимо меня много неравнодушных, а вот у вас нет практически никого.

Слабая усмешка тронула губы юноши. Не думая о том, что делает, он взял руку Марии в свою, легко погладил большим пальцем тыльную сторону её ладони. Глядя на это, Мария улыбнулась, а затем придвинулась ближе и обняла Александра, свободной рукой зарылась в его растрёпанные волосы.

— Ты не одинок, — прошептала она ему на ухо. — Я с тобой.

Загрузка...